Текст книги "История частной жизни. Том 4: от Великой французской революции до I Мировой войны"
Автор книги: Филипп Арьес
Соавторы: Роже-Анри Герран,Мишель Перро,Жорж Дюби,Линн Хант,Анна Мартен-Фюжье,Кэтрин Холл,Ален Корбен
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 48 страниц)
Можно с уверенностью говорить о том, что модель идеального дома–дом буржуазии. Его черты можно обнаружить и в викторианском Лондоне, и в Вене конца века, и даже восточнее – в Берлине и Санкт–Петербурге. Можно предположить, что относительное сходство буржуазного образа жизни в XIX веке укрепляется благодаря единому архитектурному типу. Это неявная смесь функциональности, еще весьма ограниченного комфорта и ностальгии по аристократизму, живучей в странах, где существует придворная жизнь. Даже в демократических странах буржуазия с опозданием поняла, что такое хороший вкус, и декор идеального буржуазного дома тяготеет к декору дворцов XVIII века. Сколько же нюансов и различий порождает национальная, религиозная или политическая культура в социальных отношениях, в семье, в гендерных ролях и, следовательно, в стиле жизни!
В «Истории молодости»[176]176
Canetti E. La Langue sauvée. Histoire d’une jeunesse (1905–1921). Paris: Albin Michel, 1980.
[Закрыть] Элиас Канетти сравнивает дома своего детства. В городе Рущук в низовьях Дуная во дворе–саду, куда каждую пятницу проникают цыгане, стоят три одинаковых дома: в одном живут родители, в другом бабушка с дедушкой, в третьем дядя с тетей. По дому бегают пять или шесть босоногих девчонок – служанок–болгарок, спустившихся с гор; по вечерам, забравшись на большой турецкий диван в гостиной, они рассказывают истории про оборотней и вампиров. В Манчестере в детской всем заправляет гувернантка; долгое рассматривание рисунка на обоях; по субботним вечерам дети спускаются в гостиную и читают гостям стихи (гости хохочут); по воскресеньям праздник: детям разрешается заходить в спальню родителей и забираться к ним на кровати, раздельные, как положено в протестантской Англии. Порядок ритуалов раз и навсегда регулирует пространство и время. В Вене квартира с балконом, занимающая весь этаж, в прихожей вышколенная горничная сортирует посетителей; чопорные прогулки в Пратере[177]177
Пратер–парк в Вене.
[Закрыть]. «Все крутилось вокруг императорской семьи; именно она задавала тон, и этот тон поддерживали знать и крупная буржуазия». В Цюрихе, напротив, «не было ни кайзера, ни имперской знати. <…> Я был уверен, что в Швейцарии каждый человек был достоин того места, которое занимал». Нельзя было отправить горничных на кухню, как в Вене, – они обедали за семейным столом; матери автора это: стало претить, близость отношений и скрытность укрепились: «Мать всегда была рядом; не было никого, кто бы встал между нами, мы никогда не теряли ее из виду» в тесной квартире. Топография определяла нравы.
Различия есть и в другой плоскости. Во–первых, в той, по которой проходит линия, разделяющая город и деревню. Не стоит забывать, что на заре XX века основная часть европейского населения проживала в сельской местности. Во Франции в 1872 году селяне составляли 69% населения, в 1911‑м – 55,8%. В деревне тоже существуют и интимность, и тайна, и слишком открытое пространство не мешает их существованию. Их скрывает молчание, а выдает – признание.
Надо сказать, что деревенская идентичность очень сильна. В Пикардии, как и в Жеводане, понятие «свой дом» имеет в большей мере локальный смысл, нежели пространственный. «Быть местным» значит узнавать элементы, составляющие пейзаж: небо, погоду, границы владений и местные истории. «Строго говоря, местный колорит–сопричастность», семейные истории, сотни раз пересказанные и пережеванные. Чувство границы здесь очень сильно: берегись чужаков и бродяг, особенно незнакомых!
Понятие «сельский дом» включает в себя земли. Рудиментарный, перенаселенный, сельский дом – в первую очередь рабочий инструмент, нежели «интерьер»; взгляд любопытного путешественника увидит лишь чудовищную скученность, особенно если люди и животные спят под одной крышей. Гумно, кусты, овраг в роще, группы деревьев в поле, где прячутся пастушки, тенистые берега реки – больше, чем общая комната, подходят для любовных утех и ухода за собственным телом. Здесь невозможно спрятаться, все постоянно находятся друг у друга на глазах. Нарушать правила возможно лишь с молчаливого согласия окружающих. Скрывать беременность, тем более роды – какая это мука для тех, кто не пользуется помощью местных женщин!
«Они все за мной следили. Отец всегда был у меня за спиной, следил за каждым моим движением. Ни разу не позволил мне сменить солому в моем тюфяке», – читаем у Элизабет Клавери и Пьера Ламезона рассказ сорокадвухлетнего человека[178]178
Claverie É., Lamaison R. L’Impossible Mariage. Violence et parenté en Gévaudan au XVIIе, XVIIIе et XIXе siècle. Paris: Hachette, 1982. P. 80; Hubscher R. L’identité de l’homme et de la terre // Histoire des Francais, XIXe‑XXe siècle / Direction d’Yves Lequin. T. 1: La Société. Paris: Armand Colin, 1984. P. 11–57 (два фундаментальных исследования).
[Закрыть]. По протоколам полицейских допросов можно проследить, как нарастающий мелочный контроль, бывший неотъемлемой частью сельской жизни, постепенно начинал вызывать отвращение. Индивидуализация нравов, связанная с переездами, и расширение горизонта, вызванное развитием транспорта, от железных дорог до велосипедов, благодаря которым молодежь могла ездить на танцы в другие места, – повсюду делают это подчинение невыносимым. В период между двумя войнами отказ женщин от совместного проживания со свекровью, желание иметь личное пространство и «кокетство», требующее чистоты, станут причиной массовых переселений женщин и холостого образа жизни мужчин.
Представители городских низов, скученные в отвратительных трущобах, по–разному защищают интимные моменты своей жизни. Промискуитет, от которого они как будто получают удовольствие – даже Золя считает народные праздники поводом для спаривания, – с точки зрения представителей господствующих классов был символом примитивной сексуальности и дикости. С ростом народного самосознания самим беднякам такая жизнь нравится все меньше. «Люди живут все вповалку, как животные. Полнейшая дикость», – так Жан Аллеман описывает жилища рабочих. За пятьдесят лет до этого доктор Виллерме писал о жизни текстильщиков – ничего не изменилось. Хозяева промышленных предприятий, врачи–пропагандисты гигиены разрабатывают меры по расселению рабочих трущоб, чтобы спасти людей от туберкулеза и алкоголизма. С конца XIX века появляется понятие «минимальной нормы жилой площади» с определенным объемом воздуха и минимумом удобств. Рабочие, до поры до времени не требовавшие решения «жилищного вопроса», в начале XX века хотят «свежего воздуха» и «оздоровления»[179]179
La Question du logement et le Mouvement ouvrier français / Éd. par J.–P. Flamand. Paris: Éd. de la Villette, 1981.
[Закрыть].
Не отрицая пользы от деятельности благотворительных организаций в жилищной политике, результаты которой, впрочем, были до начала I Мировой войны весьма ограниченными, следует отметить, сколь упорно они игнорируют образ жизни городских низов. Вынужденные «жить на улице», люди из низов умели пользоваться возможностями многонаселенных домов и квартала, этой важнейшей промежуточной зоны взаимопомощи и адаптации. В XIX веке рабочие предпочитали тратить деньги не на жилье, а на более доступную вещь – одежду, чтобы можно было не стыдясь выходить «в свет» и производить хорошее впечатление (делать «bella figura», как выражались итальянцы, знавшие в этом толк). На это обратил внимание Морис Хальбвакс[180]180
Морис Хальбвакс (1877–1945) – французский философ, социолог, психолог, один из пионеров в исследовании исторической коллективной памяти.
[Закрыть].
Их взгляды обращены на город. Они часто переезжают, что является не только лишь бегством от «домохозяина», но и средством и знаком социальной мобильности. Туринские мигранты, образ жизни которых изучал Маурицио Грибауди[181]181
Gribaudi M. Espace ouvrier et parcours sociaux. Turin dans le premiersiècle. Сообщение, резюмирующее тезисы диссертации «Procès de mobilite et d’intégration. Le monde ouvrier turinois dans le premier siècle». Paris: EHESS, 1985.
[Закрыть], постоянно ездят из центра на периферию и обратно, имея стратегические цели освоения территории.
Город – свидетель взлетов и падений, между удачей и несчастьем здесь граница весьма зыбкая. Рабочие хотят, чтобы город был открыт для них, хотят жить в нем свободно, как некогда их предки свободно жили в сельских коммунах. Частным владениям, куда доступ беднякам закрыт, городским садам и паркам, изначально предназначавшимся для прогулок буржуазии, они предпочитают пустыри, а зеленым массивам, страстно рекомендуемым борцами за здоровый образ жизни, – «черный пояс» Парижа[182]182
«Черный пояс» Парижа – фортификационные сооружения вокруг города, построенные во времена Луи–Филиппа. В настоящее время по этой линии проходит Периферический бульвар – парижская окружная дорога.
[Закрыть], куда выезжают погулять в выходные дни; там же собираются разного рода маргиналы, апаши устраивают свои встречи. Эти задворки были для них тем же, чем парки и бульвары для буржуазии, очаровывавшие Вальтера Беньямина. Здесь можно назвать, например, пассаж Левалуа–Перре, куда полиция наведывалась с отвращением, или узкие и тесные улицы в индустриальных кварталах Лилля[183]183
Gervaise P. Les Passages de Levallois–Perret (1860–1930): thèse du doctorat. Paris‑VI1,1985; об образе жизни в трущобах Лилля – ценное свидетельство в кн: Vanderwielen L. Lise du Plat–Pays. Lille: Presse universitaire, 1983, и в послесловии Франсуазы Крибье.
[Закрыть].
Здесь по–другому относятся к пространству из–за ужасных жилищных условий; по–другому воспринимают собственное тело: многие действия, которые где–нибудь в другом месте сочли бы интимными, производятся снаружи. К вещам отношение тоже иное: утилизация отходов, переработка использованных вещей, обмен вещами и товарами составляют существенную часть бытовой экономики, не участвующей в монетарном рынке. В отличие от буржуазных дам, женщины из народа не заперты у себя дома, и роль их во всех этих делах весьма велика[184]184
Perrot М. Les ménagères dans l’espace parisien au XIXе siècle // Annales de la recherche urbaine. 1980. Automne. No. 9.
[Закрыть]. Для бедняков город – лес, в котором они охотятся. Если смотреть с этой точки зрения, можно увидеть множество аналогий с сельской жизнью, за исключением мобильности; дело только в масштабах.
Особенность жизни городских низов заключается в том, что их семейные связи не основаны ни на землячестве, ни на едином месте проживания. Желание иметь свое личное пространство во второй половине XIX века нарастает.
Быть свободным в первую очередь значит иметь возможность выбирать место проживания. Сопротивление рабочим кварталам, неважно, находятся ли они в ведении предприятия или города – как знаменитый «Сите Наполеон»[185]185
Cité Napoléon – комплекс из четырех зданий, построенных в 1849–1851 годах по приказу Луи–Наполеона Бонапарта, только что избранного президентом Второй республики в IX округе Парижа. Строгие правила жизни в этих домах (например, требование гасить свет в 22 часа) не пришлись по вкусу рабочим, и идея подобных жилых комплексов провалилась.
[Закрыть], потерпевший фиаско, – отмечалось многими исследователями. «Идея подобных поселений никогда не была популярна во Франции», – пишет историк и экономист Арман Одиган (1860): никто не хочет соблюдать дома порядки, принятые на заводах. «Нам предписывалось соблюдать правила, касающиеся всех наших частных действий. Мы не были хозяевами у себя дома», – говорили рабочие. Относительному комфорту, но постоянному контролю они предпочитали «самострой» на пустырях, которых было множество в промышленных городах.
Это стремление к автономии, самостоятельности имеет давние корни. В сельской местности в доиндустриальную эпоху люди были привязаны к дому, к ферме, как к средству производства, что отвечало требованиям семейной экономики, но тормозило индустриализацию в целом. Так, ткачи–надомники оказали ожесточенное сопротивление переселению в слишком сухие и неудобные помещения, которое муниципалитеты отдельных северных городов хотели им навязать, абсолютно не считаясь с производственными нуждами. «Все попытки переселить их в более здоровые, лучше проветриваемые и лучше построенные дома были напрасны; они решительно воспротивились», – Рейбо[186]186
Reybaud L. Le Coton, son régime, ses problèmes, son influence en Europe. Paris: Calmann–Lévy, 1863. Автор подчеркивал привязанность ткачей–надомников к своему жилищу (пример: «Они скорее согласятся на меньшую оплату, чем на переезд на новое место. Их держит то, что они находятся под собственной крышей, около своей семьи и имеют кое–какую свободу», р. 222).
[Закрыть] (1863). В Лилле их силой выгоняют из подвалов в центре города.
Здесь надо еще сказать о том, что большое значение имеет местоположение, которым дорожат. Как показывают отчеты опрашивавших (Ле Пле. Социальная реформа), на интерьер и удобства обращают мало внимания. У людей почти нет мебели: матрасы, кухонная утварь, стол, несколько стульев; редко у кого можно встретить «бабушкин сундук», в наличии которого зоркий глаз социолога усматривал признаки почтительного отношения к своим корням. Однако иногда в этих убогих жилищах можно заметить и желание создать уют: клетка с птицей, занавески с машинным кружевом из Кале на окнах даже в самых нищенских хижинах, сфотографированных Эженом Атже в начале XX века; на стенах цветные картинки, вырезанные из иллюстрированных журналов, семейные фотографии – фотографироваться вошло в моду начиная с 1900 года. Стены становятся первым освоенным пространством: устроиться на новом месте в первую очередь означает сменить обои. Появление дешевых обоев было столь же революционным для интерьера, как появление недорогих хлопковых тканей – для женской моды. Около 1830 года комната Агриколя Пердигье[187]187
Агриколь Пердигье (1805–1875) – французский писатель и политик, считается первым французским синдикалистом.
[Закрыть] в «жалкой лачуге» в предместье Сент–Антуан, с плохо уложенными плитами на полу и грубыми черными балками на потолке, оклеена «светлыми обоями, которые придают ей веселый вид»; на окнах «муслиновые занавески, сквозь которые видно, как колышется на ветру плющ». «Почти все, среди чего жил Агриколь Пердигье, было отвратительным, ужасным, но, раз придя к нему, как будто попадаешь в другой мир»[188]188
Цит. по: Rancière J. La nuit des prolétaires. Archives du rêve ouvrier. Paris: Fayard, 1981.
[Закрыть]. Вот идеал жилья, каким его видят рабочие–сенсимонисты.
Рабочий класс ведет все более оседлый образ жизни; в результате ухудшения условий жизни рабочих появляются жалобы и требования. В ходе проведенного парламентом в 1884 году обследования выявлены претензии к грязи в меблированных «клоповниках» и доходных домах: грязные стены, забитые туалеты, тошнотворные запахи… Пожелания рабочих следующие: побольше места, хотя бы две комнаты, а если есть дети, «если отец семейства себя уважает, то хорошо бы три–четыре комнаты». В первую очередь требуют раздельных спальных мест. Как только это становится возможным, рабочие желают спать отдельно от детей. Деревянная кровать вместо соломенного тюфяка на полу–символ «обустройства»: одна женщина чуть не убила сожителя за то, что он истратил деньги, отложенные на покупку кровати. Кровать для нее была надеждой на прочность их союза. С другой стороны, требования к туалетам были более сдержанными: когда создавался проект дома для рабочих, отдельные туалеты для каждой семьи не предусматривались: «Народ не настаивает на собственных туалетах». Людям хочется, чтобы дома были не очень большими, чтобы фасады выглядели по–разному – «ничто не должно наводить на мысль о рабочем поселке». Во всех этих отчетах сквозит желание иметь отдельное жилье, не похожее на казарму[189]189
Perrot M. Les ouvriers, l’habitat… P. 28.
[Закрыть].
Потребность в тепле, в чистоте и свежем воздухе, а вскоре и в возможности семейного уединения, неистовое желание независимости, интерес к пространствам, где можно было бы что–нибудь смастерить, – все это говорит о том, что отдельные дома нужны не только буржуазии. Об этом мечтают и анархисты. Воображая город будущего, Пато и Пуже[190]190
Эмиль Пато (1869–1935), Эмиль Пуже (1860–1931) – французские анархо–синдикалисты.
[Закрыть] описывают его как город–сад. Тогда же британские исследователи обнаружили в английском рабочем классе возросшую потребность приватности (privacy) своего дома (home), «так велика боязнь неконтролируемого вторжения соседей»[191]191
Bédarida F. La vie de quartier en Angleterre. Enquêtes empiriques et approches théoriques. Le Mouvement social. 1982. Vol. 1. No. 118. P. 14.
[Закрыть].
«Рабочие больше ценят жилье, нежели город», – пишет Мишель Верре о «рабочем пространстве» в наши дни[192]192
Verret M. L’Ouvrier français. L’Espace ouvrier. Paris: Armand Colin, 1979.
[Закрыть]. До начала I Мировой войны ситуация была иная, но все к ней шло.
В начале XX века появилось настойчивое желание интимности для семьи, для супружеской пары и для каждого человека в отдельности. Оно выражается, в частности, во все большем отвращении к тесноте и необходимости жить рядом с соседями и возросшем неприятии всеобщей поднадзорности в местах совместного проживания – в тюрьмах, больницах, казармах, интернатах, – где проводился личный досмотр. Против обысков на таможне крайне левый депутат Глэз–Бизуэн в 1848 году предложил законопроект.
Евангелик Давид Жетаз, заключенный в тюрьму в Шалоне, сохранил самые ужасные воспоминания об общей спальне («дыхание и храп всех этих мужчин до сих пор раздирают мне уши»), а также о невозможности уединиться с женой. «Невозможно было поговорить наедине, выразить привязанность, сказать все те нежные слова и поведать друг другу маленькие секреты, которые посторонние не должны слышать и которые всегда хочется сказать в такие моменты». Тюремщик следит за ними, «как если бы он никогда не видел людей, которые любят друг друга»[193]193
Robert D., Encrevé A. Mémoires de l’evangéliste David Gétaz // Bulletin de la société d’histoire du protestantisme français. 1984. Oct. – déc. T. CXXX. No. 4. P. 480–555.
[Закрыть]. Всякие любовные жесты – проявление сугубо частной жизни. Стыдливая Каролина Брам с трудом переносит нежности, которыми осыпают друг друга молодожены[194]194
Le Journal intime de Caroline B. Enquête de Michelle Perrot et Georges Ribeill. Paris: Montalba, 1985. P. 211: «Меня никогда никто не увидит за такими нежностями на людях».
[Закрыть]. Чем сдержаннее проявления любви, тем они изысканнее. Кровать в спальне буржуазного дома не окружена балдахином: это значит, что вся комната является интимным пространством, куда нет доступа посторонним.
Понятно, что в таких условиях персонал парижских больниц восстает против проживания на рабочем месте. «Жить сообща, что раньше было нормой для служащих больниц, теперь стало невыносимо для большинства работников. <…> Они страдают от необходимости есть в столовых, спать в общих спальнях. Находясь в больнице, они не чувствуют себя „дома", здесь нет хотя бы относительного комфорта и возможности уединиться. В нерабочие часы они хотят быть свободными от какого бы то ни было административного гнета»[195]195
Цит. по: Leroux–Hugon V. Infirmières des hôpitaux parisiens (1871–1914). Ébauches d’une profession, thèse de 3е cycle. Paris‑VII, 1981. P. 160.
[Закрыть], – пишет в 1909 году муниципальный советник Мезюрер, в то же время сознавая, что для одиноких женщин, в массе своей приехавших из бедной Бретани, жизнь в условиях закрытого учреждения предпочтительнее с точки зрения морали и безопасности. Все больше работников отказываются от проживания на рабочем месте.
Даже не говоря о семейных и любовных отношениях, каждому человеку необходимо личное жизненное пространство. Вот что вспоминает Норбер Трюкен, землекоп из Лиона, вынужденный спать в общей спальне. «Самым отвратительным было ощущение контакта с другим мужчиной. Это был первый раз в жизни, когда у меня появился компаньон по постели»[196]196
Truquin N. Mémoires et Aventures d’un prolétaire à travers les révolutions. Paris: 1888. P. 203–204.
[Закрыть].
В богадельнях старики стараются обустроить свой уголок. «Приходится постоянно бороться с ними, чтобы помешать им устраивать за кроватями или по углам комнат склад всякого хлама–тряпья, битой посуды, – единственная ценность которого заключалась в том, что когда–то это была их одежда, их вещи; им казалось, что они создают свое собственное гнездо, свой дом»[197]197
Dictionnaire d’économie politique. Paris: Librairie de Guillaumin et cie, 1852. P. 868 (статья «Hospices»).
[Закрыть]. Конечно, редактор статьи «Богадельни» в «Словаре политической экономии» Гийомена – либерал, благосклонно относящийся к заботе о доме. Но сопротивление бедняков госпитализации отмечается всеми. Умереть в своей постели – единственная возможность избежать вскрытия, этой тяжкой судьбы пролетариев.
В стремлении иметь собственный угол сквозит нарастающее желание телесной индивидуализации; писатели видят в этом проявления эготизма. «Надо закрыть все окна и двери, скукожиться, как ежик, развести в камине огонь, потому что холодно, и подумать о великом[198]198
Flaubert G. Op. cit. P. 701 (письмо Морису Шлезингеру, начало апреля 1857 г.).
[Закрыть], – пишет Флобер. – Поскольку мы не можем отцепить солнце, надо зашторить все окна и зажечь люстры в комнатах»[199]199
Ibid. Р. 666 (письмо Элизе Шлезингер, 14 января 1857 г.).
[Закрыть]. Без сомнения, внутренний человек предшествовал внутреннему миру. Но в XIX веке собственная комната – это мечта; это модель мира.
Во всем, что происходит в частном пространстве, видны цели власти, межличностные отношения и поиск себя. Не удивительно ли, сколь важное место дом занимает в искусстве и литературе? Залитые солнцем сады Моне, приоткрытые окна Матисса, сумеречные тени на картинах Вюйара: живопись входит в дома и обнаруживает их тайны. Соломенный стул в комнате Ван Гога говорит нам об одиночестве.
Литература, долго молчавшая о внутреннем мире, начинает описывать его в мельчайших подробностях; в этом просматриваются изменения во взглядах на места и предметы. Какой путь проделан от сухих набросков Анри Брюлара до тщательных описаний «Момора», двойника Мартена дю Тара[200]200
Martin du Gard R. Le lieutenant‑Colonel de Maumort. Paris: Gallimard, 1983. В этом во многом автобиографическом романе описания интерьеров занимают особое место. Автор вспоминает о Гонкурах и о длинном описании салона принцессы Матильды.
[Закрыть], и, наконец, до романа «Жизнь, способ употребления» Жоржа Перека!
«Эти странные нагромождения камней и кирпичей, с разными ответвлениями, украшениями и какой–то особенной мебелью, со специфическими, неменяющимися формами, плотной и тяжелой атмосферой, в которых наша жизнь запутывается так же, как наша душа в теле, – какой только властью они не обладают над нами, какого только воздействия не оказывают на наше существование?» – пишет английский писатель, биограф и литературный критик Литтон Стрейчи, вспоминая Ланкастер–Гейт, дом (home) своей юности[201]201
Strachey L. Lancacter Gate // Urbi. 1984. IX. P. Ill‑XI.
[Закрыть].
«Я мысленно видел то одну, то другую комнаты, в которых мне доводилось жить, и в заключение вспоминал их все в долгих мечтаниях, следовавших за моим пробуждением»[202]202
Пер. А. Франковского.
[Закрыть] (Пруст).
Театр частной жизни, личный опыт, самое главное в детских воспоминаниях, дом – место глубинной памяти, в котором навсегда поселяется наше воображение.
ПРОСТРАНСТВА ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ
Роже–Анри Герран
Дом для приличной публикиОтношение господствующего класса к рабочим на протяжении всего XIX века оставалось презрительным. Этих «варваров» – так тогда принято было называть людей из народа – даже невозможно описать, до такой степени они были ужасны. «Представители третьего, и последнего, класса – пролетариата, – пишет во времена Луи—Филиппа доктор Таксиль, – за редким исключением, абсолютно невежественны, суеверны, имеют дурные привычки, нравы дикарей. Их пошлость, неотесанность, глупость, расточительность, склонность к грубым развлечениям и оргиям, столь вредным для их благополучия, не поддаются описанию»[203]203
Topographie physique et médicale de Brest et sa banlieue. 1834.
[Закрыть].
Можно было бы с легкостью составить целую антологию текстов такого рода. Для победившей буржуазии пролетарий – очень опасный дикарь, представитель низшей расы «Обеспеченные парижане, интересовавшиеся жизнью низов общества, более или менее сознательно ставили барьер между буржуазией и народом, и даже если они верили в необходимость социальной мобильности, совесть их была спокойна, потому что они рассматривали представителей народа как низших существ как в моральном плане, так и в социальном», – пишет Аделина Домар[204]204
La bourgeoisie parisienne de 1815 à 1848. Paris: SEVPEN, 1963.
[Закрыть].
В этом новом обществе, где высшей ценностью считалось богатство, имущество, между собственниками и теми, кто на них работал, существовала пропасть. В диссертации Ф.–П. Кодаксьони приводятся количественные данные по Лиллю[205]205
De l’inégalité social dans une grande ville industrielle: le drame de Lille de 1850 à 1914. Lille: Éditions universitaires, 1976.
[Закрыть]. В 1891 году состояние промышленника в среднем составляло 1 396 823 франка, рабочий же располагал 68 франками, соотношение было 1 к 20 541. В 1908–1910 годах и те и другие стали богаче, но разница между ними все еще составляла 1 к 9075. Вообразимо ли, чтобы эти антиподы сосуществовали в одном здании?
Из всех французских городов понемногу стали исчезать столь распространенные до революции здания смешанного назначения. Это видно на рисунках, представляющих дома в разрезе. Художники в XIX веке часто используют этот сюжет[206]206
Статья Л. Py (L. Roux) в Le Cabinet de lecture, декабрь 1838; литография Ж. Картли для Le Magasin pittoresque, декабрь 1847 г.
[Закрыть], идя по следам демона Асмодея, персонажа романа Алена–Рене Лесажа «Хромой бес». На первых гравюрах мы видим, что чем выше этаж, тем беднее обстановка и скромнее комфорт, а на чердаке под самой крышей царит полная нищета. Жильцы этих домов не подозревают о существовании друг друга. Об этом пишут Бальзак[207]207
Имеется в виду роман Бальзака «Кузина Бетта» (1848).
[Закрыть] и другие. Жильцы благородного второго этажа вскоре переберутся в кварталы, построенные специально для них. В Париже этот процесс начался сразу после Реставрации – тогда в западной и северной частях города стали прокладываться новые улицы – и закончился градостроительной деятельностью Османа, переселившего всех представляющих опасность на периферию. Теперь изображение доходного дома в разрезе продемонстрирует социальную однородность жильцов. Постепенно в каждом более или менее крупном городе появятся кварталы для «приличной публики» и пролетарские гетто, где представители высших классов могут никогда не оказаться.
