Текст книги "История частной жизни. Том 4: от Великой французской революции до I Мировой войны"

Автор книги: Филипп Арьес

Соавторы: Роже-Анри Герран,Мишель Перро,Жорж Дюби,Линн Хант,Анна Мартен-Фюжье,Кэтрин Холл,Ален Корбен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 48 страниц)

Смена внешнего вида

Один из наиболее ярких примеров вмешательства публичного в частную сферу–повышенное внимание к костюму. С момента открытия Генеральных Штатов в 1789 году одежда обретает политический смысл. Мишле так описывает депутатов: «толпа людей, одетых в скромные темные одежды» (депутаты от третьего сословия) – и кучка депутатов от знати… в шляпах с перьями, в кружевах и золоте». Согласно англичанину Джону Муру, «подчеркнуто простая, даже изношенная одежда… считалась проявлением патриотизма». В 1790 году модные журналы представляют «конституционный костюм» для женщин, ставший в 1792‑м «„костюмом равенства", очень популярным среди республиканок». Journal de la mode et du goût в 1790 году рекомендовал «великосветским дамам» одеваться в «цвета нации», «женщине–патриотке» – «в голубое королевское сукно, шляпу с черной лентой и трехцветной кокардой».

Мужская мода не сразу приобрела какие–то определенные особенности, но костюм быстро стал знаковым явлением. Он демонстрировал общественное положение частного лица. Например, по отсутствию кокарды сразу можно было понять, что человек – умеренный или аристократ. После 1792 года в человеке в красном колпаке, якобинской куртке карманьоле и широких штанах можно было узнать санкюлота, то есть настоящего республиканца. Одежда приобрела такое политическое значение, что в октябре 1793 года Конвент вынужден был принять закон о «либерализации костюма». Декрет звучит несколько бесцветно: «Никто, будь то мужчина или женщина, не может принуждать гражданина или гражданку одеваться каким–то особым образом… в противном случае он будет рассматриваться как лицо подозрительное».

Однако дискуссии в Конвенте показывают, что этот декрет был направлен против женских клубов, члены которых носили красные колпаки и заставляли других женщин поступать так же. По мнению депутатов, в самый острый период Революции – период дехристианизации – политизация одежды угрожала даже изменением порядка гендерных отношений. В Комитете общественной безопасности опасались, как бы дискуссии по поводу одежды не привели к маскулинизации женщин: «Сегодня требуют красного колпака; на этом не остановятся и вскоре потребуют ремень и пистолеты». Вооруженные женщины очень опасны в длинных очередях за хлебом; еще того хуже – их объединение в клубы. Фабр д’Эглантин отмечал: «в эти их общества не входили матери семейств и приличные девушки, занятые воспитанием младших братьев и сестер; наоборот, это были искательницы приключений, странствующие „рыцарши“, эмансипированные особы, солдаты в юбках». Аплодисменты, прерывавшие его речь, говорили о том, что оратор задел чувствительные струны в душах депутатов; все женские клубы были упразднены, потому что они искажали «естественный ход вещей», «освобождали» женщин от их исключительно домашней (частной) идентичности. Шомет вопрошал: «Где это видано, чтобы женщина бросила свои святые обязанности матери семейства и ушла на площадь произносить с трибуны речи?» Женщины стали рассматриваться как субъекты частной жизни, и их активное участие в жизни общественной было отвергнуто всеми мужчинами.

Несмотря на открытую поддержку со стороны Конвента права одеваться по своему усмотрению, роль государства в этой области нарастала. Начиная с 5 июля 1792 года закон обязал всех мужчин носить трехцветную кокарду; с 3 апреля 1793 года все французы, независимо от половой принадлежности, обязаны были ее носить. В мае 1794 года депутат–художник Давид получил от Конвента заказ на обновление национального костюма. Давид предложил восемь эскизов, два из которых представляли униформу для гражданских лиц. Различия в костюмах чиновников и обывателей были минимальными. Все костюмы состояли из короткого открытого мундира с поясом–шарфом, обтягивающих брюк, невысоких сапог, шапочки и плаща длиной до колена. Этот костюм объединял элементы античного костюма, костюма эпохи Возрождения, но также напоминал и театральные одежды. Униформу, предложенную Давидом, не носил практически никто, за исключением нескольких молодых почитателей его таланта. Тем не менее сама идея об униформе для гражданского населения, возникшая в Народном и республиканском обществе искусств, говорит о стремлении полностью уничтожить границу между частным и общественным. Все граждане, солдаты или гражданские лица, должны носить униформу. Художники из Общества искусств отмечали, что тогдашняя манера одеваться была недостойна свободного человека: если Революция входит в частную сферу, необходимо полностью обновить костюм. Как можно добиться равенства, если социальные различия по–прежнему проявляются в одежде? Женская одежда в глазах художников и законодателей имела меньшее значение, и в этом нет ничего удивительного. По мнению Викара, женщинам не требовалось ничего менять, «разве что носовые платки». Поскольку женщинам отводилась сугубо частная роль, им необязательно было носить национальную гражданскую униформу.

Даже после того как от грандиозного проекта реформирования мужской одежды отказались, костюм не утратил своего политического значения. Щеголи–термидорианцы носили белое белье и презирали якобинцев за то, что они не пудрили волосы. Костюм à la victime[8]8
  «Как у жертвы» (фр.); этот костюм и сопутствующая ему прическа напоминали об облике жертв террора, отправляемых на гильотины. – Примеч. ред.


[Закрыть] с точки зрения щеголей выглядел так: «клетчатая одежда без воротника, очень открытая обувь, свисающие волосы»; они были вооружены тросточками со свинцовым набалдашником. В целом Революция способствовала облегчению одежды. Для женщин это означало усиление тенденции ко все большему обнажению, и один журналист даже вынужден был сделать такой комментарий: «Многие богини появились в платьях столь легких, столь прозрачных, что мужчины были лишены удовольствия догадываться о том, что эти платья скрывают».

Смена повседневного декора

Предметы домашнего обихода тоже не были забыты. На самых интимных домашних вещах лежала печать революционного пыла. В домах зажиточных патриотов можно было обнаружить кровати «а-ля Революция» или «а-ля Федерация». Фарфоровая и фаянсовая посуда украшалась виньетками или изречениями республиканского содержания. Табакерки, бритвенные приборы, зеркала, сундуки – все вплоть до ночных ваз было разрисовано аллегорическими изображениями Революции. Свобода, Равенство, Процветание, Победа в виде молодых прелестных нимф украшали частные пространства республиканской буржуазии. Даже у самых бедных портных и сапожников на стенах висели республиканские календари с новой системой дат и неизбежными революционными виньетками. Конечно, портреты античных героев и революционеров или картины, изображающие становление Республики, не полностью вытеснили гравюры с изображениями Мадонны и святых; нельзя утверждать, что взгляды простого народа так фундаментально изменились под воздействием нового политического воспитания, но можно с уверенностью заявить, что внедрение общественной символики в частные пространства способствовало созданию революционной традиции. Точно так же портреты Бонапарта и изображения его побед помогли создать наполеоновскую легенду. Благодаря страсти революционных правителей и их сторонников политизировать всё и вся у нового декора частного пространства были долгосрочные последствия.

Новый лексикон

Революционный символизм двигался и в обратную сторону. В то время как революционная символика захватывала сферу частной жизни, ее маркеры проникали в публичное пространство. Повсеместно распространилось фамильярное «тыканье». В октябре 1793 года некий ретивый санкюлот поставил на голосование в Конвенте проект декрета, согласно которому все республиканцы должны были «обращаться друг к другу на „ты“, под страхом попасть под подозрение». Он утверждал, что подобная практика «усмирит гордыню, устранит различия между людьми, сведет к минимуму всякую задушевность, сделает отношения между людьми более непринужденными, более братскими; следовательно, обеспечит равенство». Депутаты отказались законодательно требовать повсеместного «тыканья», но в кругах пылких революционеров этот стиль получил широкое распространение. Манера выражаться фамильярно во время публичных выступлений имела осознанный разрушительный эффект. «Тыканье» ломало все правила публичных выступлений.

Еще более шокирующим было массовое появление простонародных речевых оборотов в печатном тексте. Начало этой тенденции положили правые газеты, вроде Les Actes des apôtres, анонимные памфлеты, например «Частная жизнь красавчика Лафайета, генерала васильков» и «Якобитские шабаши», пародировавшие католический ритуал и распространявшие «галантные шалости», столь высоко ценимые в старорежимном «свете». Левые газеты, в особенности Le Père Duchesne Эбера, сразу же ее подхватили. Вскоре простонародные ругательства и чертыхания стали на страницах газет общим местом, наравне с огромным количеством «стильных ругательств» (вроде «разрази его гром» и «тысяча чертей»). Больше всего Эбер и прочие изощрялись при описании Марии–Антуанетты: «Австрийская тигрица – самая жалкая проститутка Франции. Ее открыто обвиняют в том, что она обжимается по грязным углам со слугами, и трудно же бывает определить того, кто является отцом горбатых и заразных ублюдков, появляющихся из ее огромного, в складках, брюха» (Le Père Duchesne). Мария—Антуанетта изображалась антиподом всех нормальных женщин: диким зверем, а не порядочным человеком, шлюхой, а не женой, монстром, рождающим на свет уродов, а не матерью семейства. Для революционно настроенных мужчин она была воплощением всей той грязи, которая могла запятнать женщин, если они войдут в общественную жизнь. Революционеры опасались, что женщины перестанут быть собой, что вся женская сущность как таковая будет извращена. Вероятно, боясь этого, мужчины стали изъясняться на том гнусном языке, которым обычно рассказываются разные сальные истории. Пользуясь этим языком во время публичных выступлений, ораторы вторгались в личное пространство слушающих, стремились разрушить ауру благородства и почтительного отношения людей друг к другу.

Размытость границ между частным и публичным отражается в речи и иными способами. Революционное государство требовало повсеместного использования французского языка, все местные наречия и диалекты объявлялись вне закона. Барер[9]9
  Бертран Барер (1755–1841) – французский политик, адвокат, председатель Конвента во время суда над Людовиком XVI.


[Закрыть] так объяснял это требование правительства: «Свободный народ должен изъясняться на едином языке, общем для всех». Конфликт между публичным и частным переместился на лингвистическое поле: новые школы должны были повсеместно насаждать французский язык, в особенности в Бретани и Эльзасе, и все официальные тексты публиковались на французском языке.

Для отдельных групп населения создание собственного языка компенсировало потерю частной жизни. Солдаты, лишенные какой бы то ни было частной жизни из–за призыва на службу, придумали себе «солдатский язык», чтобы отличаться от «штатских». У них для всего была собственная «терминология»: для обмундирования, оружия, воинских подразделений (гвардейцы назывались «бессмертными»), происшествий на поле боя, денежного довольствия (деньги получили название «карманная посуда») и даже для игры в лото («двойка» была «курочкой», «тройка» – «еврейским ухом»). Враг–немец назывался «кочаном квашеной капусты», англичанин назывался проще – «проклятым» (goddam).

Марианна

В смутный период, когда отсутствовало разграничение частного и публичного, символы семейной жизни также приобретали политический смысл. Эмблема Республики, римская богиня Свободы, часто присутствовала на официальных печатях, на виньетках, изображалась в виде статуй. Очень часто она принимала вид юной девушки или молодой матери. Кто–то в шутку назвал ее Марианной – это было самое распространенное в то время женское имя, – и вскоре Марианна, олицетворявшая женщину, жену и мать, полностью лишенная каких бы то ни было политических прав (а может быть, именно вследствие этого?), стала символом новой Республики. Даже Наполеон вступился за этот образ в 1799 году. Чтобы быть эффективной, власть должна была вызывать любовь, ей следовало быть ближе к людям.

Политический дискурс и иконография революционного десятилетия подавались как история семьи. Вначале король выступал этаким добродетельным отцом, признававшим трудности, с которыми столкнулось его королевство, и пожелавшим разрешить все проблемы при помощи своих повзрослевших сыновей (имелись в виду депутаты от третьего сословия). Но после его попытки бегства в 1791 году поддерживать эту версию стало невозможно: мало–помалу сыновья стали требовать фундаментальных изменений, вплоть до замены отца. Потребность в устранении этого отца–тирана удвоилась в связи с яростью, вызываемой у населения женщиной, представить которую в роли матери не удавалось: супружеская неверность Марии–Антуанетты была оскорбительной для нации, что до некоторой степени служит оправданием ее трагического конца. В новой семейной мифологии, созданной властью, королевская чета заменялась Братством революционеров, которое охраняло и защищало своих хрупких сестер – Свободу и Равенство. В новой республиканской символике никогда нет отца, отсутствуют и матери, за исключением совсем юных; есть семья, родители в которой исчезли. Грандиозная задача создания нового мира, как и забота об осиротевших сестрах, возлагалась на братьев. Иногда, особенно в 1792–1793 годах, появлялись изображения женщин, отважно защищающих Республику, но, как правило, они являлись предметом защиты. Судьба Республики все же зависела от мужского начала.

Частная религия против государства

Влияние Революции на частную жизнь не было лишь «символическим», то есть не заключалось только во внешних проявлениях политической культуры – одежде, речи и политических ритуалах. Новое государство начало наступление на самые разные общественные институты Старого порядка – на Церковь, на корпорации, на знать, на деревенские сообщества и семейные кланы – и одновременно с этим определило новое индивидуальное пространство для человека и его частные права. Конечно, этот процесс шел не без сопротивления. В первую очередь речь идет о католической церкви, принципиальном сопернике государства в контроле за частной жизнью. Католицизм, включавший в себя частные религиозные чувства и публичные церемонии, объединявший верующих и представлявший могущественную силу, был ареной ожесточенной борьбы. Первоначально революционеры надеялись создать толерантный по отношению к религии режим; вопросы веры должны были оставаться частным делом. Но вследствие старых привычек и постоянно растущей потребности в деньгах появилось спорное решение: конфискация церковных ценностей и подчинение духовенства гражданской конституции. Отныне должность епископа, как и практически все представительские должности, становилась выборной; революционные власти требовали, чтобы духовенство давало клятву верности, и запрещали духовным лицам носить сутану. Поддержка непокорных священнослужителей считалась контрреволюционной деятельностью; государственный контроль за местами и датами проведения религиозных церемоний становился все более жестким. Наполеоновский Конкордат 1801 года отменял тиранический контроль церкви со стороны государства, но лишь ценой признания права государства вмешиваться в вопросы религии.

Даже если многие из католических священников желали реформ, они категорически не принимали контроль государства. Впервые в истории частные лица–преимущественно женщины и дети – приняли участие в общественном деле, встали на защиту своей церкви и своих ритуалов. По словам аббата Грегуара, конституционная церковь была задушена «взбунтовавшимися бабами». Они прятали непокорных священников, помогали проводить тайные мессы и даже «белые» мессы; после Термидора они заставляли мужей требовать открытия ранее закрытых церквей; они противились тому, чтобы их детей крестили или венчали священники, давшие клятву государству; когда же все рухнуло, они собирались на манифестации за свободу религии. В результате протестов против вмешательства государства в дело церкви вновь стали почитаться прежние святые покровители, а в наиболее враждебно настроенных к Революции местностях появлялись новые великомученики. Чтение молитвы во время бдений стало актом политического сопротивления. Вот что отважно писала некая Бесстрашная Сюзон в пасквиле, обнаруженном на VII год (революции) в городке Вильтьери в Йонне: «Нет более деспотичного правительства, чем наше. Нам говорят, что мы свободны и независимы, а сами запрещают петь и танцевать в праздничные дни и даже преклонять колени, чтобы помолиться Господу».

Под жесточайшим натиском революционного государства религия уходит в сферу частной жизни, особенно в городах. К 1794 году после эмиграции, депортации, казней, тюремных заключений, отставок и женитьбы священников остается так мало, что практически некому проводить публичные церковные службы. Люди молятся по домам, в кругу семьи или ближайших надежных друзей. Но после снятия всех ограничений частный мир потребует публичности для религиозных отправлений. Приходские церкви, превращенные в амбары, конюшни, соляные склады, рыбные рынки или клубы, были отреставрированы и вновь освящены. Из укрытий извлекли церковное облачение и священные сосуды и стали проводить службы: если не было священника, то эти обязанности возлагались на школьного учителя или бывшего конторского служащего. Во многих областях, особенно в сельской местности, люди не признавали декад (рабочих десятидневок) и собирались в церквях по воскресеньям, чтобы продемонстрировать свое нежелание работать. Следствием столь явного смешения публичного и частного оказалось появление новой структуры религиозной жизни: женщины становятся опорой Церкви, которую они так яростно защищали, мужчины же редко посещают службы. Новые формы публичной жизни – кабаре и кафе–отныне требуют мужского присутствия.

Семья, граница публичного и частного

Наиболее заметным было вмешательство государства в семейную жизнь граждан. Брак отныне становится светским, и чтобы он считался законным, церемония бракосочетания должна проводиться в присутствии муниципального служащего. При Старом порядке церемония заключалась во взаимном выражении согласия на вступление в брак, священник выступал только в роли свидетеля этого. Декрет от 20 сентября 1792 года возлагал на чиновника не только обязанность оформить акт гражданского состояния, но и объявить пару единой перед лицом закона. Отныне и впредь общественность будет принимать активное участие в формировании семьи. Государство фиксировало препятствия к заключению брака, восстанавливало и регулировало процесс усыновления детей, прописывало права незаконнорожденных детей (жестоко урезанные в дальнейшем Гражданским кодексом), учреждало развод и ограничивало родительскую власть созданием семейных трибуналов (их упразднили в 1796 году, однако государство продолжало ограничивать родительскую власть – в частности, в вопросах лишения наследства). Пытаясь создать новую воспитательную систему в стране, Конвент исходил из принципа, выдвинутого Дантоном, что дети «в первую очередь принадлежат Республике, и только потом – родителям». Бонапарт также настаивал на том, чтобы «закон занимался ребенком с самого его рождения, заботился о его воспитании, регулировал, как и на каких условиях молодой человек может вступать в брак, путешествовать, выбирать профессию».

Семейное законодательство показывает озабоченность революционного правительства: следовало сохранить равновесие между защитой свободы личности, поддержкой единства семьи и укреплением контроля со стороны государства. Во времена Конвента в особенности, но и раньше, приоритет отдавался защите граждан от весьма вероятной семейной тирании и давления со стороны Церкви. В частности, это касалось «писем с печатью»[10]10
  Подробнее см. в томе 3 «Истории частной жизни» (с. 641–644).


[Закрыть]. Они рассматривались как позорное явление, потому что родители часто злоупотребляли ими, чтобы засадить в тюрьму своих непокорных отпрысков. Тем не менее после учреждения семейных трибуналов законодатели стали побуждать семьи улаживать внутренние конфликты; 20 сентября 1792 года был принят закон, разрешающий разводы. Гражданский кодекс будет гораздо меньше заботиться о счастье и автономности граждан, в особенности женщин, и усилит отцовскую власть. Семейные трибуналы дадут властные полномочия либо отцам семейств, либо государственным органам. В общем плане очевидно, что государство часто ограничивало контроль семьи или Церкви за личностью, чтобы распространить свой контроль. Государство гарантировало права индивида, поддерживало крепость семьи и ограничивало родительскую власть.