Текст книги "История частной жизни. Том 4: от Великой французской революции до I Мировой войны"
Автор книги: Филипп Арьес
Соавторы: Роже-Анри Герран,Мишель Перро,Жорж Дюби,Линн Хант,Анна Мартен-Фюжье,Кэтрин Холл,Ален Корбен
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 48 страниц)
Привычка к чтению сопровождается растущим увлечением разными «кабинетными удовольствиями». В XIX веке коллекционирование остается почти исключительно мужским занятием; только мужчина может задумать и спланировать коллекцию. Женщина же занимается только пустяками. И в 1892 году, и в 1895‑м выставки женских работ вызывали лишь иронию критиков, которые отказывались признавать ценность этих смехотворных «произведений», сделанных от скуки. С точки зрения этих критиков, только сентиментальность могла заставить женщину складывать в ящички секретера какие–то семейные сувениры.
У коллекции есть своя история. В первой половине века складывается новая практика. Предметы, украшавшие кабинеты аристократов, оказались рассеянными повсюду революционными бурями и находились в плачевном состоянии. Виктор Гюго в романе «Девяносто третий год» приводит впечатляющую картину того, как эти бесценные вещи гибнут в лавках старьевщиков. Создаются большие коллекции, выставлявшиеся для публики, а слом сословных границ сопровождается развалом системы знаков социального различия.
И вот тут появляется новое племя коллекционеров. На протяжении четверти века (1815–1840) конъюнктура для покупателей была благоприятной. Как герой Бальзака кузен Понс, любители порыться в лавках старьевщиков и на барахолках, очень часто безденежные маргиналы, за короткое время умудрялись собрать удивительные коллекции. В 1840–1845 годах приходит мода на коллекционирование. Буржуазия хлынула к торговцам подержанными вещами. Складывается определенный кодекс коллекционера. Визит в антикварную лавку, терпеливый поиск, основанный на новом знании и умении покупать, превращается в ритуал. Июльская монархия была золотым веком «кабинета археологии», домашнего музея. Коллекционер стремится приобрести старинные предметы; он мнит себя «спасителем истории» и пока не думает о возможной перепродаже. После его смерти все это богатство уйдет с молотка. В провинции тоже знаком этот тип. В Тулузе, например, насчитывалось с десяток коллекционеров.
Начиная с 1850 года определяется ценность предмета, структурируется торговля антиквариатом. Сокровища Понса попадают в руки малокультурного господина Попино, и это означает скорую перепродажу. С этих пор происходят перемены. Тон задает плеяда богатейших коллекционеров. Надо подчеркнуть: все, кто занимался большим бизнесом, испытывали желание коллекционировать ценные вещи. Некоторых – это очевидно – страсть к коллекционированию захватила полностью. Крупнейшие банкиры, в частности братья Перейр в своем особняке в предместье Сент–Оноре и Ротшильды в Ферьере, были буквально порабощены ею, как и многие промышленники. Эжен Шнайдер коллекционирует голландскую живопись и рисунки. Все его сокровища заперты в кабинете, а ключ он постоянно носит при себе, так что картины никто не может видеть. Владельцы универсальных магазинов – чаще всего парвеню – тоже охвачены новой страстью: Бусико коллекционирует драгоценности, Эрнест Коньяк и Луиза Жэй, основатели магазина «Самаритен», – вещицы XVIII века.
Все они к тому же являются меценатами и оказывают значительное влияние на моду. Импрессионизм и ар–нуво во многом обязаны этим амбициозным буржуа. После 1870 года крупные коллекционеры не желают, чтобы коллекции после смерти владельца распадались и распродавались. Отныне они желают славы и признательности будущих поколений. Чтобы навсегда остаться в национальной памяти, они передают свои коллекции национальным музеям, где их именами называют залы.
Амбициозные коллекционеры желают основать новые династии и аккумулировать семиофоры, чтобы закрепить за собой занятые позиции. Коллекция – вещь престижная; она может позволить коллекционеру направлять вкусы общества и художественное производство. В результате аристократические и буржуазные корни переплетаются, и какой–нибудь Арно Майер[422]422
Арно Майер (р. 1926) – американский историк люксембургского происхождения, специалист по истории Европы XX века.
[Закрыть] попадает в эту ловушку и путает Старый порядок и буржуазную эклектику.
Желание коллекционировать обнажает секретную психологическую структуру, историю частной жизни. Учреждение частного музея является результатом многих желаний. Коллекция может быть лишь простым набором личных сувениров. Шкатулка, в которой Нерваль хранит пряди волос и письма Женни Колон, или чувственные душистые вещицы, которые напоминают Флоберу о пьянящих ночах с Луизой Коле в его доме в Круассе, – это коллекции, которыми следует наслаждаться наедине с собой. Появление таких коллекций может быть вызвано желанием контролировать, скрывать свое собственное либидо.
Коллекция как обладание чем–то в чистом виде, без какого–то функционального применения, удовлетворяет индивидуальную потребность иметь частную собственность, но коллекционирование также может быть бегством от реальности в мир предметов, которые являются нарциссическим эквивалентом «Я». Разговоры о снобизме и эстетическом удовольствии служат только для отвода глаз, и можно почувствовать, что коллекция компенсирует неудачу, реальную или мнимую. После того как карьера мелкого служащего Анри Одоара была уничтожена имперской администрацией, он удалился в Шантемерль, где с большим тщанием занялся наведением порядка в семейных архивах и коллекционированием морских раковин и медалей. Отступление в сторону домашнего мира подтверждает неудачу в отношениях, о чем также говорят полумрак, обивка мебели и избыток драпировок буржуазного интерьера 1880‑х годов. Стоит ли усматривать в этом повороте неосознанный страх толпы или угрызения совести расхитителя, о чем имплицитно сообщает нам роскошь собранных предметов? Приходит в голову невроз дез Эссента[423]423
Герой романа Гюисманса «Наоборот», страдающий многочисленными неврозами и анализирующий их наедине со своей библиотекой и предметами искусства.
[Закрыть].
Вероятно, эта серийная игра подчиняется регрессии, как и ведение дневника. Эти два варианта времяпрепровождения суть удовольствия, получаемые в одиночестве, и в то же время формы самоуничтожения. Как бы то ни было, можно с уверенностью сказать, что повсеместное распространение коллекционирования – одна из важнейших черт истории привилегированных классов XIX века. Игнорировать ее означало бы лишить себя понимания того, что двигало руководителями экономической жизни.
Постепенно это занятие, долгое время бывшее элитарным, распространяется в обществе. В 1890–1914 годах на подъеме филателия, также коллекционируют почтовые открытки, раковины, медали, кукол. Мелкая буржуазия, особенно провинциальная, захотела обзавестись сначала семейными архивами, потом коллекциями сувениров. Шанталь Мартине изучила, как эта тенденция распространялась в обществе и дошла до самых низов. Вскоре после того как Анри Одоар навел порядок в архиве своей семьи, повсеместно начали хранить фотографии, письма, помолвочные платья, засушенные букеты и венки невесты. Сокровища «ручной работы» вскоре присоединятся к юридическим документам и порядковым номерам рекрутов, которые будут благоговейно храниться, пока смерть не лишит их значения. Что это – желание имитировать, демократизация явления? Наверняка, но не только. Можно говорить о распространении в обществе чувства угрозы, нависшей над ценностями прошлого, и отказе соглашаться с разрывом межпоколенческих связей. Неспособность обеспечить преемственность поколений порождает в этих кругах новое чувство вины; именно оно, это чувство, побуждает собирать воедино все, что хранит следы ушедших поколений. Кроме того, мы видим здесь желание персонализировать надгробную надпись. «Жозеф Брюне – это человек, говорю вам, верьте мне!» – написал в 1864 году на титульном листе одной из книг своей библиотеки некий неизвестный владелец.
Есть и другие явления, в которых явственна имитация. Начиная с 1880 года, когда декорирование буржуазных интерьеров достигает кульминации, приобретатели из народа жадно скупают подделки; расцветает торговля фальшивым антиквариатом; складываются целые коллекции подделок. Спальня «в стиле Людовика XV», буфет «в стиле Генриха II» создают новые отношения между народом, его мебелью и интерьером. Это затронуло весь ритуал частной жизни.
Затворничество владельца со своей коллекцией, как было с писателем Пьером Луисом в его доме в деревушке Буленвилье, – это крайняя форма замкнутости на себе. Такое поведение позволяет понять, насколько утомительным может быть желание общения. Изучение досуга, проводимого в одиночестве, наводит на мысль о стремлении к интимности, о желании рассказать о себе кому–то, связать с кем–то тело, душу и мысли.
ИНТИМНЫЕ ОТНОШЕНИЯ, или ПРЕЛЕСТЬ НОВИЗНЫ
Признание вины и дороги доверияЧувство уязвимости, сопровождающее дальнейшую индивидуализацию, крах отношений, который толкает представителей правящих классов к одиночным радостям, интериоризация императивов сексуальной морали, которая становится все суровее и раздувает чувство вины, – все это делает личное свидание более привлекательным. При этом возникает доверие, становятся изысканнее удовольствия – и вместе с тем муки признания.
Специалисты называют XIX столетие золотым веком таинства исповеди. Божий суд, пишет Филипп Бутри, находится в самом сердце «религии интроспективной, пытливой и иногда вызывающей чувство вины», что является специфической чертой католицизма того времени. Допрос и признание выступают главнейшими условиями избавления. Кроме того, это таинство входит в стратегию поддержания семейной морали: удерживает молодых людей от соблазнов, предупреждает супружеские измены и, позднее, помогает избежать разводов. Наконец, оно способствует поддержанию социального порядка. «Вот в чем защита от социализма, вот в чем спасение Франции», – пишет в 1853 году мало кому известный аббат Денене.
Иногда священник исповедует на частной территории. Надо сказать, что это случается крайне редко; такую возможность оставляют больным и узкому кругу избранных, в чьих домах есть часовня и даже иногда собственный священник. Чаще всего исповедь происходит в церкви или в ризнице. Повсюду появляются исповедальни, конструкции которых постепенно усложняются. Это может быть грубое кресло, сколоченное из двух досок, – такое использует кюре из Арса, чтобы выслушать людей, а может быть роскошная отполированная дубовая кабина, закрытость которой вызовет гнев Мишле.
Слишком легко были проведены параллели между исповедальней и кушеткой психоаналитика. Конечно, совпадений много: священнику, как и врачу, полагается быть собранным, внимательным, проницательным и скромным; скрытый за решеткой исповедальни, он не должен показывать ни лица, ни взгляда. Впрочем, тайна исповеди хранилась свято – духовенство дорожило своей честью. Но как же сильно отличается поведение человека, пришедшего на исповедь, от поведения пациента психоаналитика. Поза, жесты, одежда – все в нем говорит о смирении. Стоя на коленях, сложив руки, мужчина без шляпы, дама с опущенной вуалью, кающийся отдает себя на волю священника. Он вполголоса перечисляет свои грехи, старается владеть собой и говорить тихо, что для крестьян, привыкших изъясняться во весь голос, было делом трудным.
Исповедь католика должна сопровождаться раскаянием. Только в этом случае грехи могут быть отпущены. Отсюда огромная важность отказа от отпущения грехов, часто практиковавшегося во второй половине XVIII века. Эта ригористская мера объявляется публично; не раскаявшегося отказываются причащать на Пасху; у него появляется мысль о возможном проклятии. «Друг мой, вы потеряны», «Мальчик мой, вы прокляты», – не побоялся сказать Жан—Мари Вианней двум кающимся грешникам.
Было бы ошибкой противопоставлять исповедь и духовное руководство. Большинство духовных лиц, набожные девушки и женщины (аристократки или буржуазки в большинстве своем), а также некоторые старые девы, живущие по соседству от дома священника, получают постоянное, персонализированное духовное руководство. Этой привилегией пользуется меньшинство. Тем не менее исповедь требует подчинения духовному наставнику; несколько слов, которые предваряют объявление наказания грешнику, призыв к правильному решению являются формой – конечно, достаточно неявной – духовного руководства.
Теоретически верующий должен исповедоваться священнику своего прихода. До 1830‑х годов сельское духовенство очень ревностно относится к этой прерогативе; в дальнейшем наступает некоторая свобода выбора. В религиозной среде самостоятельный выбор исповедника – настоящий ритуал посвящения; для девушки, вернувшейся из пансиона, которая вскоре должна начать выезжать в свет, это очень важное решение. Из переписки юной Фанни Одоар можно понять, насколько велико влияние, оказываемое на нее исповедником, аббатом Сибуром, будущим парижским архиепископом. Качества, присущие духовникам, при случае могут стать темой для дамских разговоров. В городских приходах иногда существует специализация священников: одни предпочитают исповедовать детей и молодежь, другие слуг. Некоторые из этих пастырей пользуются отменной репутацией; когда возникает какая–то сложная нравственная проблема, они оказывают огромную помощь. Кюре из Арса представляет собой образец апостола исповеди. На протяжении тридцати лет он по семнадцать часов в день выслушивал своих прихожан, которые толпились перед исповедальней. О важности таинства исповеди свидетельствует настоящее паломничество к «доброму кюре». Однако Жан–Мари Вианней не один такой. Отец П. А. Мерсье, в возрасте шестидесяти шести лет удалившийся в Фурвьер, менее чем за четыре года выслушает двадцать тысяч человек.
Не удовлетворенный рутинной исповедью, верующий может совершить полное покаяние в своих грехах. Так по ступают вновь обращенные, например один учитель, очарованный кюре из Арса, который не был на исповеди в течение сорока четырех лет. Такую исповедь можно пройти перед выходом в отставку, перед миссионерским путешествием или совершением паломничества; также она показана умирающим, сохранившим ясность ума.
Клод Ланглуа отмечает, что в епископстве Ванн в 1800– 1830‑х годах регулярность таинства отпущения грехов варьировалась в зависимости от личности кающегося. Ежемесячная исповедь отныне становится обязательной во всех средних учебных заведениях. Некоторые набожные души, обычно всей семьей, причащаются и исповедуются так часто, что епископ начинает беспокоиться, как бы вверенное ему духовенство не переутомилось. Однако было бы опрометчиво переоценивать эту новую потребность народа. На протяжении всего XIX века селяне, жившие в окрестностях епархии Белле, будут настроены к частой исповеди враждебно. В епархии Арраса сами пастыри с недоверием относятся к подобной практике. В Бретани такой рьяности не будут отмечать вплоть до наступления XX века. До этих пор верующие ограничиваются тремя–четырьмя визитами на исповедь в год.
В гендерном отношении существовали различия в со вершении таинства исповеди. Статистические исследования, проведенные в Орлеанской епархии по просьбе монсеньора Дюпанлу, анализ количественных данных исповедовавшихся у кюре из Арса, жалобы священников во время пасторских визитов, короче говоря, во всех имеющихся источниках упоминается феминизация исповеди. Эта тенденция подчеркивается «исповедью в зависимом положении» (Ф. Бутри): миссия священника – следить за соблюдением невинности девушки, за верностью супруги и за честностью служанки.
В первой половине века исповедь детей совершенно не интересует французское духовенство. В Бретани, пишет Мишель Лагре, она не практикуется до первого причастия, то есть до двенадцатилетнего возраста. В 1855 году Рим начинает критиковать это ограничение. Французские священники постепенно подчинятся новому указанию; в 1861 году синод бретонских епископов постановил, чтобы священники исповедовали маленьких детей не только формально. Детская исповедь набирает обороты; в конце XIX века процедура полностью повторяет исповедь взрослых. В 1910 году, сразу после обнародования декрета Quam singulari, в епархиях было учреждено частное причастие. Однако в епархии Сен–Бриё в Бретани, и это лишь один пример, новая практика вызывала негодование верующих.
Мальчики, как правило, прекращают ходить на исповедь после первого причастия. Безразличие мужчин варьируется в зависимости от региона; в долине реки Лис в конце века 60% мужчин причащались на Пасху; несколькими километрами южнее, в Артуа, таких не больше 20%. В частности, многим молодым рабочим исповедь приносит разочарование. Норбер Трюкен со смехом рассказывал, как, во время единственной попытки, он ушел от добрейшего священника, который спросил, «видел ли он женщин». Духовенство не настаивало на том, чтобы вернуть в лоно церкви этих мужчин; при необходимости священники умели проявить широту взглядов. В 1877 году синодальные статуты Монпелье советовали исповедникам особенно не ждать мужчин, избегать излишних расспросов по поводу их сластолюбия и проявлять к ним все возможное снисхождение.
Эти советы напоминают о том, что моральная теология и позиция священников на протяжении XIX века постоянно эволюционировали. С момента заключения Конкордата (1801) и до 1830 года торжествовал ригоризм, вписавшийся в традицию галликанства[424]424
Галликанство – общее название религиозных доктрин, характерных для Франции Средних веков и Нового времени; среди основных галликанских идей – относительная автономия французской церкви от папы и вмешательство высшей светской власти в дела церкви. – Примеч. ред.
[Закрыть] и, более того, янсенизма. Пасторы одержимы идеей проклятия и страхом кощунства. Ригоризм созвучен проповедям о конце света. Отказ и отсрочка в отпущении грехов в то время – повседневная практика. В первую очередь этому подвергались публичные грешники и те, кто многократно совершал один и тот же грех, не те, кого теологи рассматривали как «случайных» или «рецидивных». Неудивительно поэтому, что в приютах для умалишенных находилось огромное количество женщин, одержимых религиозной манией, которые изводили себя самоистязаниями и гибли от анорексии во имя того, чтобы Бог избавил остальное человечество от наказания за их грехи.
Ригоризм суда совести основан на осуждении всего, что связано с весельем и сластолюбием и что не подчиняется духовенству. Балы, «ассамблеи», бретонские «пардоны»[425]425
Народные праздники, устраивавшиеся (преимущественно в Бретани) в честь какого–нибудь святого.
[Закрыть], кабаки, крестьянские вечеринки, свадебные ужины, молодежные сборища и даже простое кокетство – все вызывает гнев священников–мракобесов. Древние разговоры о неприличном обнажении шеи вдруг ожили благодаря гильотине, страшной мстительнице за старорежимные грехи. Жан–Мари Вианней порицает молодежь и их родителей, а кюре из Вереса мешает крестьянам танцевать. Даже во времена Второй империи священник из Массака, что в Тарне, перед началом мессы инспектирует внешний вид женщин; одной из них не постеснялся отрезать прядь волос, посчитав ее прическу чересчур вызывающей.
Однако с 1830 года начинаются послабления. На протяжении следующих двух десятков лет, благодаря усилиям решительно настроенных священников, например монсеньора Деви, епископа Белле, в семинариях и разных собраниях духовенства понемногу начинают утверждаться доктрины Альфонсо де Лигуори[426]426
Альфонсо Мариа де Лигуори (1696–1787) – католический епископ, теолог, основатель Конгрегации Святого Спасителя.
[Закрыть] в переводе кардинала Тома Гуссе. Эта новая моральная теология призывает духовника к осторожности и снисхождению; она советует не приводить грешника в отчаяние. Успокоить грешную душу отныне представляется более полезным для спасения, нежели привести в ужас. Влияние иезуитов и вообще изменения в итальянской церкви благоприятствуют гуманизации исповеди. Верующие в массе своей начинают принимать самые простые принципы моральной теологии, поэтому пастырское слово не должно уже быть столь тяжелым; и вот ужасный кюре из Арса, отныне подобревший, мешает свои слезы со слезами тех, кто пришел к нему на исповедь.
Частичный возврат к ригоризму наблюдается при Второй империи; секс в браке вызывает новый гнев со стороны клерикалов. Доктор Бержере из своего кабинета мечет громы и молнии в адрес «супружеского мошенничества», а духовенство решило взяться за «онанизм супругов»[427]427
Здесь имеется в виду не мастурбация, а прерванный половой акт (от имени библейского Онана). – Примеч. ред.
[Закрыть]. С 1815 по 1850 год, отмечает Жан–Луи Фландрен, церковь слегка упустила из виду эту сферу, в результате чего началось «тайное распространение» контрацепции. Контроль за рождаемостью распространяется по всему приходу в Арсе, как и в епархии Ле–Мана, что признает местный епископ монсеньор Бувье. Однако римские теологи по–прежнему считают, что супруга может соглашаться на сексуальные отношения, пусть даже она по опыту знает, что ее муж практикует прерванный половой акт. Церковь видит в этом попустительстве средство против того, чтобы женщина становилась жертвой насилия и чтобы мужчина не скатывался в блуд.
С 1851 года отношение Рима к сексу становится более суровым; соперничество, которое устанавливается между человеком и Богом за обладание источниками жизни, вызывает беспокойство. Отныне теологи Святого Престола категорически осуждают любое содействие, даже пассивное, женщины по отношению к супругу, который занимается онанизмом. Во французской церкви эта эволюция произошла быстрее, чем полагал Жан–Луи Фландрен. Сразу после провозглашения Второй империи монсеньор Паризи призвал духовенство епархии Арраса к большей твердости. Начиная с 1860 года новый епископ Белле занимает ту же позицию. Падение Парижской коммуны усиливает ригористские тенденции. Исповедники, ранее очень сдержанные в том, что касалось плоти, отныне будут задавать очень нескромные вопросы; прошли те времена, когда рекомендовалось ждать, пока исповедующийся сам заговорит на эти темы.
