Текст книги "История частной жизни. Том 4: от Великой французской революции до I Мировой войны"

Автор книги: Филипп Арьес

Все радости жизни рабочий получал от женщин из своего окружения, но эти женщины должны были обладать другими качествами, нежели представительницы буржуазного общества, от которых в первую очередь требовалось быть хорошими «хозяйками дома». Супруги и матери из рабочей среды должны были прежде всего иметь практические навыки ведения хозяйства. Об этом писали два крупных политических теоретика, Фрэнсис Плейс и Уильям Коббет.

Фрэнсис Плейс, родившийся в 1771 году, был учеником в мастерской по пошиву кожаных штанов; в дальнейшем он стал успешным портным. Всю свою жизнь он прожил в Лондоне, в конце XVIII века примкнул к радикальным кругам, был секретарем Лондонского корреспондентского общества[27]27
  Лондонское корреспондентское общество – одна из первых английских рабочих организаций, созданная в 1792 году.


[Закрыть] и сыграл важную роль в реформе профсоюзов 1820 года. Позже он стал ярым последователем Иеремии Бентама и, накопив состояние и отойдя от дел, смог посвятить себя проведению реформ. В юности он познал настоящую бедность и разделял все тяготы жизни ремесленников. По мысли Плейса, женщина в то время играла строго отведенную ей роль. Например, его жена помогала ему каждый раз, когда это было необходимо. Однако он мечтал о фундаментальных переменах в нравах и морали рабочего класса; в автобиографии он с удовольствием описывал улучшения, наступившие в жизни бедняков. Так, он отмечал исчезновение популярных в годы его детства уличных игр, которые имели неприкрытый сексуальный подтекст; он осуждал склонность рабочих к пьянству, которое влекло за собой пренебрежение к семьям, – перед его глазами был пример собственного отца.

Задолго до того, как об этом было сказано в переписи населения, Плейс утверждал, что каждый должен стремиться иметь «свой собственный дом». По его мнению, «ничто так не ведет к деградации отношений между супругами, как то, что вся семья должна есть, пить, спать, а женщина к тому же–готовить еду, стирать, гладить и выполнять всю прочую домашнюю работу в том же помещении, где ее муж работает». Он был в восторге, когда его семья переехала в новый дом с маленькой задней комнаткой, где он мог работать. «Моя жена могла теперь держать дом в порядке, и ничего, кроме выгоды, это нам не принесло. Ей не приходилось больше заниматься ребенком в моем присущствии. Я больше не принимал участия в разведении огня, стирке, глажке и уборке, а также в приготовлении обеда».

В юности Плейс был отдан отцом в подмастерья, а его жена, не имея никакой квалификации, работала служанкой. Когда он смог найти работу, то начал получать гораздо больше, чем она, тем не менее жена ему помогала, заканчивала начатую им работу по шитью брюк, одновременно занимаясь домом и детьми. Всю свою жизнь он тянулся к знаниям, читал, размышлял, писал. По мере роста доходов он стал покупать книги и познакомился со многими известными интеллектуалами, хотя социальная рознь между ними до конца преодолена не была. Бентам и Милль поддержали его в намерении написать автобиографию, чтобы продемонстрировать, как рабочий, выходец из самой неблагоприятной среды, смог достичь процветания и мудрости.

Эволюция его жены шла другим путем. Она стала отличной портнихой и модисткой, способной «с первого взгляда уловить модную тенденцию и адаптировать ее под себя». По словам ее мужа, она осталась простой женщиной, радовавшейся тому, что все ее считали хорошей хозяйкой дома, прекрасной супругой и матерью, и не мечтала выйти за рамки своего положения. Если для мужчин Плейс видел возможности получить образование, отказаться от распущенности и стать уважаемыми людьми, то женщинам, по его мысли, достаточно было стать хорошими супругами и матерями.

Журналист и писатель Уильям Коббет, который, по мнению Э. П. Томпсона[28]28
  Эдвард Палмер Томпсон (1924–1993) – английский историк, публицист, активист пацифистских кампаний, теоретик социализма.


[Закрыть], оказал наибольшее влияние на радикализм начала XIX века, выражал схожие взгляды на мужскую и женскую сферы. Томпсон выдвигает мысль, что Коббет создал радикальную культуру 1820‑х годов «не потому, что его идеи были необыкновенно хороши, но потому, что он нашел тон, стиль, аргументы, убедившие и ткача, и школьного учителя, и корабельного плотника. Несмотря на различия в нуждах и чаяниях всех этих людей, ему удалось привести их к консенсусу». Но радикальный консенсус Коббета по–прежнему отводил женщине место дома. Он был безусловным адептом семейной жизни и того, что он считал моделью правильно устроенного дома. Счастливые семьи, говорил Коббет, – основа общества. Создавая «Экономику сельского дома», он надеялся возродить домашнюю и семейную деятельность; идеализировал прошлое и призывал вернуться к старинным идеям, которые считал весьма живучими; предлагал осовременить патриархальные структуры. Коббет также рекомендовал варить пиво дома не потому, что так выходило дешевле, но потому, что благодаря домашнему пивоварению муж будет проводить вечера дома, а не в кабаке. Женщина, не умеющая печь хлеб, писал Коббет, «не заслуживает доверия», является «обузой для сообщества». Он уверял отцов, что лучший способ удачно выдать дочерей замуж–это научить их всем премудростям ведения домашнего хозяйства, чтобы они были «умелыми, ловкими и активными во всех делах по содержанию семьи». «Ямочек на розовых щечках недостаточно» – надо еще уметь печь хлеб и варить пиво, снимать сливки с молока и сбивать масло, только это сделает женщину «достойной уважения». Какая картина может быть более угодной Господу, чем «труженик, вернувшийся домой зимним вечером после тяжких трудов, сидящий у очага с женой и детьми и слушающий, как завывает ветер и дождь стучит по крыше»?

Новые идеи о женской эмансипации, выдвигавшиеся некоторыми буржуазными деятелями, вызывали у Коббета лишь презрение. Он ненавидел претензии всех этих фермерских жен, которые превращали большую комнату в своем доме в салон, ставили туда рояль и учили дочерей делать реверансы и строить глазки. Он настаивал на том, чтобы жена фермера по–прежнему доила коров, заботилась о батраках и готовила для них еду, как полагается. Однако он не требовал полного возврата к прошлому, поскольку выступал за расширение прав рабочих. Они должны получать столько, чтобы их семьи жили не в роскоши, но в достатке; они должны иметь право свободно думать, читать то, что им хочется, и говорить то, что думают. И главное – они должны иметь право голоса, потому что в основе выборной власти должна лежать не собственность, но честный труд и компетентность. Как глава семьи, мужчина вправе ожидать послушания от жены и детей и защищать тех, кто зависит от него материально и юридически. Мужчина должен нести ответственность за жену, потому что, по мысли Коббета, «ей не дано природой отвечать за себя, это нарушило бы гармонию и процветание общества». Принятие женской пассивности и покорности, убежденность в том, что быть домашней хозяйкой предназначено женщине «природой» и что разделение сфер на мужскую и женскую – единственная основа социальной гармонии, идет из глубин рабочей культуры и выражает идеи определенных кругов рабочего класса.

Взгляды евангеликов и представителей определенных кругов рабочего класса на политику государства по вопросу о женском труде в 1840‑е годы совпадали. В 1830‑е годы мужчины признавались лицами ответственными, тогда как женщины оставались в тени. Были популярны идеи Плейса и Коббета о том, что мужчина должен зарабатывать столько, чтобы вся его семья могла существовать безбедно. Образ зарабатывающего мужчины и зависящей от него женщины прочно укоренился в буржуазных кругах и нашел отклик в среде рабочих. В результате профсоюзы выдвинули мысль о том, что заработок квалифицированного рабочего должен считаться заработком всей семьи. Однако стоит видеть в этом не безоговорочное принятие буржуазных идей, а скорее их адаптацию применительно к специфическому классовому идеалу.

Приведем только один пример. В 1840‑х годах буржуазия очень опасалась, что женщины начнут заниматься таким не свойственным им делом, как работа в шахтах. Устоялось мнение, что женщина из буржуазной среды, которая работает, чтобы заработать себе на жизнь, лишена женственности. В случае с работавшими женщинами из бедных слоев общества дело обстояло несколько иначе. Женщина могла иметь профессию, если только эта профессия являлась продолжением «естественной» роли женщины. В том, что служанка убирает дом, готовит и занимается детьми, не видели ничего зазорного. Профессии модистки или портнихи также считались подходящими, как и работа в сфере питания. Но отдельные профессии, которые практиковали женщины, считались абсолютно не свойственными их природе, в особенности если производственный процесс шел в смешанной среде: например работа под землей категорически отрицалась концепцией евангеликов. Комиссия, созданная для обследования детского труда в шахтах, была ошеломлена условиями, в которых работали женщины. Кроме всего прочего, они работали среди мужчин полуодетыми. Это был вызов общественной морали, угрожавший крахом рабочей семьи как таковой. По призыву евангеликов была начата кампания по запрету работы в забое для женщин.

Шахтеры поддержали запрет, однако по другим соображениям, нежели буржуазия. По словам некоего Джона, они не приняли суждений разных буржуазных деятелей типа Тременхира[29]29
  Хью Сеймур Тременхир (1804–1893) – английский ученый, юрист, инспектор школ и шахт.


[Закрыть], для которых это был «первый шаг на пути к улучшению домашних привычек и гарантия респектабельности семьи». Они отказывались строить свою семейную жизнь под диктовку буржуазных идеологов. Шахтеры имели право самостоятельно контролировать свои семьи. Они хотели, чтобы жизнь их жен и дочерей стала лучше, и отмечали, что их жены имеют такое же право не спускаться в шахту, а оставаться дома, как и жена владельца этой шахты. Жены шахтеров имели право на достойную жизнь вне шахты; шахтеры угрожали тем, кто продолжал эксплуатировать женщин нелегально. Однако у них был и другой повод требовать запрета женского труда на шахтах. Ассоциация шахтеров Великобритании и Ирландии была образована в 1842 году, за три дня до того, как вышел документ, запрещающий принуждать женщин, не достигших восемнадцатилетнего возраста, покидать забой. Как говорилось в газете Miner’s Advocate, профсоюз с самого начала резко выступал против работы женщин в шахтах. Женский труд в этой отрасли рассматривался как угроза, так как средний уровень оплаты снижался. У шахтеров были свои собственные поводы желать, чтобы их жены оставались дома. Женщины, не имевшие возможности проявить себя в публичной сфере, были побеждены. Они ненавидели условия, в которых вынуждены были работать, но при этом нуждались в деньгах. Их голоса не были услышаны, и в результате самых долгих дебатов 1840‑х годов государство, рабочие и буржуазные благотворительные организации окончательно признали мужчин кормильцами семей, а женщин – женами и матерями.

В 1820 году король Георг IV имел возможность на собственном опыте убедиться в приверженности могущественной английской буржуазии супружеской верности и семейным ценностям. Как же обстояло дело у аристократии и джентри? Добралась ли до высших слоев общества главная буржуазная идея – разделение полов? И Стоун, и Трамбах утверждают, что XVIII веке взгляды крупных землевладельцев на частную жизнь очень изменились, и Стоун полагает, что это произошло под влиянием идей верхушки торговой и финансовой буржуазии. Журналы типа The Spectator восхваляли новый стиль отношений в аристократической среде, основанный на разделении гендерных ролей. Это было подхвачено, пересмотрено и подредактировано евангеликами. Нарастающее влияние среднего класса в экономике, политике и социальной жизни имело еще одно последствие: аристократия и джентри начали перенимать стиль жизни фермеров, фабрикантов и коммерсантов. Как пишет Давидофф, «модель буржуазного поведения отныне существует наравне с кодексом чести аристократов и джентри, и слово „буржуазия" стало пониматься шире».

По словам Марка Жируара, к середине века произошло сближение высшей аристократии и верхушки буржуазии: «Высшие классы пересмотрели свой имидж, чтобы он стал более приемлемым для буржуазной морали. Их представители – искренне или, по крайней мере, внешне – стали более серьезными, более религиозными, начали более ответственно относиться к своей семейной жизни».

Буржуазная критика разложения аристократического общества достигла апогея в 1820–1840‑х годах; в дальнейшем, по мере того как аристократия и джентри начали воспринимать домашние ценности, то, что Жируар называл «моральным очагом», в центре которого находилась счастливая безмятежная семья, где практиковались совместная молитва, соблюдение воскресного ритуала и правил повседневной жизни, эта критика несколько смягчилась. Женщины, не допускавшиеся к участию в делах или в общественной жизни, царили в жизни частной, вырабатывали систему этикета: как вести себя в «обществе», как проводить «сезон». Они руководили «обществом» и стояли на его страже: именно они решали, кто может быть принят в «общество», а кого допускать не следует. Принцип был основан на связях: принимать у себя можно было лишь тех, кого знали лично. Социальная жизнь становилась более избирательной, более приватной и протекала в основном в богатых домах, куда допускались только люди одного с хозяевами круга. В этом взаимодействии решающую роль играли семья и близкие, благодаря которым можно было войти в круг избранных. Буржуазные дома, убежище жен и детей, куда мужчины возвращались отдохнуть от дел, выполняли несколько иную функцию в эксклюзивном мире «светского общества».

Озабоченность аристократии и джентри интимностью и изоляцией проявляется в строительстве и реконструкции их домов. На виллах буржуазии прислугу селили в верхнем этаже; в загородных домах была возможность сделать так, чтобы слуги были совсем незаметны – они пользовались служебной лестницей. Стали предъявлять требования к этажам, на которых жили слуги. Больше не могло идти и речи об их проживании в общем помещении; в каждой комнате было не больше двух жильцов.

У детей была своя спальня по соседству с родительской. Повсюду появлялись детские комнаты, описанные Лаудоном. Во многих домах одно крыло отводилось семье хозяев, в котором была спальня родителей, детская и гостиная. Двери комнат для холостяков и дам, как правило, выходили в разные коридоры и иногда даже эти комнаты находились в разных крыльях здания. Были обустроены курительные комнаты, предназначенные для мужчин, и маленькие гостиные для дам. Весь дом был разделен на пространства, предназначенные для мужчин и для женщин. Главный вход в дом служил местом встречи в интерьере, а сад был идеальным пространством, где гармонично сосуществовали и мужчины и женщины. Скромные устремления жителей Эджбастона в начале 1830‑х годов превратились в готические сны землевладельцев.

В 1820 году, во время бракоразводного процесса королевы Каролины, бирмингемский ювелир Джеймс Лаккок, которому удалось отложить некоторую сумму, чтобы в возрасте пятидесяти девяти лет отойти от дел, вместе с женой, сыном и дочерью поселился в небольшом доме в Эджбастоне. Благодаря лорду Кэлторпу, у которого он приобрел участок земли, Лаккок построил дом своей мечты. Он хотел, чтобы дом был «уютным и комфортабельным», «скромным по цене и размерам». Он разделил участок на две части и сдал в аренду свой первый дом, что обеспечило ему постоянный доход. У него было «все, о чем [он] мечтал. [Он сам] спланировал дом и сад на живописном, ухоженном и защищенном от ветра участке, находившемся на западном склоне холма; почва была плодородная, и все, что [он] сажал, прекрасно росло». У себя в саду он посадил индийские каштаны и рябину, потому что [ему] «всегда казалось, что несколько величественных деревьев составляют неотъемлемую часть респектабельного сельского дома». Он не только выращивал овощи, но посадил также «нежные примулы и простую наперстянку, скромные подснежники, изящную лилию, пышные пионы». В этом вопросе он остался верен себе: в то время отдельные цветы, например гвоздики, считались цветами ремесленников, другие, как, например, георгины, более изысканными и дорогими. По всему саду он расставил декоративные вазы с написанными на них изречениями о гармонии семейной жизни. Канавка в дальнем углу сада была скрыта живой изгородью и ее можно было принять за ручей. В Лайм—Гроув, как Джеймс Лаккок назвал свой дом, он достиг «вершины блаженства», «счастья находиться вдали от мирской суеты и всех разочарований и обманов… был переполнен радостью от обладания маленьким раем». Он жил там, занимался садоводством, писал книги, принимал у себя друзей, участвовал в строительстве новой воскресной школы для унитарианцев из Бирмингема, посещал благотворительные собрания – в общем, выступал в роли публичного человека. Полный энтузиазма поэт–любитель, он вдруг тяжело заболел и боялся умереть. Он отважился написать от имени своей жены стихи о самом себе. Он проник в духовную сущность жены, чтобы перечислить все добродетели супруга, которого ей будет очень не хватать – об этом мы читаем в стихах.

 
Кто в девственной груди моей
Открыл сокровища страстей
И сделал дрожь ее сильней?
Супруг мой.
Кто без корысти мне сказал:
«Тебе, хотя доход мой мал,
Охотно бы его отдал»?
Супруг мой.
Кто городскую чехарду
Покинул, чтоб со мной в саду
Предаться честному труду?
Супруг мой.
Кто принимал тяжелый бой
С неумолимою судьбой
И опыта нажил с лихвой?
Супруг мой[30]30
  Оригинал стихотворения: Who first inspir’d my virgin breast, / With Tumults not to be express’d, / And gave to life unwonted zest? / My husband. / Who told me that his gains were small, / But that whatever might befal, / To me he’d gladly yield them all? / My husband. / Who shunn’d the giddy town’s turmoil / To snare with me the garden’s toil, / And joy whith labour reconcile? / My husband. / Whose arduous struggles long maintain’d / Adversity’s cold hand restrain’d / And competence at length attain’d? / My husband. – Примеч. авт.


[Закрыть].
 

Мало кто из супругов воспевал свои достоинства от имени собственной жены! Однако жизнь и мечты Лаккока тронули множество сердец. В середине XIX века дом представлялся англичанам местом счастья и нежности, но взгляды мужчин и женщин на дом не совпадали. У мужчин, помимо дома, были публичная жизнь с ее заботами, страхами и удовлетворением, женщинам же редко удавалось вести хоть какую–то жизнь вне дома; дом для них был всем, «естественным обрамлением» их женственности.

ГЛАВА 2 ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Мишель Перро, Анн Мартен—Фюжье

Семья в XIX веке была главной сценой, на которой разворачивалась частная жизнь; именно в семье складывались характеры людей, создавались ритуалы и обычаи, плелись интриги и возникали конфликты. Семья была невидимой рукой, двигавшей развитие гражданского общества, отправной точкой всех поступков людей.

Во всех доктринах, от консервативных до либеральных и даже анархистских, она представляется ячейкой существующего порядка; на самом же деле она – очень хаотичный и противоречивый организм. Нуклеарная семья не без труда выделяется из сложной системы родственных отношений и очень зависит от того, живут люди в городе или в деревне, от местных традиций, от социальной и культурной среды.

Конечные цели отпрысков определяются тоталитарной семьей, но они все чаще восстают против ее диктата. В результате между представителями разных поколений и полов, между отдельными личностями, желающими самостоятельно решать свою судьбу, возникает напряжение, подпитывающее скрытые процессы, которые разрушают ее изнутри. Это тем заметнее, что семья все чаще прибегает к помощи правосудия для улаживания споров и ссор, как бы ставя себя в зависимость от внешнего контроля.

Автономной жизни семей, в особенности бедных, угрожает также нарастающее вмешательство государства, которое нередко подменяет собой семью, главным образом в том, что касается детей, самого ценного, что есть в семье.

Безусловно, существуют и другие формы частной жизни, она не ограничивается лишь семейными рамками, тем не менее семья в XIX веке, отчасти по политическим соображениям, стремится подчинять себе всю частную жизнь людей, в особенности сексуальную, «зеркалом» которой, по словам Мишеля Фуко, она является, и определять правила и нормы. Разного рода общественные институты, в которых люди так или иначе проживают вне семьи, – тюрьмы и интернаты, казармы и монастыри, а также социальные группы – бродяги и денди, монахини и «амазонки», богема и хулиганы – часто вынуждены определять себя через семью, составляя ее периферию.

Мишель Перро

ТРИУМФ СЕМЬИ

Мишель Перро

Французская революция совершила попытку сломать границу между публичным и частным, создать нового человека, новую модель повседневности, по–новому организовав пространство, время и память, но этот грандиозный проект провалился, не выдержав сопротивления народа. «Нравы» оказались сильнее закона.

Этот опыт глубоко задел думающих людей того времени. Бенжамен Констан, Жорж Санд и Эдгар Кине в своих произведениях постоянно возвращались к революционным событиям. Каким именно образом Революция перевернула–или же нет – их жизни и жизни сограждан? Жорж Санд описывает сопротивление беррийских крестьян всеобщему «тыканью», которое хотели навязать им «городские», новая буржуазия, столь гордая от того, что теперь можно было тыкать своей бабушке или какой–нибудь мадам Дюпен. Бенжамен Констан обращает внимание на силу собственного мнения людей: «Я слышал тогда огромное количество речей; я видел десятки демонстраций; я был свидетелем самых торжественных клятв; все это не имело никакого значения, народ присутствовал на всех этих церемониях, не вступая в дискуссии, а потом каждый возвращался к себе домой, не чувствуя себя более вовлеченным в события, чем раньше».

Сказанное поясняет, почему отношения публичного и частного составляют суть любой политической теории в постреволюционное время. Главной проблемой становится установление отношений между государством и гражданским обществом, между коллективным и индивидуальным.

В то время как в экономической мысли, которая расцвела на блестящем наследии XVIII века, господствует принцип невмешательства, идеал «невидимой руки», мысль политическая проявляет заботу об установлении границ и соблюдении «частных интересов». Новшество–это, безусловно, важное значение, придаваемое семье как базовой ячейке общества. Домашний мир – фундаментальный регулятор: он играет роль спрятавшегося бога.

Это общеевропейское соображение. Кэтрин Холл продемонстрировала, как в Великобритании начала XIX века благодаря одновременным усилиям евангеликов и утилитаристов возникла идея домашнего мира. Паноптизм (всеподнадзорность) Бентама в отношении гражданского общества–это контроль со стороны отца, играющего для своей семьи роль наместника Бога, являющегося символом здравого смысла.