Текст книги "Вызов небесам (СИ)"

Автор книги: Евгений Беляков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 29 страниц)

– Не дергайся, а то руку из сустава выдерну! – предупредил противник.

– А вы что стоите, врежьте ему! – чуть не плача, крикнул Пашка своим замершим в оцепенении приятелям. Те непроизвольно сжали кулаки.

– Подраться захотели, ну-ну… – ехидно произнес черноволосый пацан. – Ну так деритесь… между собой!

На глазах ошеломленного Пашки его верные подручные вдруг яростно накинулись друг на друга с кулаками. Пашкин противник напряженно следил за ними, даже ослабил свою жуткую хватку. Воспользовавшись этим, Пашка рывком высвободил руку, отскочил на шаг и выхватил нож, который на всякий случай носил с собой на разборки. Секунду спустя он попытался пырнуть этим ножом своего противника, но тот опять оказался быстрее. Правая рука Пашки оказалась в железных тисках, затем с хрустом сломались обе кости ее предплечья, ладонь разжалась и нож выпал на мостовую. Только тогда незнакомец выпустил пашкину руку, и самый крутой пацан Северного с воем упал на колени, держась левой рукой за покалеченную правую.

– Ну, теперь-то, наконец, все понял? – осведомился победитель и впервые откинул волосы с лица.

Такой жуткой хари Пашка не видал и в многочисленных просмотренных им ужастиках! А тут эта харя находилась в полуметре от его лица, и ее кроваво-красные глаза буравили Пашку. Арсентьев чуть не обделался со страха, его дружки тоже перестали лупцевать друг друга и в ужасе уставились на представшее перед ними чудовище.

– А теперь – последнее предупреждение всем троим! – громогласно объявил Петр. – Если хоть одна тварь, начиная с завтрашнего дня, попытается что-нибудь отнять у Алешки, отвечать за это будете именно вы своими дурными башками! Уяснили? Тогда – пошли вон отсюда!

Пашкиных приятелей тут же как ветром сдуло, его самого тоже подняла на ноги какая-то неведомая сила и заставила бежать, несмотря на жуткую боль в переломанной руке. Надо ли говорить, что уже на следующий день все малолетние школьные вымогатели обходили Алешу Разломова десятой дорогой.

Глава 4. Ясновидец из Массачусетса

Осенью 2024 года странные явления начали происходить на Нью-Йоркской фондовой бирже. Вдруг ни с того ни с сего выделилась некая группа игроков, с удивительной точностью угадывавших курсовые колебания самых популярных ценных бумаг. Столь успешная спекулятивная деятельность, разумеется, не могла не привлечь внимания их многочисленных коллег, которые, проанализировав информацию, обнаруживали, что у всех везунчиков есть нечто общее, а именно, все они тем или иным образом связаны с ничем доселе не примечательной брокерской конторой «Бэрридж и Ко», базирующейся в Бостоне. До сих пор брокер Фил Бэрридж большим авторитетом в финансовом мире не пользовался, деятельность его компании была ничуть не более успешной, чем деятельность сотен других брокерских контор, зарегистрированных на фондовой бирже. С чего бы вдруг такой поразительный успех? Фил каким-то образом получил доступ к инсайдерской информации? По всем компаниям сразу?! Каким образом это возможно?!

Расследование не дало ничего. У Фила Бэрриджа не было никаких информаторов в руководстве ведущих мировых компаний, он не вступал в неформальные контакты с их аудиторами или представителями тех государственных структур, коим эти компании обязаны были предоставлять информацию о себе. Успех клиентов Фила, меж тем, оказался столь притягательным, что их число стало расти лавинообразно. Бэрридж, не будь дурак, в ответ резко взвинтил расценки на свои консультационные услуги, предпочитая теперь брать средства клиентов под прямое свое управление с выплатой управляющему оговоренного процента от достигнутого прироста капитала. На бирже и охнуть не успели, как объем управляемого Бэрриджем капитала превысил сотню миллиардов долларов, а выплаты в пользу его компании – пять миллиардов. Когда эти цифры были преданы огласке, вокруг Фила стали кружить настырные репортеры, желающие если уж не открыть секрет беспрецедентных успехов новой финансовой империи, так хотя бы вдоволь оттоптаться на личности самого новоявленного магната. Фил спешно съехал из Бостона в купленный особняк на полуострове Кейп-Код и затворился там, руководя теперь своей конторой исключительно по телефону и по сети Интернет. Вопреки своему новому имущественному положению, предполагающему поддержание определенного общественного имиджа, он не светился на светских раутах, не принимал участия в публичных благотворительных мероприятиях, даже интервью никому не давал. Пресса в ответ прозвала его самым таинственным миллиардером Америки и не оставляла попыток проникнуть в его тайну.

Вода, как известно, и камень точит. Неизвестно, кто и за какие деньги подкупил налоговых инспекторов, но в ноябре в прессе всплыла финановая отчетность компании Бэрриджа. Обращали на себя внимание ее исключительно высокие расходы, немыслимые для обычных брокерских контор, причем основной статьей затрат были платы за консультации: более ста миллионов в сентябре и свыше полумиллиарда в октябре, когда Бэрридж уже развернул свой бизнес на всю катушку. Кто мог «наконсультировать» его на такую сумму? Или под «консультациями» скрывались следы коммерческого подкупа, а то и взяток государственным чиновникам, имевшим доступ к отчетам крупнейших американских компаний? Налоговая служба провела внутреннее расследование, никаких следов взяток не обнаружила, но вынуждена была предать гласности имя главного консультанта Бэрриджа: Роберт Салливан. Собственно, за вычетом какой-то мелочи, все суммы за консультации выплачивались именно ему.

Появление новой таинственной фигуры, естественно, только подогрело журналистское расследование. Кто же он, этот Роберт Салливан: неизвестный широкой публике финансовый гений, посредник в делах Бэрриджа или просто марионетка для прикрытия? Первая версия отпала сразу: Салливан оказался бостонским профессором философии, никогда не получавшим экономического образования и никогда доселе, по свидетельствам знавших его людей, фондовым рынком не интересовавшимся. Знакомые профессора утверждали также, что лет тринадцать назад он всерьез увлекся учением русской религиозной секты «Антропоцентристская неогностическая церковь», американский филиал которой некогда возглавлял ныне покойный Ричард Стэйос. Это учение в США пристально изучали, поскольку представители неогностиков на протяжении двенадцати лет занимали президентское кресло во все еще мощной России и активно пропагандировали свои взгляды за рубежом, но в преимущественно христианской Америке сие вероучение как-то не слишком привилось, во всяком случае, кроме вышеупомянутого Стэйоса ни одна общественно значимая фигура им не увлеклась. Так что вряд ли членство в этой церкви помогло бы Салливану получить доступ к сколько-нибудь значимой финансовой информации. К тому же летом этого года Роберт Салливан уволился из университета и уехал в Россию, откуда по слухам вернулся уже с женой и пасынком. Обратно в Бостон Салливан уже не возвратился, продал через агента свою городскую квартиру и купил себе дом в маленьком городке Фэрхейвен на побережье.

Репортеры рванули в Фэрхейвен. Салливановский дом оказался большим особняком за глухим высоким забором. Дом, как выяснилось, был куплен в кредит, впрочем, уже выплаченный (еще бы, при таких-то доходах!). Сам хозяин особняка вел почти затворнический образ жизни, изредка и ненадолго выезжая в Нью-Йорк и Бостон, ни с кем в Фэрхейвене не общался. Жену его изредка встречали в городских магазинах, о наличии же у Роберта приемного сына здесь никто и не слышал. Сам Салливан контактировать с журналистами категорически отказался. Приезжие папарацци продежурили несколько дней у стен особняка, даже наняли было вертолет для наблюдения с воздуха, но никакого движения во внутреннем дворе так и не обнаружили и отправились восвояси несолоно хлебавши.

В Нью-Йорке, тем временем, частных расследователей ожидал больший успех. Фил Бэрридж, наконец, поддался давлению и признался, что всю информацию о будущем движении ценных бумаг на бирже он получает именно от Салливана, точнее, договор о ее получении он заключил с Робертом Салливаном, который в конце августа сам на него вышел с таким предложением и потом еще несколько раз приезжал к Филу в Нью-Йорк. Первые сделанные прогнозы оказались поразительно точными, Фил рискнул заключить договор, хотя за консультации с него требовали огромные суммы, впрочем, только за сбывшиеся прогнозы. Прогнозы, однако, регулярно сбывались, средства клиентов пошли потоком, и Бэрридж ни разу не пожалел о потраченных деньгах. Фил, впрочем, не был уверен, что прогнозы выдает сам Салливан, и уж тем паче не имел никакого понятия, как они составляются. Процесс получения информации, по его словам, выглядел следующим образом: он составлял перечень интересующих его вопросов, пересылал их в электронном виде на почтовый ящик Салливана, а на следующий день получал ответ на них тем же путем. В ответе обычно содержался предполагаемый курс ценных бумаг на интересующий Салливана момент времени, чаще с указанием вероятности достижения бумагами именно такого курса, но изредка и с четким указанием, что курс такой установится при любых обстоятельствах. Подобные прогнозы на памяти Фила сбывались всегда и оплачивались дороже. В остальных же случаях на основе полученной информации Фил Бэрридж сам разрабатывал наиболее наиболее выгодную стратегию биржевой игры. В случае если консультант ожидал внезапное резкое изменение курса какой-либо ценной бумаги, он связывался с Филом по собственной инициативе. Все детали в таких случаях обговаривались по телефону. Как раз эти телефонные переговоры заставляли Фила сомневаться, что именно Салливан – автор прогнозов: голос телефонного собеседника был достаточно юн и никак не мог принадлежать в общем-то знакомому ему Роберту Салливану.

Как бы то ни было, все опять уперлось в отставного бостонского профессора. Только Роберт Салливан мог прояснить происхождение прогнозов и рассекретить имя юного собеседника Бэрриджа. Профессор же ничего объяснять не желал, а самым настырным даже грозил судом за вторжение в его частную жизнь. Расследование это, впрочем, не остановило. Журналисты добрались до данных иммигрантской службы и установили, что Роберт действительно ввез на территорию США недавно обретенную им в России жену (кстати сказать, американскую гражданку!) вместе с ее двенадцатилетним сыном Стивом, появившемся на свет, судя по всему, все в той же России. Зачем американской гражданке потребовалось рожать сына на территории другого государства – загадка, о биологическом отце Стива не было вообще никаких сведений, словно мальчика ей ветром навеяло, единственное, что не подлежало сомнению – Элизабет Салливан давно состояла все в той же Антропоцентристской неогностической церкви, что и ее новоиспеченный супруг. Родственники Элизабет потеряли с ней всякую связь с тех самых пор, как она уехала в Россию, они вспоминали только, что некогда она была одержима желанием произвести на свет Сына Божия, на почве чего они, убежденные христиане, тогда с ней и рассорились. Ни образование Элизабет, ни ее прежние наклонности и связи не позволяли всерьез рассматривать ее в качестве того самого гениального финансового прогнозиста.

Оставался несовершенолетний Стив Салливан, ребенок неизвестного отца. Фил Бэрридж утверждает, что разговаривал по телефону с каким-то юнцом, – так не Стив ли был его собеседником. Вот бы записать голос мальчика и дать его на опознание Бэрриджу! Но… в Фэрхейвене никто не знает голоса Стива и даже никогда не видел его самого! Расследование уперлось в неприступные ворота салливановского особняка.

Слухи по городку, однако, поползли. Заговорили, что в доме Салливанов обретается таинственный ясновидец, с легкостью предсказывающий все перипетии с ценными бумагами. Суммы, которые нью-йоркский брокер Бэрридж выплачивает за эти прогнозы, были уже обнародованы. Никто из местных жителей не мог бы предложить Салливанам за столь ценную информацию ничего и близко подобного, и потому конкурировать с Бэрриджем никто здесь не собирался. Но, может быть, этому ясновидцу доступна и другая информация, которую невозможно получить никаким другим путем? Может быть, если очень хорошо попросить, он не откажет страждущим? Многих останавливала религиозная принадлежность Салливанов, но не все ведь в Фэрхейвене были упертыми христианами. К Роберту и Элизабет на улицах стали обращаться с робкими просьбами о содействии, они поначалу отнекивались, но не настолько уверенно, чтобы рассеять слухи о существовании ясновидца.

Прорыв совершился, когда к Роберту обратилась женщина, у которой два года назад без вести пропал сын. Всеамериканский розыск до сих пор ничего не дал. Теперь она готова была встать на колени перед Робертом, готова была отдать все свои накопления только за то, чтобы узнать, жив ли ее мальчик и где находится. В качестве последнего аргумента она выразила готовность отречься от своей веры и перейти в Антропоцентристскую церковь. Роберт не устоял. Но пообещал женщине представить ее тому, кто сможет ответить ей на ее вопросы.

В назначенный час ворота особняка распахнулись перед несчастной матерью. Роберт Салливан провел ее за руку по анфиладе комнат особняка и завел во внутреннее помещение, видимо, бывшую кладовку, куда не поступал солнечный свет и не доносились звуки с улицы. Войдя в комнату, женщина увидела в центре ее тумбу, на которой сидел в позе лотоса мальчик лет двенадцати, одетый в одежду свободного покроя из легкой серебристой ткани. Голову подростка венчал экзотический головной убор. Нечто похожее когда-то носили египетские фараоны. Мальчик сидел абсолютно неподвижно, словно каменная статуя, его остановившийся взор был уперт в стену. На приход посетителей он никак не отреагировал.

– Это ваш сын? – спросила женщина у Роберта.

– Тише, – прошипел он в ответ, – не видите, он медитирует. Это Стив, он сын моей жены.

– А куда он смотрит? – тоже понизила голос женщина. – Он замер, прямо как изваяние…

– Он сейчас скачивает информацию из сфер, нам с вами недоступных, – шепотом пояснил Роберт. – Когда очередной сеанс окончится, вы сможете задать ему вопрос. Фотография мальчика у вас с собой?

– Да, конечно, – произнесла женщина и дрожащими пальцами стала рыться в сумочке, отыскивая фотографию своего ненаглядного Тимми.

Ожидание длилось долго, не менее получаса. Наконец, мальчик на тумбе пошевелился и скосил глаза на вошедших.

– Стиви, – произнес Роберт, выступая вперед, – вот у этой женщины очень давно пропал сын. Чтобы найти его, она готова даже перейти в нашу веру. Ты можешь ей помочь?

Мальчик утвердительно качнул головой. Женщина на подгибающихся от волнения ногах сделала к нему два шага и протянула фотографию сына:

– Вот он, мой Тимми… Я хочу только узнать, что с ним. Жив ли он и где сейчас находится… А если его больше нет на этом свете, то где мне искать его могилку.

Подросток взял фотографию, несколько секунд вглядывался в нее, затем вернул женщине, принял прежнюю позу и снова погрузился в транс. Пока он медитировал, женщина шепотом спросила Роберта:

– А кто его отец, если не вы?

– Сие нам неведомо, – отрицательно покачал головой тот, – но он оттуда, – при этих словах Роберт указал пальцем на потолок.

Глаза у женщины расширились, рот раскрылся, она сама теперь замерла в нелепой позе. Придти в себя ее заставил только подросток, вышедший из сеанса медитации.

– Да, он жив! – произнес Стив, вперив прямо в женщину свои немигающие глаза. А где он сейчас пребывает, я покажу. Дайте карту!

Роберт услужливо подал ему лежащий на столе в углу атлас Соединенных Штатов. Мальчик полистал его, наконец, его палец уперся в какую-то точку на карте штата Луизиана.

– Ищите его здесь. Запомните, теперь его зовут Дэнни.

Женщина благодарно закивала и стала пятиться к выходу.

Маленького Тимоти, два года назад похищенного, усыновленного по подложным документам и переименованного его новыми родителями в Дэниела, действительно отыскали в указанном Стивом населенном пункте. Стоило счастливой матери воссоединиться с вновь обретенным сыном, как молва о божественном всезнающем ребенке пошла гулять по всему Фэрхейвену и за его пределами. Мать Тимми, перешедшая в Антропоцентристскую церковь и ставшая ярой проповедницей нового культа, немало этому способствовала. К особняку Салливанов потянулись толпы страждущих.

Роберт Салливан здраво рассудил, что от паломников теперь все равно избавиться не удастся. Значит, остается воспользоваться нахлынувшей славой Стива на благо церкви и своей семьи. Журналистов в дом Салливанов теперь все равно не допускали, но сейчас их гнали взашей сами жители города, уверовавшие в божественную сущность Стива. Просителей Салливаны принимали каждый день, отводя на это часа два-три. С адептов Антропоцентристской церкви за оказанные услуги плату взимали весьма умеренную, некоторых Роберт вообще освобождал от оплаты, остальным приходилось раскошеливаться на весьма значительные суммы. Информация о состоянии фондового рынка по-прежнему предоставлялась исключительно Бэрриджу. Банковские счета Роберта и Элизабет росли с комической скоростью, к декабрю там находилось больше миллиарда долларов. Сам источник семейного благосостояния ничего себе не требовал, кроме еды и одежды. Даже книги его больше не интересовали: всю потребную ему информацию он теперь добывал самостоятельно и не знал большей радости, чем постоянное пребывание в контакте с информационными сферами Вселенной. Всезнание позволяло ему ощущать себя владыкой судеб.

Глава 5. Карпатский изгой

Когда тебе двенадцать лет, самые радикальные перемены в твоей жизни ты поначалу готов воспринимать с оптимизмом. Сперва тебе объявляют, что вскоре тебе придется расстаться с друзьями, с которыми ты прожил всю свою пока недолгую жизнь. Потом тебе как снег на голову сваливается отчим, которого ты до того ни разу в жизни не видел, а знаешь о нем только то, что он тоже украинец по национальности, как ты и твоя мать, и принадлежит к той же Антропоцентристской церкви. Затем ты узнаешь, что должен срочно ехать с этим самым отчимом в его родное село Пробойновка и по крайней мере ближайшую пару лет не казать оттуда носа, якобы, для твоей же безопасности. Наконец, в соответствии с пожеланиями отчима, тебе меняют отчество и фамилию, и вот ты уже не Корней Сатанаилович Гриценко, а Корней Петрович Костюк. У любого взрослого от таких новостей голова кругом пойдет и, чего доброго, нервное расстройство случится, но у тебя, к счастью, пока еще здоровая подростковая психика, и подобные перемены ты умеешь воспринимать не как неприятности, а как новые открывающиеся перед тобой возможности.

Да, придется на время расстаться с кесаревскими друзьями, но ведь не навсегда же, в конце-то концов! К тому же там, в Пробойновке, ты наверняка сумеешь найти новых приятелей. Да, кому-то повезло переехать в Москву или в Питер, а тебя загоняют в какое-то отдаленное село, но ведь это село находится на той самой Украине, которую ты благодаря рассказам матери всегда считал своей родиной, хотя никогда там не был, если не считать недавней поездки в Крым. К тому же, говорят, там будут горы, да еще повыше тех Крымских, которые так тебе понравились и за успехи в покорении которых приятели всю обратную дорогу дразнили тебя горным козлом! Ты уже предвкушаешь, что в походах по Карпатам ничуть не уступишь местным ребятам, которые, собственно, в этих самых горах и родились, а значит обязательно завоюешь среди них солидный авторитет. Последние дни перед отъездом ты даже старательно упражняешься в украинском, чем раньше обычно пренебрегал, поскольку во всем Кесареве на этом языке только с матерью и можно было общаться, ну, еще с полиглотом Марио, который вообще с такой легкостью осваивает чужие языки, что вскоре начинает разговаривать на них чуть ли не лучше тех, кто его им, собственно, и обучал. Короче, ты вовсю готовишься к новой жизни и намерен принять ее всей душой.

До нового места жительства семейству Корнея пришлось ехать на поезде с двумя пересадками, а потом еще долго трястись от станции Коломыя в кузове грузовика, поскольку не было никакой другой возможности доставить вещи в это захолустье. Родное село Петра Костюка находилось в Карпатах у самого подножья горного хребта под названием Горы Гринявы. Где-то поблизости располагался Карпатский заповедник, но чтобы до него добраться, надо было преодолеть этот самый горный хребет и переправиться через реку Черный Черемош. Сюда никогда не забредали туристы, здесь никому и в голову не приходило открыть горный курорт, как в не таких уж далеких Ворохтах, Кременцах, Яремче и Ясинях. Здешняя местность издавна имела славу бунташной, ближайший городок Верховина еще в XVIII веке прославился как главная база отрядов опришков – беглых крепостных крестьян, успешно воевавших с панами под началом легендарного Олексы Довбуша. Впоследствии местное население с переменным успехом сражалось и с поляками, и с немцами, и с Советской властью, с последней, пожалуй, даже наиболее упорно. Как только повеяли ветры перестройки, коренные жители Прикарпатья легко и непринужденно избавились и от чуждых им советских учреждений, и от навязанной им православной религии, вернувшись к привычному униатству. Петра Костюка, променявшего религию отцов даже не на православие, а на какой-то непонятный неогностицизм, в селе давно считали больным на голову. Прекрасным подтверждением этого диагноза в глазах селян стало то, что этим летом он внезапно умотал из села куда-то в Россию, и даже не на заработки, что было бы привычней, а ради женитьбы на какой-то фифе, каковую он теперь и привез в село вместе с ее уже большим и, как оказалось, внебрачным сыном. Новоселы немедленно стали объектом насмешек и плохо скрываемого презрения.

Уже по первым впечатлениям, Пробойновка показалась Корнею страшным захолустьем, даже по сравнению с его родным Кесаревом. Бедное небольшое село, затертое в горной долине, обшарпанные, давно не ремонтированные домишки с удобствами во дворе, из всех благ цивилизации – только электричество. По правде говоря, мальчик ожидал от своего нового места жительства того лоска, который присущ горным селениям в Крыму, увы, здесь не рассчитывали привлечь на постой туристов и потому привычно не обращали внимания на убогость своего быта. Хата Костюка ничем не отличалась от прочих. Выделенная Корнею комнатушка оказалась так тесна, что он сразу пожалел о том ладном коттедже, в котором они с мамой проживали в Кесареве.

Вторым потрясением для Корнея стало знакомство с местной ребятней. Внезапно обнаружилось, что его украинский язык, знанием которого он так гордился, очень непохож на местный говор. В конце концов, его мать Олеся была родом с Полтавщины, где всегда было сильно влияние России, карпатские же гуцулы многие века жили под Польшей, что не могло не отразиться на языке. При этом они именно себя считали истинными украинцами, хранителями национальной идеи. Дети во всем копировали взрослых. Сверстники Корнея откровенно передразнивали его выговор и лексику, сплошь и рядом отказывались ему отвечать, когда он к ним обращался, в отчаянии он перешел на русский язык, но от этого стало только хуже. Пробойновские дети русским языком либо вообще не владели, либо старательно делали вид, что его не знают. Корнея же теперь дразнили уже не восточником, а москалем, помимо его говора предметом насмешек стал высокий колпак, в котором он ходил по селу и никогда не снимал его на людях. Некоторые особо ретивые хлопцы даже попытались было разобраться с ним физически, к их несчастью, они ничего не знали о выдающихся бойцовских качествах Корнея. Несколько жарких стычек, в которых помимо ног и кулаков в ход пошли рога, и самые отмороженные забияки Пробойновки стали обходить новичка десятой дорогой, увы, друзей это Корнею не прибавило. С этих пор он всегда бродил по селу один – все сверстники при встрече с ним попросту от него отшатывались. Для веселого и компанейского Корнея это было хуже побоев – он увял, из глаз его исчез задорный блеск, по ночам мальчик теперь часто плакал в подушку.

Что люди! С некоторых пор Корней стал замечать, что даже местные собаки его боятся! При его появлении они отбегали подальше, поджав хвосты, и если и позволяли себе его облаивать, то только с почтительного расстояния и при возможности удрать, как только он к ним направится. Странно, но у кесаревских псов Корней не замечал к себе такой неприязни! У тех, правда, было свое пугало, Петр, на него они даже лаять не осмеливались, но так то Петр, он и любого человека мог вогнать в страх одним своим видом. «То ли это я совсем страшный стал, то ли здесь даже собаки москалей боятся!» – с горькой иронией думал порой мальчик, шагая по разом опустевшей улице.

Но самым плохим было даже не это. Куда бы ни шел Корней, всюду он ощущал потоки некой темной, давящей энергии. Не то чтобы они как-то мешали ему жить (Корней интуитивно чувствовал, что лично ему они никакого вреда принести не могут), но они несли какую-то непонятную опасность для людей, они вообще были несовместимы с понятием комфортной среды обитания. Корней стал вспоминать, случались ли у него прежде подобные ощущения. В Кесареве и его окрестностях, это он точно помнил, не было и намека ни на что подобное! В Бежецке… да, что-то подобное встречалось, но очень слабо выраженное и локализованное. Сделаешь шаг, словно перейдя незаметную глазу черту, и все, нет никакого темного излучения. Вот разве что в том месте на дороге, где с ними случилась авария… Там да, было какое-то аномальное опасное пятно. В Крыму эта таинственная темная энергия тоже присутствовала, но не на суше. Там она шла из глубин моря, Корней особенно явственно ощутил ее, когда нырял в море под Севастополем. Именно поэтому самым опасным местом в той же Алупке был пляж. Не под влиянием ли этой энергии Петр тогда так взъелся на того мальца, а они все приняли участие в травле? Даже сейчас вспоминать стыдно… Если бы не Боря… ох, что бы они натворили… А вот в Крымских горах ничего подобного не было! Корней отлично помнил, что он чувствовал, забираясь на Крестовую гору. Чем выше, тем меньше становилось влияние той энергии, на самой вершине ее не ощущалось вообще. Крымские горы были оплотом стабильности против разрушительной энергии моря. Здесь никакого моря нет и в помине, а потоки темной энергии еще интенсивнее, чем были там. И исходят они здесь как раз от гор, точнее, из толщи земной тверди под этими горами. Именно там расположен гигантский очаг, испускающий эту энергию. Энергию, гибельную для всего живого…

Почему же здесь тогда живут люди? Здесь же нельзя, просто нельзя жить! Им надо бежать отсюда, спасаться, искать более безопасные для жизни места! Неужели они совсем не чувствуют того, что так явственно ощущает он? Похоже, действительно не ощущают… Он один здесь такой, плод непорочного зачатия, сын неизвестного никому отца, очень может быть, как раз таки и связанного каким-то образом с этой самой темной энергией. Что же ему делать? Как заставить людей прочувствовать опасность, если он и сам не понимает, в чем же она, собственно, состоит? Он ведь не Стив, в конце концов, чтобы предугадывать будущее… Да если он вдруг и выяснит, что им всем угрожает, кто ему здесь поверит-то? Ему, чужаку и изгою? От таких мыслей Корней постоянно пребывал в подавленном состоянии, не зная, что ему предпринять.

Он попытался сунуться со своими сомнениями к матери и отчиму, они вежливо его выслушали, но ничего предпринимать не стали. Какая-то темная энергия, какая-то непонятная угроза… Откуда она в этом тихом уголке, где люди проживают уже многие века? Может, у мальчика просто невроз развился из-за стрессовых переживаний? Видно же, что местная ребятня не принимает его в свою компанию, даже на уроках в пробойновской сельской школе ему приходится одному сидеть за партой. Ладно, время все сглаживает, может еще с кем и подружится, а нет, так не вечно же ему здесь пребывать, а ближайшую пару лет уж как-нибудь, да проживет.

Не дождавшись помощи от близких людей, Корней стал думать, с кем еще можно поделиться своими страхами. Когда их спешно развозили из Кесарева по разным местам, им даже не дали возможности обменяться новыми адресами. Один адрес, впрочем, Корнею все же выдали на всякий случай, но запретили писать по нему без крайней необходимости. Это был адрес московской квартиры Тверинцева. Неизвестно, что понимал под крайней необходимостью сам Николай Игнатьевич, но Корней решил, что именно она для него сейчас и настала. Почта в Пробойновке работала отвратительно, но все же работала, ее вынужденно пользовались, поскольку более современных средств связи здесь не видали вообще. Карманные деньги Корнею выдавали скупо, отправка писем за границу стоила недешево, но наскрести на конверт с марками все же было можно. Вот только поймет ли Тверинцев, что именно страшит Корнея? Он ведь тоже обычный человек, он не ощущает никакой темной энергии. Какими словами Корнею описать свои чувства, чтобы Николай Игнатьевич понял, насколько это серьезно? Вдруг он тоже решит, что Корней от одиночества попросту начинает сходить с ума? Мальчик мучился, переживал, несколько раз переписывал свое послание, но наконец все же решился его отправить. Если не поймет Тверинцев, то, может быть, поймет верный друг Влад. Он ведь тоже, как Корней, неизвестно от кого зачатый. Вдруг и он ощущает эту самую темную энергию? А если даже и нет, так что с того. В конце концов, они столько лет прожили вместе в Кесареве и всегда прекрасно друг друга понимали!