Текст книги "История частной жизни. Том 4: от Великой французской революции до I Мировой войны"
Автор книги: Филипп Арьес
Соавторы: Роже-Анри Герран,Мишель Перро,Жорж Дюби,Линн Хант,Анна Мартен-Фюжье,Кэтрин Холл,Ален Корбен
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 43 (всего у книги 48 страниц)
Вспомним причины страданий – это поможет понять историческую важность всех симптомов индивидуального неблагополучия. Чтобы осознать это, необходимо вникнуть в долоризм – учение о пользе и нравственной ценности страдания, распространенное в те времена, с учетом того что не было четкой границы между нормой и патологией. Именно в домашней сфере, в сердце частной жизни проявляется этот симптом, порожденный тревогой – биологической или социальной, разочарованием, провалом. Здесь фигуры страдания различаются в зависимости от пола. Роли и поведение в те времена четко разделялись, старение вследствие работы шло асимметрично, поэтому следует рассматривать проблемы мужчин и женщин отдельно.
Начнем с мужчин, потому что именно их мучительные проблемы провоцируют неблагополучие женщины. В этот век сдержанности мужчины стараются скрывать свои болезни, по крайней мере не демонстрировать их на публике. По мнению Моро де Тура, наследственное заболевание всегда проявляется и вызывает любопытство окружающих. Отсюда необходимость сохранять тайну. Мужчина оставляет женщине демонстрировать боль, признаки которой сам силится скрыть.
Предлагаю рассмотреть лишь некоторые признаки мужского неблагополучия из огромного множества, и в первую очередь – неправильное отношение к своим желаниям, о чем говорит страх мужчины перед женщиной. Образ Евы–соблазнительницы, постоянная боязнь темной стороны женственности, всепоглощающей женской сексуальности, загадочная фигура женщины– сфинкса, появившаяся в конце века, как мы видели, мешают паре наслаждаться друг другом. Анафема, которой медики предают мастурбацию и разврат, подпитывает чувство вины и тем самым благоприятствует импотенции.
На протяжении всего XIX века риск неудачи в постели маячит где–то на заднем плане мужских представлений о сексе. Хорошо известны периодические фиаско Стендаля с проституткой Александриной или Флобера с Луизой Коле. Отсутствие эрекции в нужный момент становится проблемой светского соблазнителя, о чем пишет Эдмон де Гонкур. Доктор Рубо посвящает этой напасти большую работу и обнаруживает существование идиопатической импотенции, вызванной стыдом. В главе, посвященной неудачам в постели, Стендаль описывает беседу с пятью красавцами в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет. «Оказалось, – пишет он, – что за исключением одного фата, который, вероятнее всего, соврал, все мы потерпели фиаско в первый раз с нашими знаменитыми любовницами». Импотенция тем более тревожит, что механизм эрекции пока непонятен. Разные методы лечения обогащают шарлатанов. В газетах конца века, особенно с наступлением весны, появляется реклама каких–то бичеваний, душей, массажей, лечения электричеством, хлестания пениса крапивой, иглоукалывания или магнетических пассов.
Можно очень долго описывать все проблемы и волнения личности по этому поводу, особенно принимая во внимание увеличение средней продолжительности жизни. Эти многочисленные трудности становятся предметом внимания психиатров и стимулируют развитие психиатрии вплоть до 1860 года, когда психическое нездоровье считалось следствием недостатка нравственности. В первые десятилетия века была очень распространена ипохондрия, затрагивавшая в первую очередь мужчин, главным образом – представителей свободных профессий. В конце века появляются неврастения и психастения. Масса людей начинает страдать от головных болей, ставших следствием состязательного характера жизни и огромного количества «проблем».
Именно в это время во французской литературе появляются первые описания пережитого. В 1887 году, через сорок лет после опиумных снов Теофиля Готье и «Аврелии» Жерара де Нерваля, новелла Мопассана «Орля» показывает читателю ужасающую картину внутреннего слома, раздвоения личности. Именно тогда возникает новая тревога, тревога XX века. Монстр проявляется в животности желания; он больше не Чужой; своим присутствием он нарушает самоидентичность человека.
Совсем иными выглядят в XIX веке специфические симптомы женских болезней. Удивительная физиология женщины, ее хрупкость, убежденность в том, что именно пол руководит болезнями, которые досаждают женщинам, – все это объясняет глубину проблем, которые принято называть «женскими болезнями». Эти болезни – постоянная головная боль для всей семьи, требующая большого внимания со стороны врачей, обслуживающих буржуазные семьи, и поглощающая все их время, и первейшая и самая распространенная из этих болезней–анемия. Тысячи бледных девушек заполоняют картины, фигурируют в романах и медицинских отчетах. Ангелоподобная девственница, боящаяся солнечных лучей, белоснежный цвет лица которой говорит одновременно об изяществе и угасании, вскоре станет культовой фигурой у символистов.
Многословная медицинская литература, множество научных теорий свидетельствуют о беспокойстве, которое вызывает эта странная болезнь. К началу 1860‑х годов объяснений становится очень много. Для тех, кто придерживается старинного гиппократовского мнения, анемия является результатом неустановившегося менструального цикла и невольного проявления пробуждающейся сексуальности. Поэтому они настаивают на проведении терапии, предохраняющей от всего, что хоть сколько–нибудь пробуждает страсть; настоящим лекарством они считают брак. У других практикующих врачей существовал более ханжеский взгляд: анемия являлась следствием неправильной работы желудка, символического эквивалента матки. Для третьих анемия – проявление недостатка жизненных сил; речь идет не столько о полнокровии или ретенции, сколько о «неудаче при потере девственности» (Жан Старобинский), как правило, передающейся по наследству. Эта теория придает важности женской половой зрелости, которая, как мы знаем, очень волнует врачей и романистов. Трудности, испытываемые героинями Золя при переходе пубертатного порога, ясно свидетельствуют об этом. Связанная с началом менструаций анемия в данном случае близка к истерии и сродни «пубертатному безумию».
На протяжении последней трети века появляется новая истина; отныне принято считать, что болезнь является следствием недостаточности. Дальнейшее изучение анемии и подсчет эритроцитов крови подтверждают правильность лечения препаратами железа.
Все эти перипетии побудили взрослых внимательно следить за пробуждением женской сексуальности и использовать силу морали, способную оттянуть этот момент; также девушек, у которых в ходе последних десятилетий менструации начинались все раньше, стали сразу выдавать замуж. Фантазии, вызванные этим физиологическим проявлением, способствовали созданию соответствующих условий.
Еще одна фигура, о которой стоит упомянуть, – женщина– истеричка, преследующая своих домашних, руководящая сексуальными отношениями, глухим голосом отдающая бесконечные команды. Вездесущая истерия давит на частную жизнь с тех пор, как исчезла публичная фигура страшной колдуньи. На протяжении почти всего века это заболевание считалось специфически женским. Мнение врачей, которые заявляли об обратном, не принималось во внимание. И лишь в последние десятилетия века мужская истерия заявила о себе. В иконографии больницы Сальпетриер первая фотография мужчины, страдающего этим необычным для мужского пола заболеванием, датируется 1888 годом. Истерия не оставляет органических следов; со времен Гиппократа это вносит смятение в ряды медиков. В античные времена болезнь приписывалась матке, которая якобы действовала как зверь, скрывающийся в глубине организма. Утверждалось, что желание невозможно подавить волевым усилием и что человек не в силах сдержать свое тело. Считалось, что во время истерического припадка женщина не владеет собой и поэтому ни в чем не виновата.
В конце XVIII века истерия стала предметом новых исследований. Ученые зациклились тогда на утверждении, что болезнь происходит от женской природы. В своей ежедневной практике врачи XIX века долго оставались сторонниками этой концепции, придававшей большое значение роли матки и проявлениям сексуального желания. С их точки зрения, истеричку должны были лечить гинекологи. Послушные тем же ментальным схемам, задолго до того как Мишле описал механизм овуляции, многие мужья прощали женам проблемы, которые возникали перед началом менструации. Некоторые из них бдительно следили за правильностью цикла.
Врачи, однако, на протяжении долгого времени обсуждали роль мочеполовой и нервной систем в этиологии заболевания. В середине XIX века некоторые стали придавать значение роли мозга. В 1859 году истерию назвали мозговым неврозом. Эта перемена во взглядах очень важна. Болезнь теперь связывается с качествами, которые формируют женщину, подверженную истерии, потому что она очень чувствительна, потому что ей доступны благородные чувства и эмоции. Все существо женщины связано с этим специфическим заболеванием, вызванным теми же качествами, что делают ее хорошей женой и матерью. Болезнь, по мнению Жерара Важемана, отныне выходит за рамки патологии. Надо заметить, что книга Брике была опубликована пять лет спустя после утверждения догмата о Непорочном зачатии, на следующий день после видений в Лурде, когда ангелическая антропология укрепляет свои позиции в пансионах для молодых девиц.
В период между 1863 и 1893 годами Шарко остается верным примату невроза, который он считает наследственным заболеванием, спровоцированным «нервным шоком», вызывающим проявления бреда. Если болезнь проходит бесследно, то потому, что она затрагивает только мозговую оболочку.
Вне зависимости от того, каково происхождение истерии – маточное или мозговое, она по–прежнему рассматривается как телесное проявление, не зависящее от субъекта. Болезнь, пишет Глэдис Свэйн, «воспринимается человеком, в котором она живет, как нечто отдельное от него». Это неизвестная сила, воздействие которой женщине иногда приходится терпеть, как и жестокое желание мужчины. Женщина целомудренная, даже индифферентная и холодная, рискует, как в недавнем прошлом одержимые, подвергнуться действию природных сил, которые могут сделать из нее нимфоманку.
Убежденность в этом ведет к превозношению разумного удовлетворения желания и потребности в нежности, которых требует женская чувствительность. Эта мания, которой невозможно противостоять, говорит о необходимости сексуальной гигиены, основанной на умеренности, и восхваляет мирную супружескую жизнь, которая позволит женщине без всякого риска проявить свои лучшие качества супруги и любящей матери. Мужу предстоит развить чувствительность жены, не втягивая ее в чрезмерную чувственность, что может привести к вечной угрожающей истерии.
Однако в то же время шли и другие дебаты, способные усложнить решение проблемы. Анимисты XVIII века считали истерию не результатом напряжения и нарушения равновесия между субъектом и его телом, но следствием непорядка в душе. Для Шталя эта болезнь – последствие страсти, знак конфликта, пережитого пострадавшей душой. Душа, по мнению Поля Гофмана, «мешает открыто проявлять удовлетворение и в то же время не способна высказать свое желание».
Мы видим, что эта теория предвосхищает субъективизацию тела, теоретическое обоснование которой наблюдается в период между 1880 и 1914 годами и которая приводит к появлению психологического анализа Жане[448]448
Пьер Жане (1859–1947) – французский психолог, психиатр и невропатолог.
[Закрыть], а потом и психоанализа. С этих пор истерия понимается как раздвоение сознания, распад личности, внутренний слом субъекта. Впервые в истории исчезнет установка о внешнем характере тела; одновременно с этим истерия перестанет считаться исключительно женской долей.
Для того, кто изучает частную жизнь, существенной остается истерия на домашней сцене. Женщина того времени, когда она кричит и впадает в безумие только для того, чтобы быть услышанной, использует всевозможные формы недомогания, чтобы привлечь внимание окружающих к своим интимным проблемам. Историки начинают уделять внимание такому повороту событий.
Некоторые истерические проявления бывают очень зрелищными; часто бывая коллективными, они случают и в частном, и в публичном пространстве. Одни привязаны к архаичной одержимости; другие сопровождаются судорогами. В интервале между 1783 и 1792 годами двое священников, братья Бонжур, в маленькой коммуне в трех километрах от Арса оказали ужасное влияние на группу молодых прихожанок. Девушки перестали подчиняться отцовской власти, отказались выполнять епитимьи, наложенные кюре, стали предаваться разного рода эксцессам; одна из них позволила себя распять в маленькой местной церкви; самая экзальтированная, ставшая любовницей Франсуа Бонжура, родила нового Мессию. Эта странная деревенская ересь существовала вплоть до Третьей республики. «Лающие женщины» из города Жослен в Бретани в 1855 году, как и «одержимые» из Пледрана (также в Бретани) в 1881 году, – свидетельства живучести коллективного безумия, разрушающего частную жизнь.
Хорошо известен случай истеричек из Морзина. В этой деревушке, затерявшейся в альпийских горах, очень много одиноких женщин; сложился специфический тип женского общения. Духовенство, имеющее здесь сильное влияние, блокирует какую бы то ни было праздничную или игровую активность. Эти строгости, вкупе со смятением, внесенным наступающей современностью и рассматриваемым как угрожающее, вылились в истерические проявления у женщин на протяжении шестнадцати лет, с 1857 по 1873 год. Эти проявления демонстрируют нам симптомы женского неблагополучия в XIX веке.
Все начинается с двух девочек, весной 1857 года готовившихся к причастию. Вскоре им начинают подражать девочки–подростки: они выли, корчились, проклинали все вокруг, оскорбляли взрослых, пытавшихся успокоить их. Женщины, хранительницы моральных ценностей сообщества, которому не удалось интегрировать новшества, принесенные извне, и которое выражает желание продолжать жить как раньше, в свою очередь разбушевались.
В истерии также – и, возможно, особенно – проявляется индивидуальное неблагополучие девушек, ищущих свою идентичность, которым не разрешают танцевать, которые боятся остаться старыми девами и которые в результате находят удовольствие в коллективном безумии. Молодежь заявляет о своем безразличии к родителям, матери – к детям. Девушки оскорбляют отцов и отказываются подчиняться их воле. Жены начинают бить мужей; религиозная практика ставится этими женщинами с ног на голову, ритуалы извращаются. 30 апреля 1864 года разбушевавшиеся истерички чуть было не убили епископа, который запретил изгонять из них бесов. Еще более показательная вещь – женщины отказываются от работы, начинают играть в карты и пить алкоголь, презирают картофель и едят теперь только белый хлеб.
Кюре в частном порядке, невзирая на рекомендации своего начальства, безуспешно пытается прибегнуть к экзорцизму. Французские власти начиная с 1860 года предпринимают настоящий цивилизаторский крестовый поход в надежде успокоить женщин. Они открывают дороги, размещают поблизости военные гарнизоны, устраивают балы. В особенности психиатр Констан, облеченный большой властью, старается загнать бредящих в частную сферу; он возлагает надежды на разделение и изоляцию женщин, на индивидуализацию случаев. И на заре Третьей республики ему удастся добиться успеха.
Надо отметить, что существуют и другие следы этой напасти и женского бунта, которыми, кстати, пренебрегают. Вот лишь несколько примеров. В 1848 году похожая эпидемия случилась в самом центре Парижа, на фабрике, где работало четыре сотни девушек. В 1860 году из–под контроля вышли ученицы одной из школ Страсбурга; в 1861‑м – причащающиеся в приходе Монмартра; в 1880‑м – воспитанницы пансиона в Бордо. В 1883 году массовые истерики разразились на одной из фабрик–интернатов в Ардеше, где девушки ткали из шелка.
Истерия очень влияла на умы, что вылилось в целые зрелища в больнице Сальпетриер с 1863 по 1893 год. Зрелища неслыханные, ошеломляющие, во время которых женщина истерически кричала, и этот крик говорил о страданиях века больше, чем что–либо другое.
Этот «театр» был создан по воле Шарко, описавшего и кодифицировавшего фазы истерического припадка. Профессор привлекал к выступлениям послушных женщин, которые нуждались во внимании доктора и публики. Сохраняя дистанцию между своими желаниями и требованиями мэтра, они, казалось, наслаждались своей нарциссической болью. Шарко демонстрировал своих пациенток художникам, писателям, публицистам, политикам; на некоторых из его лекций, проходивших по вторникам, можно было встретить Лавижери[449]449
Шарль Лавижери (1825–1892) – французский кардинал, миссионер, архиепископствовал в Северной Африке.
[Закрыть], Мопассана или Лепина[450]450
Луи Лепин (1846–1933) – французский адвокат и политик.
[Закрыть]. Истерика, происходящая на сцене, зафиксированная фотографами Реньяром и Лондом, подчеркивает лицо, подталкивает к имитации, демонстрирует эротизм позы. Так в обществе распространяется мнение о привлекательности нервных болезней. Рождается язык жестов, который потом встречается на сценах многих парижских театров. Сара Бернар изображает больных, ставших актрисами. Начиная от душераздирающего раскаяния вагнеровской Кундри[451]451
Кундри – героиня оперы Р. Вагнера «Парсифаль».
[Закрыть] (1882) и заканчивая мстительными криками Электры Рихарда Штрауса (1905), оперные героини как бы соперничают со звездами больницы Сальпетриер, отныне известными повсюду на Западе.
Между литературой и психиатрией завязываются изысканные отношения. В основанной на документах трилогии Эдмон де Гонкур создает образ истерички–мужененавистницы («Девка Элиза»), набожной истерички («Госпожа Жервезе») и страдающей неврозом юной девушки («Милочка»). Проблемы Марты Муре из романа Золя «Завоевание Плассана» (1874) или Гиацинты Шантелув из романа «Бездна, или Там, внизу» Гюисманса напоминают безумие больницы Сальпетриер. В то же время писатели под воздействием Шарко и моды находили у себя истерию или подражали истеричкам.
В результате многим женщинам, имитирующим истерику, кажется, что они выступают на сцене. Беглые взгляды, двусмысленные улыбки истерички входят в арсенал женщины–соблазнительницы. Для мужчин теперь будет большим искушением путать проявления болезни с оргастическим безумием или провокациями уличных девок. Каждая женщина, дающая мужчине авансы, знает она о том или нет, напоминает Августину, молодую прелестную звезду Сальпетриер. Шарко и его последователей не утомляют ни эти беглые взгляды, ни «страстные позы», ни «экстазы»; они без конца заставляют своих актрис изображать горе, пока те не решатся на побег.
Откуда взялась идея этого театра? Откуда это неутолимое желание врачей наслаждаться непристойными метаморфозами на сцене? Откуда этот неслыханный авторитет врача, которого женщины принимают (а иногда кажется, что и сами врачи считают себя таковыми) то за Бонапарта, то за Иисуса? Неоспоримости терапевтической цели и необходимости совершенствования взгляда врача недостаточно, чтобы объяснить удовольствие от женского эротизма, замешанного на страдании. Возможно, этот театр истерии представляет собой утонченную тактику рационального использования мужского желания. В Сальпетриер в этой сложной игре эксгибиционизма и вуайеризма проявляется ущербное отношение к желанию, которое пытаются изобразить.
Частная клиентура Шарко огромна и частично состоит из иностранцев. Каждый год мэтр консультирует пять тысяч человек. Поэтому не удивляет такое количество истеричек, сидящих по домам; обычная девушка, раздираемая желанием, как Марта, в своей семье считается неизлечимо больной.
Вся эта бурная деятельность оборачивается жестокими – и бесполезными – методами лечения. Здесь речь не идет о театре как таковом, который позволяет актрисам занимать привилегированное положение в аду под названием Сальпетриер, но о тысячах гистерэктомий (удаление матки), проводимых без участия Шарко, прижиганиях шейки матки – проводимых самим Шарко, гипнотическом лечении истерии и, наконец, о лечении измученных женщин наркотиками, что приводит к алкоголизму, эфиромании и морфинизму.
Опьянение доставляет удовольствие; часто желание выпить сопровождает тяжелую жизнь. Показательно, что алкоголизм появился в XIX веке; именно тогда люди начали пить в одиночку. Господствующие классы и поддерживающие их врачи объясняют склонность рабочего класса к алкоголю отсутствием морали. Чтобы покончить с этой новой напастью, которая разрушает семью, мешает экономить деньги, благоприятствует сокращению населения, ускоряет вырождение расы, разжигает социальные противоречия, посягает на величие родины, следует повышать нравственность пролетариата. Начинается антиалкогольная кампания; начиная с 1873 года появляются различные лиги и объединения, которые возлагают надежды на школу, казарму, идею города–сада, правильную организацию досуга рабочих и, более всего, на морализаторское действие женщины. Не так явно эта кампания направлена против алкоголизма в светском обществе. В частности, очень беспокоит пристрастие к абсенту. Абсент вреден для мозговых клеток, вызывает эпилепсию; как и его спутник – сифилис – он может уничтожить генофонд господствующих классов. Приличный человек, напивающийся в ярко освещенных кафе, кроме того, представляет собой непристойное зрелище.
В 1890 году рабочее движение подхватило кампанию, организованную буржуазией, однако зло при этом анализируется с другой точки зрения – с точки зрения нищеты пролетариата. Несмотря на это, борьба с алкоголизмом ведется рабочими с неменьшим жаром. В их кругах он рассматривается как помеха в организации рабочего движения; в нем видят новый наркотик для народа. Когда влияние религии ослабевает, алкоголь начинает путать умы и мешать классовой борьбе. Здесь тоже морализаторская роль отдается женщине. Рабочая женщина должна настроить мужа на умеренность, а искупительная роль буржуазной дамы заключается в том, чтобы вернуть неверующего супруга на путь истинный.
Какими бы разными ни были причины, двигавшие аристократами и рабочими (последним историки априори рискуют уделить недостаточно внимания), все очевидцы единодушно подчеркивают изменение образа пьяницы. «На смену добродушному, краснолицему, болтливому, экспансивному весельчаку, – отмечает Шанталь Плоневе, – приходит алкоголик мертвенно–бледный, злобный, порой жестокий, агрессивный, иногда – преступник». Эти изменения соответствуют эволюции манеры пить, что можно увидеть на примерах западной Нормандии или Бретани. В первой половине века еще господствует «дикое» пьянство, «шумное и беспорядочное» (Тьерри Фийо). Когда нарушается ритм повседневной жизни, крестьянин напивается. Праздники хозяев предприятий, ярмарки, семейные церемонии – поводы для безудержного веселья, пьянства напоказ, что трудно было понять буржуазным наблюдателям. Парижане, оказывавшиеся в Бретани в такие праздники, бывали потрясены количеством мертвецки пьяных людей, валявшихся в придорожных канавах, и были склонны преувеличивать разврат, признаки которого подкрепляли их мнение о скотстве крестьян.
Начиная с 1870‑х годов сдержанная, но хроническая алкоголизация вытесняет проявления показного пьянства. Определенный и обличенный в 1849 году шведом Магнусом Хуссом алкоголизм считается теперь главной причиной вырождения. В период приблизительно с 1850 по 1870 год разворачивается промежуточная фаза, в ходе которой, продолжает Тьерри Фийо, «пьянство становится ежедневным делом» и переходит из публичной сферы в частную. Это признается властями; закон от 1873 года преследует тех, кто пьет на публике, и не замечает скрытого пьянства. Плохо проработанный и не очень важный, этот закон совершенно не затрагивает маргиналов, часто не имеющих дома и неспособных превратить употребление алкоголя в свое частное дело.
