Текст книги "Евгений Шварц. Хроника жизни"

Автор книги: Евгений Биневич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 50 страниц)

Впервые эти две пьесы возникают в договоре от 4 февраля 1960 года, который заключался с наследницей писателя Екатериной Ивановной Шварц. Ни на одном из Редсоветов состав однотомника не обсуждался, и мысль о включении их могла прийти разным людям. Но то, что именно Екатерина Ивановна, умышленно или случайно, дала тот экземпляр «Дракона», что был опубликован ВУОАПом в 1944 году, а не одну из машинописных переделок, сомнения у меня не вызывает. Он-то и стал каноническимтекстом пьесы.

Однотомник тиражом в 4000 экземпляров в оформлении Н. П. Акимова вышел в том же, 1960-м году, и тут же исчез с прилавков. То есть я его в магазинах вообще не видел, а в Лавку писателей вхож не был. В 1962 году издательство выпустило этот сборник уже тиражом в 40 000 экземпляров. Этот мне достался.

Акимов мечтает вновь поставить «Дракона». И в 1962 году он осуществляет свою мечту и ставит того «Дракона», которого он ставил восемнадцать лет назад.

7 декабря 1961 года – первая репетиция. Николай Павлович выступает перед будущими участниками спектакля: «Шварц, его лучшие произведения несомненно войдут в классику русской литературы. Ставя классику, нужно задавать себе вопрос, зачем это нужно современникам. Но вульгарное приспособление классики к мелкой злобе дня – вредно. Ставя «Дракона», нужно рассматривать это глубокое, очень умное произведение, которое трактует вопросы, как вырастает диктатор, как это калечит души. Эти вопросы должны быть адресованы каждому, как 1) омерзительное явление, 2) к которому все привыкли и считают это нормальным. Люди приспосабливаются, все оправдывают («лес рубят – щепки летят»). Это не только преступно, но и является питательной средой для оправдания всякой диктатуры.

Момент приспособленчества во имя продолжения существования показан в пьесе очень ярко. К концу второго акта Дракон уничтожен, но длительные годы его царствования оставили в наследство городу растленные души, в которых уже маленькие драконы. Убить дракона, сидящего внутри каждого, – вот мысль Шварца. Надо учитывать то зло, которое оно оставляет после себя.

Пьеса очень сложна. Ставить её трудно. Она принадлежит к таким, которые нужно ставить всем коллективом. Есть важнейшие сцены коллективного исполнения. Здесь нет ничего, что может раздражать актеров (например, неинтересные массовки). В нашей постановке «Дракона» был «коктейль» стилей – позднее средневековье и современность. Это было закономерно, там было много находок, которые надо сохранить. Но современность изменилась, и это нужно в новой постановке учитывать. Мы не будем намекать на прошлое, потому что это дешево и размельчит тему, которая важна для «завтра». Грузинского акцента у Дракона не будет.

Чем больше сложности в форме, тем больше настоящего чувства в основе. Человеческие чувства должны быть глубоки и реалистичны. Самые фантастические персонажи должны быть человечны. Актерские работы должны быть, как в психологической драме, – по психологической глубине – между Достоевским и Анатолем Франсом. Необходимо вполне серьезное отношение ко всему фантастическому. Так, как у автора. Здесь страсти подлинны и сильны. Нет ни одной роли, которую можно исполнять шутливо. При всех трудностях работы имеет смысл ставить сказку как сказку, а те, кто хотят сделать какие-то выводы, сделают их сами».

Приемка спектакля прошла гладко. Времена не те. Премьеру показали 5 июня 1962 года. Режиссер и художник Н. Акимов, композитор Л. Песков. В ролях: Дракон – Л. Колесов, Ланцелот – Г. Воропаев, Шарлемань – Г. Флоринский, Эльза – Н. Корнева, Бургомистр – П. Суханов, Генрих – И. Ханзель, Кот – А. Сергеева, ткачи – А. Кириллов и М. Романов, шапочных дел мастер – С. Федоров, музыкальных дел мастер – И. Лурье, садовник – Н. Харитонов, Миллер – К. Злобин, Фридрихсен – В. Подгур и др.

Рецензий на спектакль появилось немного. И они были вполне благоприятны. Так, Дм. Молдавский в совершенно определенном стиле того времени доказывал современность и своевременность постановки: «Старая сказка у Шварца борется не только с тупой и злобной силой войны, но ещё и с лицемерием, ханжеством, тупостью. Это подчеркнуто и постановщиком… В новой постановке театра Комедии мы снова встречаемся с Евгением Шварцем и его сатирой – человечной, благородной и непреклонной, разоблачающей подлинные образы наших врагов, какими бы масками и какими бы словами они ни прикрывались». (Литература и жизнь. М., 1962. 1 июля).

Но уже в ноябре по театру прокатилась тревога. В докладе, сделанном Акимовым в эти дни «Путь театра Комедии», он, в частности, говорил, как бы упреждая события: «Для меня совершенно туманным остается вопрос с «Драконом». До меня доходят сведения через несовершенные беспартийные источники, что некие высокие лица, не видевшие спектакля, недоброжелательно о нем отзывались. «Ленинградская правда», не скрывая, мне сказала, что мы не можем писать об этом спектакле, ибо над ним тяготеет незримое вето. Мне это непонятно». – И добавил, поясняя: «Такие спектакли, как «Тень» и «Дракон» – это сильнейший способ воздействия в борьбе против подлости, лицемерия и предательства. Я свято верю в то, что сказочная иносказательная форма ничем не менее воздействует на зрителя, чем юридически документальная, и считаю, что шварцевские сказки звучат на сегодняшнем зрителе не менее философски, чем если бы мы поставили обе части «Фауста». Шварц ближе нам, чем Гете, и это очень актуальные пьесы».

А 14 марта 1963 года состоялось очередное совещание Ленинградского обкома партии по идеологическим вопросам с творческой интеллигенцией города. С докладом выступил первый секретарь промышленного обкома В. С. Толстиков. Он подверг критике многие спектакли театров, работу Союзов писателей, художников, композиторов, киностудии Ленфильм. О «Драконе» было сказано так: «Нечеткость идейных позиций Театра комедии, недоговоренность в определении объекта сатиры в постановке пьесы Е. Шварца «Дракон» привели к тому, что спектакль получил неясное, а в отдельных моментах и двусмысленное звучание. Вызывает протест обращение Театра им. Ленинского комсомола к сатирической сказке Е. Шварца «Голый король», пьесе в значительной степени внеисторической и внесоциальной» (Ленинградская правда. 1963. 16 марта).

1963 год, а «сказочка про белого бычка» 1944-го продолжала раскручиваться. Похоже, мало что за это время изменилось в нашем государстве. «Голый король» в Ленинграде так ни разу и не был поставлен (до сих, санкт-петербургских, времен). Да и о «Драконе» сказано вполне определенно, чтобы в театре задумались о снятии его. Ведь гораздо важнее, когда снимают сами (раскаяние), нежели снимать сверху в приказном порядке (пострадавшие за правду).

В прениях выступило более двадцати человек. Все уверяли партию и клялись… Их выступления, хоть и вкратце, воспроизведены в газете. Выступление Акимова даже не пересказано. Зато вполне ясно оценено: «Главный режиссер Театра комедии Н. П. Акимов посвятил свое выступление проблемам сатиры. Однако его речь не удовлетворила участников собрания. В ней было мало искренности. Невозможно было понять, какой же позиции придерживается сам оратор, каково его отношение к обсуждаемым на собрании вопросам. Тов. Акимов ушел от ответа на содержащуюся в докладе справедливую критику некоторых работ Театра комедии, художественным руководителем которого он является». Вот какая бяка. Не посчитал критику «Бургомистра» «справедливой», не исключил «Дракона» из репертуара.

Естественно, терпеть это было нельзя. Акимова следовало «сломать». В ход была пущена партийная пресса. Но удар был направлен не по художественному руководству театра, а по партийной организации театра. «В декабре <1962 г.> состоялось отчетно-выборное собрание театра, – сообщала читателям «Ленинградская правда». – Но ни в докладе, ни в выступлениях не было даже попыток трезво проанализировать состояние репертуара театра, тенденции его развития. Восторженно отозвались выступавшие о самых слабых постановках… Что же касается идейно нечеткого спектакля «Дракон», то очень многие не только не заметили двусмысленности толкования отдельных сцен и образов, но и до последнего времени продолжали считать эту постановку крупной удачей театра».

Конечно, на этом «скандальчике» захотела показать свое рвение и другая газета. «Эта пьеса, написанная драматургом Шварцем в годы Великой Отечественной войны, была задумана как философская сказка, обличающая гитлеровский фашизм. (Дык, что же ваши «учителя» тогда с перепуга наделали в штаны? – Е. Б) Возобновив её постановку почти через два десятилетия, режиссура попыталась придать спектаклю современное звучание. Но что получилось из этого?.. Пьеса в постановке Театра комедии трактуется несколько двусмысленно, что многие думают: да уж не о временах ли культа личности Сталина идет речь? Этот акцент проходит через весь спектакль». Хорошо. Этот акцент – первая мысль. Но в двусмыслице должна быть и вторая. Где она? И что в первой страшного после XX съезда партии?

На самом деле за всей этой «критикой», за всеми этими словесами стояло следующее. Если в 1944 году «цепные души» в «Драконе» разглядели Сталина, то в 1962-м им в Бургомистре примерещился Хрущев. Тем более, что исполнитель этой роли Суханов – по тогдашней комплекции – действительно походил на него. Но он играл эту роль и раньше, когда разглядеть Хрущева было ещё невозможно. Правда, тогда артист был похудее, в отличие от будущего генсека. И вся эта «двусмысленность» ложилась на Акимова. И действительно, без всякого замысла, случайно, но наиболее бдительные товарищи увидели это сходство.

Убежден, что, описывая Суханова в роли Бургомистра, Ю. Головашенко не держал фигу в кармане: Бургомистр – «он весь живой, пышущий телесным здоровьем. Добродушный, временами мягкий по своим движениям и жестам, в особенности в третьем акте, когда власть переходит к нему. Бургомистр маскирует свою сущность узурпатора с помощью подлых приемов демагога…» (Вечерний Ленинград. 1962. 28 июня). Перечитав сейчас эту рецензию и вспомнив Хрущева, сходство между ними, действительно, в какой-то степени наблюдается.

17 апреля состоялось открытое партийное собрание театра, на котором, к его чести, обсуждалось не «поведение» худрука, а выступления повременных изданий. Николай Павлович на собрании отсутствовал. Не пришли и представители газет. Они свое дело сделали. Отметили свою лояльность перед бургомистрами. Какое им дело до театра, спектакля, худрука.

Читая сегодня стенограмму этого собрания, понимаешь, что в труппе состоялся «заговор». Все соглашались с критикой «Ленинградской правды», которая выражала отношение к театрам и спектаклям Обкома и против которой выступать было бессмысленно, но отыгрывались на статье Г. Щеглова в «Вечернем Ленинграде». «Игра», начатая Толстиковым, подхватилась театром. Вроде бы отреагировали на критику партии и в то же время перенесли свой гнев за несправедливость на мелкого приспособленца, покусившегося лишь на театр Комедии и его художественного руководителя.

Открыла собрание М. Шувалова, секретарь партийной организации театра и завлит: «Дорогие товарищи, сегодня мы с вами собрались на наше открытое партийное собрание, чтобы обсудить целый ряд очень важных для нашей жизни, для нашей работы, для нашего творчества вопросов… Вы знаете, что о нашем театре в последнее время, в последние месяцы очень много говорилось и писалось. Я напомню вам, что ещё в конце прошлого года у нас в театре работала большая комиссия Районного Комитета партии и Областного Комитета партии. В результате выводов этой комиссии состоялось решение Райкома партии Куйбышевского района, в котором говорилось о том, что ведущее место в репертуаре театра предоставлено советской драматургии, что многие спектакли пользуются большой популярностью у зрителей. Вместе с тем отмечалось, что в работе нашего театра имеются серьезные недостатки… Говорилось о недостаточно ясном идейно-художественном решении пьесы Шварца «Дракон»… Я должна сказать к чести нашего коллектива, что, несмотря на то, что критика в наш адрес была очень серьезной, очень обширной, это не повлияло на наш коллектив в том плане, что ни у кого не было настроения уныния, расхлябанности, разболтанности или неверия в свои силы. Наоборот, наш коллектив сплотился и очень дружно чувствовал плечо друг друга…

Присутствуют на собрании представители газет?

– Нет.

– Жаль. Приступим к обсуждению. Нужно ли прочесть статьи, которые были напечатаны?

– Нет.

– Все читали, все знают. Кто желает выступить первым?».

После некоторого колебания первым вышел очередной режиссер театра Н. И. Лившиц: «Товарищи, мы живем в очень ответственное время… Сейчас самое время всем работникам искусств ещё раз проверить творческое идейное оружие… И это была очень хорошая и правильная мысль – рассмотреть, что делается в театральных коллективах. Мне кажется, что статья, помещенная в «Ленинградской правде», деловая и очень доброжелательная по тону, вызывает единодушное отношение. Нужно задуматься над этой критикой, которая в ней сказана, понять, принять и выправить… Но я выражаю крайнее удивление, сожаление об отсутствии представителей прессы. Мы хотели вести прямой разговор, они скрылись за газетным листом. Пусть придут, послушают, пусть поглядят в глаза людям, а так не равные позиции у спорящих. Так не годится. На фоне деловой и отражающей жизнь всех театральных коллективов статьи «Градус творческой температуры», особенно невыгодно выглядит статья Щеглова под заголовком жирным шрифтом «Куда идет театр комедии?». Автор задал вопрос и сам на него ответил… В старину вызывали на дуэль, били по физиономии. Сейчас я бы сказал это Щеглову, но его нет. В статье делается очень много непонятной попытки вбить кол между художественным руководством и коллективом, между художественным руководством и партийной организацией… Не сходится портрет, нарисованный в газете, с тем, что мы знаем о Николае Павловиче Акимове! Я считаю своим гражданским долгом заявить, что в газете напечатана клевета!».

С мест: Правильно.

«Я совершенно согласен с мнением Наума Исааковича во всех отделах, где он подробно разоблачил статью тов. Щеглова, и считаю, что если говорить такими пышными фразами, как говорит Щеглов в заголовке «Куда идет театр Комедии?», то просто хочется сказать, что идет вместе со всем народом под руководством партии к коммунизму», – заявил П. Суханов, заслужив аплодисменты.

И только простодушная Ирина Петровна Зарубина впрямую заступилась за Шварца: «Когда я прочитала эту статью, мне было противно… Я знаю Николая Павловича Акимова 30 лет. Это очень большая дата для того, чтобы человека проверить, и для того, чтобы говорить о нем. Я знаю его недостатки и его достоинства. И того, и другого в его противоречивом характере очень много, но этот человек 40 лет своей жизни отдал советскому театру. Он сделал такие вещи для советского театра, о которых знают не только в Ленинграде, в Москве, не только в нашей стране… Если бы я обладала писательским даром и если бы я когда-нибудь осмелилась писать мемуары, то написала бы три фамилии моих учителей: первый учитель П. П. Гайдебуров, второй – Лозинский, третий – Евгений Львович Шварц, потому что эти люди были не только идеалом человеколюбия, любви к жизни, к обществу, к людям, к детям, я бы мечтала быть похожей на них. Мы пристрастны к Шварцу, и я не могу представить себе, чтобы этот человек написал скандальную двусмысленную пошлость и грязь. Я бы очень хотела иметь развернутую критику в адрес «Дракона», чтобы я хоть что-то поняла, чего я до сих пор не понимаю, в чем каюсь…».

На что представитель обкома В. Шабров в заключительном слове ответил: «В докладе тов. Толстикова было высказано критическое отношение партии к отдельным произведениям театра комедии, в частности, и в адрес «Дракона». И я хочу сказать, что никем и никогда не ставилась под сомнение честность и искренность большого художника Шварца. Но дело в том, что пьеса, написанная в особых исторических условиях, поставлена в другой исторической обстановке и получила двусмысленное звучание. И за то, что театр этого не заметил, мы и критиковали коллектив театра комедии… В ближайшее время должно состояться бюро Обкома партии, на котором будет рассматриваться вопрос о состоянии художественной критики. Должен сказать, что статья Щеглова, несомненно, станет предметом обсуждения…».

И это, последнее сообщение было встречено аплодисментами присутствующих. И тем не менее он не поднялся до «развернутой критики», о которой умоляла Зарубина, и не объяснил наевшую уже оскомину «двусмысленность».

Акимова труппа вроде бы отстояла, но «Дракона» все-таки пришлось снять, «доиграв уже объявленные спектакли, чтобы не раздувать ажиотаж вокруг этого». Толстиков получил то, чего добивался.

На этом завершилась история второй постановки «Дракона», и для Ленинграда пьеса эта существовать перестала ещё на 30 лет. В единственной книге о театре Комедии (1968) М. Янковский даже не упоминает ни об одном из этих двух спектаклей.

Интересную интерпретацию «Дракона» хотел было воплотить на экране Григорий Михайлович Козинцев. В декабре 1964 года он записывал в одной из своих «Рабочих тетрадей»:

«Снять с пикирующего на землю самолета.

Впечатать на 1-й план когти. Чешуйчатый хвост.

И так же меняющиеся маски (Энсор). (То есть в стиле бельгийского художника Джеймса Энсора, для которого характерны символико-финтастические образы. – Е. Б.).

И на этом звук скрежета, солдатского топота, команды фельдфебельского гавканья.

Вообще вспомнить «Путешествие на воздушном шаре». (Фильм французского режиссера А. Ламориса. – Е. Б.).

Дракон летит над минаретами Самарканда и небоскребами. Родильные дома. Кладбища. Сумасшедший дом.

Он летит над пустыней – бегут верблюды. Над театром, где играют «Три сестры» или «Лебединое озеро». Над Эйфелевой башней и Вестминстерским аббатством, над Кижами. Полет – тень Дракона.

Время: начало нашего века – до автомобилей. Прохожие с таксами…

Последний призрачный бал «Покрывала Пьеретты». Сапунов при свечах. Идиллия под властью Дракона.

Лирическая философия Шварца, которую пока я ещё ни разу не видел в шварцевских постановках.

Начало: портрет Шварца. Текст о дате сочинения пьесы».

То есть – весь мир счастлив, живя под властью Дракона. Или – человечество даже не подозревает, что жизнь может быть другой, без Дракона.

Но этот замысел воплощения не получил.

VIII. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Смутные времена – 2

Весной 1945 театр Комедии вернулся в Ленинград. Возвратились и Шварцы. Поначалу, пока в их квартире производили капитальный ремонт, жили в «Астории». А 17 июля переехали в ту же квартиру, которую покинули три с половиной года назад.

– Квартира восстановлена. Так же окрашены стены. Я сижу за своим прежним письменным столом, в том же павловском кресле… Итак, после блокады, голода, Кирова, Сталинабада, Москвы я сижу и пишу за своим столом, у себя дома, война окончена, рядом в комнате Катюша, и даже кота мы привезли из Москвы… Город начинал оживать. Нас преследовало смутное ощущение, что он, подурневший, оглушенный, полуослепший, – ещё и отравлен. Чем? Трупами, что недавно валялись на улицах, на площадках лестниц? Горем?.. Странное чувство испытали мы однажды, возвращаясь домой в девять часов вечера. Июль. Совсем светло. Мы идем по Чернышеву переулку, переходим Фонтанку по Чернышеву мосту, потом переулком мимо Апраксина двора. Потом мимо Гостиного выходим на канал Грибоедова. И ни одного человека не встретили мы на пути. Словно шли по мертвому городу. Светло, как днём, а пустынно, как не бывало в этих местах даже глубокой ночью. И впечатление мертвенности усиливали слепые окна и забитые витрины магазинов…

Но ощущение конца тяжелейшего времени, победы было сильнее, чем можно было ждать. Сильнее, чем я мог ждать от себя. Я думал, что вот и старость подошла, а ничего не сделано, и весь я рассосредоточен после крушения «Дракона», трудных отношений с Акимовым. Он сделал открытие, что нужен ему настоящий завлит, а от меня одни неприятности. И Катюша была в тяжелом настроении. Как никогда в самые трудные времена… А город, глухонемой от контузии и полуслепой от фанер вместо стекол, глядел так, будто нас не узнает… А в Союзе я с радостью увидел Леву Левина, который приехал из армии в отпуск. Юрий Герман там же. Он и Лева говорят о том, как странно после четырех лет войны опять шагать вместе по набережной…

Подсчитывали потери среди друзей и близких знакомых. Даниил Хармс и Александр Введенский, арестованные вторично в самом начале войны, умерли в застенках. Дойвбер Левин, Иоганн Зельцер, Всеволод Вальде, режиссер Нового ТЮЗа Владимир Чеснаков, артисты Сергей Емельянов, Анатолий Семенов, Иван Горячев, Леонид Тычкин (Даргис), участники шварцевских спектаклей, – погибли на фронте. В Алма-Ате от тифа умерли легендарный исполнитель Фурманова в «Чапаеве» Борис Блинов и кинозвезда Софья Магарилл, жена Г. М. Козинцева. И многие другие. Война порушила любимый Шварцем Новый ТЮЗ, артисты которого, вернувшись в Ленинград, разошлись по разным театрам.

В это время, вероятно, Шварц и написал стихи, которые посвятил Ю. Герману:

 
Ты десять лет назад шутил, что я старик.
О, младший брат, теперь ты мой ровесник.
Мы слышали друзей предсмертный крик,
И к нам в дома влетал войны проклятый вестник.
 

 
И нет домов. Там призраки сидят,
Где мы, старик, с тобой сидели,
И укоризненно на нас глядят
За то, что мы с тобою уцелели.
 

 
За унижения корит пустой их взор,
За то, что так стараемся мы оба
Забыть постылых похорон позор
Без провожатых и без гроба.
 

 
Да, да, старик. Запрещено шутить,
Затем, что ныне все пророки.
Все смерть слыхали. И боясь забыть,
Твердят сквозь смех её уроки.
 

Вернувшись в Ленинград, Евгений Львович продолжал работать над «Золушкой». «Начглавхудожфильм», как М. Калатозов подписался под телеграммой от 20 мая, торопил Ленфильм со сценарием: «Срок представления сценария окончился. Ускорьте присылку сценария». Директор студии И. Глотов приписал на ней: «т. Жежеленко, где сценарий?».

И вот 29 мая Шварц прочитал «Золушку» художественному совету студии, который принял её «на ура». Из стенограммы Худсовета:

«Г. Д. Васильев (кинорежиссер): Я всегда был одним из горячих поклонников автора, таланта сказочника, но, думаю, что это произведение наиболее чудесное из всех его произведений… На свой лад автор сделал эту вещь очень хорошо. Ему не только удалось передать все очарование сказочной фактуры этой вещи, согретой его личным чувством юмора, иронии, но очень удачно перекинуты мостики к современности… Диалоги здесь тоже стоят на высоком профессиональном уровне. Каждое действующее лицо говорит только ему одному свойственным языком и в его собственной манере…

А. Г. Иванов (кинорежиссер): Мы прослушали прекрасное литературное произведение, написанное прекрасным языком. Это произведение с интересом будет смотреться и с увлечением читаться и детьми, и взрослыми. Современные мотивы здесь вплетены чрезвычайно к месту, остроумно, обогащают произведение, и я только могу позавидовать режиссеру, который будет ставить эту вещь…

Б. Ф. Чирсков (драматург): Эта прелестная вещь меня чрезвычайно взволновала. Эта сказка настолько житейски нам необходима, что каждый понимает её на свой лад. Она настолько живая, что о каждом из действующих лиц можно строить свои догадки и предположения…

А. Г. Зархи (кинорежиссер): Я хочу поздравить студию с замечательным сценарием, который не придется переделывать…

Л. М. Жежеленко (главный редактор студии): Для меня также этот сценарий большая радость… Ни о каком переосмыслении, ни в каких переделках сценарий не нуждается…

Б. В. Зон (режиссер, руководитель театра-студии киноактера): В этой вещи есть все. Переделок здесь не нужно. Игра актеров и работа режиссера расставит нужные акценты. Вопрос актерской работы получает здесь исключительную важность. Здесь не может быть смазанных слов. Эту картину нужно слушать, как и смотреть. Режиссерская работа здесь будет иметь огромное значение.

С. Д. Васильев (художественный руководитель студии): Сценарий «Золушки» – одна из первых работ, которые должны определить в дальнейшем лицо нашей студии. То, что Шварц, которого мы знаем и любим, пришел к нам именно в этот момент, это особенно ценно, и ценно то, что он думает над следующим сценарием для студии… Это не просто сценарий, написанный для того, чтобы получить гонорар, а в этот сценарий вложена душа автора, авторское ощущение сегодняшнего дня. Это особенно ценно в сценарии. Каждая фраза здесь написана не случайно, а прочувствована всем сердцем, со всем знанием окружающего мира. Это заставляет нас подойти к этой работе с особым уважением…

Председатель: Какие будут предложения?

С. Д. Васильев: Предлагаю литературный вариант сценария принять и направить для утверждения в Комитет.

Председатель: Нет возражений? (Нет). Предложение принимается. Объявляю заседание закрытым».

Сценарий отправляется в Москву, где в декабре его обсуждают на художественном совете Комитета. И здесь члены Совета так же отзываются о сценарии вполне благожелательно.

Б. Горбатов говорил, что «Золушка» – «замечательный сценарий: веселый, яркий, остроумный. Он хорош и по литературному диалогу. Мне нравится и тот несколько иронический прием, который применяется автором сценария…» М. Ромм: «Мне понравилась сказка. Единственным, пожалуй, недостатком является то, что у главной героини как-то нет характера. Есть характер у Короля, у Мачехи, а у самой Золушки – нет… (Думаю, такое восприятие Золушки у режиссера возникло в сопоставлении, действительно, характерных ролей Короля и Мачехи и лирической героини, которой является Золушка. – Е. Б.) Есть и ещё вот какое замечание: автор, пожалуй, местами чересчур увлекается стилизацией. Ирония стилистическая – до ребят может не дойти». На что последовала реплика Б. Бабочкина: «Это ведь не обязательно для детей!».

Ромм: «Повторяю – сказка мне понравилась, и я голосую за неё. Вообще же нужно сказать, что это один из лучших сценариев, которые мы здесь рассмотрели…» – Горбатов: «Мы рекомендуем этот сценарий и просим автора учесть наши замечания…».

И Ленфильм получает «Заключение по литературному сценарию»:

«Сценарий «Золушка», созданный по мотивам одноименной сказки, написан автором в жанре музыкальной комедии, изобилующей большими возможностями для создания веселого и остроумного зрелища. Изящный и острый диалог, легкая ирония в трактовке образов – короля, феи, принца и др. – все это является большим достоинством сценария прежде всего как литературного произведения. Центральный образ комедии – трогательный и чистый образ Золушки, известной в фольклоре всех стран, передан автором в сценарии ближе к интерпретации его в сказке Шарля Перро, нежели в русской сказке.

Осуществление постановки «Золушки» потребует от режиссера особого приема, который в адекватной форме помог бы передать остроумие и блеск литературного произведения. Комедия «Золушка» должна быть одновременно условной, сказочной и реалистической по существу замысла, по глубоко-нравственной и человеческой идее. Подбор актеров на основные роли тоже должен быть строго подчинен общему стилю произведения. Даже самый небольшой налет натурализма способен разрушить прелесть данной вещи… Декорации и костюмы должны воссоздать условно-сказочный мир без прикрепления его к определенной эпохе и стране.

Считаем возможным утвердить сценарий для запуска в подготовительный период, после того как Студия предоставит весь основной коллектив съемочной группы.

Начальник Главуправления по производству художественных фильмов Калатозов.

Старший редактор Погожева».

Удивительна ясность и точность каждого положения-пожелания «Заключения». Кажется, что если бы была возможность у Калатозова поставить этот сценарий, он с радостью ею воспользовался бы сам.

Разрешение на запуск картины в производство получено. Начинаются актерские пробы. Утверждается группа во главе с Надеждой Кошеверовой: главный оператор – Евгений Шапиро, главный художник – Исаак Махлис (декорации и костюмы по эскизам Н. П. Акимова), композитор А. Спадавеккиа, художник-гример – В. Ульянов. На роль Золушки утверждается Янина Жеймо, на роль Короля – Эраст Гарин, принца – Алексей Консовский (в недавнем прошлом – пятнадцатилетний капитан), Лесничего – Василий Меркурьев, Мачехи – Фаина Раневская, Анны – Елена Юнгер, Марианны – Татьяна Сезеневская, Феи – Варвара Мясникова (легендарная Анка из «Чапаева»), доброго волшебника – Николай Мичурин, министра – М. Ростовцев, пажа – И. Клеменков и другие.

Начались съемки…

Когда на обсуждении «Золушки» С. Васильев сказал, что Шварц «думает над следующим сценарием для студии», вероятно, он имел в виду «Дом на Мойке», который возник в планах студии ещё в 1944 году и должен был рассказать «о рядовых гражданах Ленинграда. Это история людей одного дома, переживших всю ленинградскую эпопею. Это сценарий о незаметных в мирное время людях – домохозяйках, советских служащих, о проверке этих людей в годину испытаний, о будничном героизме, о моральной победе советских людей». В конце аннотации значилось: «Автора надо подыскать». Потом это было зачеркнуто и дописано от руки – «Автор Е. Шварц».

Скорее всего Евгению Львовичу показалось, что тут можно будет использовать «Одну ночь», которая до сих пор не была востребована. И поэтому согласился на написание сценария. 21 июля с ним был заключен договор. Ставить сценарий должен был Ян Борисович Фрид.

Ненаписание сценария прослеживается в заявлениях Шварца в сценарный отдел Ленфильма:

30 декабря 1945 г.: «Прошу пролонгировать договор на сценарий «Домик на Мойке» до 15 февраля 1946 г.» – «Пролонгировать», – постановляет начальник сценарного отдела А. Шишмарева.

2 апреля 1946 г.: «Прошу продлить срок выполнения сценария «Домик на Мойке» до 15 июля». – «Продлить», – она же.

17 июля: «прошу продлить мне срок предоставления сценария «Домик на Мойке» до 9/X-46», – «Пролонгировать», – на этот раз – Е. Добин.

Истек и этот срок. И новый начальник Сценарного отдела С. Кара пишет Шварцу 31 января 1947 г.: «Уважаемый Евгений Львович! Зная о Вашей болезни, мы не настаиваем на немедленном представлении Вами сценария «Дом на Мойке» или на расторжении договора с Вами. Все же срок сдачи сценария истек давно, и киностудия не может допустить существование договора с автором, который не работает над сценарием и не указывает никаких сроков окончания этой работы. Просим Вас в ближайшие дни сообщить нам срок сдачи сценария. В противном случае мы будем вынуждены расторгнуть договор с Вами и взыскать полученный Вами первый аванс».