Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Глава 5
Проверка на прочность

Когда Шурка Гусев ушёл, Мартынов отвёл меня в сторону и начал допрашивать:

– Кто этот человек?

– Мой сокурсник. Учились вместе в МГУ, он просто на мехмате, а я – на отделении астрономии.

– Сейчас он что в Мюнхене делает?

– Лекции читает в институте Гейзенберга.

Мартынов помолчал, изучающе осмотрел меня, будто что-то обдумывал, потом задал очередной вопрос:

– Он уехал из Союза? Совсем?

Я вздохнул, понимая, что должен сказать правду, которая разозлит «майора»

– Да, уехал.

– Значит, получается так, Туманов. Этот мерзавец сбежал из страны, а ты с ним общался. Что строго запрещено в Правилах. Ты их помнишь?

– Помню. Но я не вижу ничего особенного в том, что я сделал. Да, он уехал из страны. И что? Это его дело.

– Вот, как ты заговорил, Туманов. Ты вообще понимаешь, что я могу написать в отчёте о нашей поездке такое, что ты станешь невыездным?

Последнее слово он особенно выделил. И я знал, что это такое. Это клеймо, каста опущенных в СССР. И раньше из-за характеристики Грачева я к ней принадлежал. И только после того, как ректора, рвача и взяточника, арестовали и на его место назначили человека, хорошо меня знавшего, тот переписал характеристику, и она открыла мне путь за границу. Но внутри меня уже кипела такая бессильная злость, и нарастало ощущение, что меня заперли в клетке из невидимых лазерных лучей, которых я не вижу, но ощущаю их жар, и знаю, что пересекать их нельзя.

– Мне плевать, – я спокойно взглянул в его суженые злостью глаза. – Пишите, что хотите.

– Слушай, Туманов, что ты себе позволяешь? Я ведь прямо сейчас могу тебя отправить в Москву. Ты это понимаешь?

– Да. Отправляйте.

И тут я заметил, что он растерялся, правда, на одно только мгновение. Как будто понял, что я сильнее. Что я нужнее, чем он здесь. Мне даже показалось, что я стал выше, а он будто уменьшился до карлика.

– Ладно, Туманов, на этот раз будем считать, что я ничего не видел. И не ухмыляйся.

И тут я заметил, как в конце коридора показалась Хельга в облегающем приталенном пиджаке ярко-бордового цвета, свободных брюках, и коричневых сапожках на шпильке. Выглядела она настолько очаровательной, что я залюбовался ею. Она быстро подошла, улыбнулась мне, протянула руки. И я сделал быстрый шаг, взял ее за руку, поднёс к губам, вызвав на это раз у неё радостный блеск в глазах, и довольную улыбку. Мартынов даже как-то сник, угас в своём праведном желании меня унизить.

К нам подошёл и Тузовский, поздоровался, сжал ей руку. Она удостоила его лишь лёгким поклоном головы, а Мартынова не заметила. Да он и сам не хотел лезть.

– Завтра мы хотим устроить экскурсию по городу, – объяснила она уже официальным тоном. – Конечно, за один день все достопримечательности посетить нельзя…

– Фрау Фогель, – подал голос Тузовский. – Вы знаете, мы с моим другом Святославом Даниловичем, – он кивнул в сторону нашего политрука. – В Мюнхене уже везде побывали. Так что Олег Николаевич может один поехать на экскурсию, а у нас здесь дела.

В голове промелькнула мысль, что Тузовский с Мартыновым хотят прошвырнуться по магазинам или, может быть, сходить в парочку злачных мест, куда заказан путь простым туристам, вроде меня. Но я даже остался доволен решением академика.

– Да-да, хорошо, герр Тузовский, – Хельга явно потеряла интерес к нему и уже обратилась ко мне напрямую: – Олег, завтра к отелю подадут автобус, и вы с другими туристами поедете на экскурсию. Куда бы вы хотели в первую очередь попасть?

– Я хотел бы посмотреть картины старых мастеров в старой Пинакотеке.

– О! – воскликнула Хельга. – Это прекрасный выбор. Посмотрите, вот буклет с расписанием мест, куда мы сможем завтра съездить.

Она подала мне брошюру с красиво напечатанными фотографиями старинных зданий Мюнхена. Я полистал.

– Да, ещё, я вспомнил. В музей BMW я бы тоже побывал.

– Мы обязательно туда заедем. А теперь прошу всех пройти в зал, на ваши места.

Хельга развернулась и зашагала по коридору, чуть покачивая бёдрами, а мы прошли за ней до аудитории. Она выглядела, как обычная, для студентов – огромный зал с высокими панорамными окнами, уходящие вверх ярусы, по большей части уже заполненные разномастной публикой. В основном солидные люди средних лет, или уже совсем пожилые, облысевшие, седые, в очках.

Нам отвели места вместе с теми, кто тоже будет читать доклады. Ряды ярусов заканчивались невысокой сценой, где стояла трибуна с микрофоном, а рядом – обычный стол. Открыл симпозиум сам Раймар Люст, президент общества Макса Планка, невысокий мужчина за пятьдесят, в сером костюме, вытянутое лицо с очень длинным подбородком, оттопыренными ушами, но близко посаженными умными и ясными глазами. Он вышел на трибуну, постучал согнутым пальцем по микрофону и объявил наше научное собрание открытым.

Один за другим на трибуну выходили учёные, некоторых я узнавал даже внешне, некоторых видел имя в списке и вспоминал их книги, которые читал уже в постсоветское время, потому что тогда получил доступ ко всей сокровищнице мира и мог покупать издания на любом языке. Делились своими находками, исследованиями, достижениями. Я ничему не удивлялся и ничего нового никто не мог мне сказать. Но я видел этих учёных вживую, и душу переполняло ликование от причастности к этому миру. Никогда раньше я не получал такого удовольствия от научной конференции.

Я стенографировал все доклады, хотя Хельга сказала, что их издадут в сборнике на трех языках. Но чем больше я слушал доклады, тем сильнее во мне рос страх, что мой текст окажется слабым и глупым на фоне всех выступлений. И академик Тузовский опозорится. И время его доклада все приближалось.

На трибуну вышел британский астрофизик Дональд Линден-Белл, который почти десять лет назад, в 1969 году, как раз и открыл тот факт, что источником излучения квазаров является сверхмассивные чёрные дыры. Я помнил этого учёного уже совсем старым, седым, а передо мной предстал довольно-таки ещё молодой человек, не облысевший. Вытянутое лицо, глубокая ямка на подбородке, длинный аристократический нос. И пронзительно-яркие умные глаза, привлекающие внимание. Портили его только большие уши и слишком растянутый рот. Но всё эти мысли тут же выскочили из головы, когда он начал говорить чётко и ясно, на прекрасном британском, так что я разбирал каждое слово. Синхронный перевод шёл на немецком, при этом не очень удачный, поэтому, чтобы не слышать я вытащил наушник из уха.

Линден-Белл рассказывал о том, что «вихревое движение газа в аккреционном диске квазара усиливает магнитное поле. Создаёт два вихря вращающихся магнитных силовых линий в верхней и нижней частях диска черной дыры. Именно эти магнитные поля генерируют мощные струи высокоэнергетических частиц и магнитных полей, которые вырываются в виде джетов из центров галактик».

Эти слова вызвали во мне невероятную ностальгию по тем временам, когда я только начал заниматься квазарами. За более, чем сорок лет наблюдений за этими объектами Вселенной появилось множество других фактов. А сейчас я видел, как это только начиналось, эти робкие предположения.

И вот за этим столпом мировой астрофизики, мегагигантом должен был выйти Тузовский. Обливаясь холодным потом, я ждал этого жуткого момента, как преступник, которому придётся взойти на эшафот, где его поджидает палач с топором. Академик явно волновался тоже, но вида почти не показывал, только чуть нервно подрагивали у него кончики пальцев, которыми он перебирал листки доклада.

И вот Линден-Белл под громкие аплодисменты сошёл с трибуны, спустился по ступенькам и сел на первом ряду. А ведущий этого заседания, Раймар Люст, объявил имя Тузовского.

– Пожелайте мне ни пуха, ни пера, – попросил он дрогнувшим голосом.

И когда я пробормотал эти слова, и академик отозвался стандартным: «К черту», встал, с лицом, на котором не дрогнула ни одна жилка и направился к трибуне.

К моему удивлению, Тузовский начал вещать очень бодро и живо, даже не заглядывая в бумажку. И зал затих, внимая. Пару раз я оглядел слушателей и заметил, что нет скучающих, или равнодушных лиц. Академик рассказывал так увлекательно, что мне даже показалось, что это не мой текст, а его собственный, настолько он сумел увлечь аудиторию. Он пару раз оговорился, но потом исправился, улыбнувшись, и даже рассказал анекдот из жизни преподавателей и студентов, чем вызвал прокатившийся по залу одобрительный смех.

И когда закончил, то зал разразился аплодисментами, искренними. И я заметил на лице Линдена-Белла невероятную заинтересованность, он что-то быстро записывал в блокнот, который лежал у него на коленях. Бросал задумчивый взгляд на сцену и вновь, склонившись, начинал паркером усеивать бумагу значками.

Когда Тузовский под овации спустился вниз и сел рядом со мной, я сказал совершенно искренне и честно:

– Игорь Дмитриевич, это было очень здорово.

Но на лице академика почему-то я не заметил никакой радости, скорее усталость и досаду. Он повернул ко мне голову и печально проронил:

– Знаете, Олег, такую статью я бы не написал даже, если бы был так же молод, как вы. Видимо, ехать на техасский форум по астрофизике в Мюнхене придётся вам одному.

– Почему? – изумился я.

– Потому что я там буду не нужен.

– Вы всегда будете нужны. Это же ваши идеи, я их только расписал.

– Эх, Олег, не надо льстить старику. Это бесполезно, – он похлопал меня по колену.

Засунув руки между колен, устало сгорбился. И я посмотрел на его спину, не понимая, чем академик так оказался не доволен? Его так хорошо принимали.

После Тузовского на трибуну вышла молодая женщина, одетая в приталенный пиджак и брюки. Шапка густых вьющихся темных волос, очки в тонкой черной оправе. И очень живая мимика. Звонким высоким голосом начала рассказывать о пульсарах. Я пропустил ее имя, но бросив взгляд в список, понял, что это Джоселин Белл Бернелл, единственная женщина-учёный, которая принимала участие в этой конференции. Она вместе со своим научным руководителем открыла пульсары, как в современное время выяснили – быстро вращающиеся нейтронные звёзды. За это открытие учёные, которые работали с Бернелл, получили Нобелевку, а ей не дали. Но она так интересно рассказывала о своей работе, о радиоастрономии, и я представил себе, как бы я мог этим заниматься, если бы этот урод Грачев не заставил меня уйти из университета, и перекрыл мне кислород. Как бы мне хотелось вот также, как и этой молодой женщине, заниматься исследованием Вселенной! Я всего лишь кабинетный учёный, могу делать умозрительные выводы, основанные лишь на математическом аппарате, на компьютерных моделях. А тут реальная работа, живая, активная, бурлящая.

Наконец все доклады закончились. Раймар Люст поблагодарил всех участников, и с шумом, гомоном, смешками, все по очереди начали спускаться вниз по крутым ступенькам между рядами. И тут к нам подошёл Линден-Белл, обратился к Тузовскому:

– Коллега, не могли бы вы ответить мне на пару вопросов по поводу вашего интересного доклада?

– Да, конечно, – ответил Тузовский, он быстро заморгал, чуть отвёл взгляд, на лице выступили красные пятна.

– У меня возник небольшой вопрос по вашей формуле расчёта расстояний до квазаров. И особенно вызвала вопросы ваша идея, что квазары обмениваются веществом, как сообщающиеся сосуды, не только в нашей Вселенной, но и в параллельных. Я бы хотел подробней ознакомиться с подтверждением этой мысли.

– Да, господин Линден-Белл, – Тузовский совсем смутился. – Все эти вопросы будут обсуждаться за круглым столом. И вот мой секретарь-референт, Олег Туманов, – он кивком показал на меня. – Сможет там все подробно рассказать.

По тому, как у Линдена-Белла опустились уголки рта и вытянулось лицо, я понял, что он сильно разочарован, и даже расстроен. Бросил на меня изучающий взгляд, словно только что заметил, что рядом с Тузовским есть ещё кто-то. Покачал головой и проронил:

– Хорошо, господин Тузовский, я вас понял.

Развернувшись, зашагал к выходу. И я проводил глазами его обтянутую тёмным пиджаком худую спину и подумал, что Тузовский только что невзначай признался, что на самом деле автором этих идей являюсь я, а не он.

К нам вновь подошла Хельга, которая всю конференцию сидела в кабинке переводчиков, оглядела нас и произнесла фразу, обращаясь явно ко мне:

– Прекрасный доклад, вы были на высоте. Теперь будет обед. После него круглый стол.

Конечно, это зал мало походил на студенческую столовую МГУ, скорее на огромный зал ресторана. Множество квадратных столиков, застеленных белыми накрахмаленными скатертями с табличками тех, для кого это предназначено. На столе уже стояло батарея бутылок – минеральная вода перемежалась с бутылками пива. Наконец-то я смогу оценить шедевры Баварии. Кроме напитков – блюда с мясными нарезками, салаты, украшенные зеленью, хрустальные вазы с фруктами – от обычных яблок до персиков и винограда. Изящная фарфоровая посуда, из золотистого сплава столовые приборы – от совсем маленьких ложечек до суповых, вилочки, ножи. Словно нас пригласили на какой-то роскошный банкет в королевский дворец.

Я взял с тарелки свёрнутую в элегантный кораблик тканевую салфетку, заправив себе за воротник, удовлетворённо сказал:

– Какой нам роскошный банкет устроили.

– Олег, это не банкет, – усмехнулся моей наивности Тузовский. – Это просто обычный обед. Перекус. А банкет будет вечером. Вот там действительно будет роскошно.

Я не стал спорить, академику, который бывал на подобных симпозиумах, было виднее, конечно. Мартынов и Тузовский на этот раз не стали накладывать себе горы еды, удовлетворились лишь парой кусочков колбасы, и горкой салата.

– Значит, я один буду отвечать на вопросы на «круглом столе»?

– Да, Олег, придётся вам отдуваться за меня, – Тузовский уже с удовольствием наслаждался кусочком нежной белой рыбки. – Если вопросы будут провокационные, ну там по поводу того, как живут учёные в Союзе, объясняйте, что это к делу не относится. Там будет много иностранных корреспондентов, журналистов. Ну сами понимаете, попытаются вас разговорить.

Я бросил взгляд на Мартынова, который молча уничтожал целую гору рыбной закуски: креветки, кусочки лобстера, щупальца маленьких осьминогов. Он перехватил мой взгляд, поводил челюстями и с едва заметной улыбкой добавил:

– Это будет экзамен на политическую зрелость, Туманов. И не думай, что ты там будешь в одиночестве. Там наши люди будут присутствовать и всё будут контролировать. И будь острожен с нашим гидом. Она похоже на тебя глаз положила.

– Обещаю, будут заниматься только защищённым сексом, – ответил я, сделав глоток из бокала с пивом. – Куплю себе презервативы.

Мартынов так и застыл с вилкой и насаженном на ней бело-розовым кусочком лобстера. Глаза у политрука сузились в узкие щёлки, и казалось сейчас оттуда вылетят лазерные лучи и сожгут меня на месте.

– Туманов, ты допрыгаешься, – наконец, выдавил он.

– А что, Святослав Данилович? Я – вдовец, чем меня может скомпрометировать связь с женщиной?

– Ты идиот? Она может быть агентом спецслужб! Ты что не понимаешь? – прошипел Мартынов. – Она может тебя завлечь, опоить.

– И чего дальше? Ну предположим, они заснимут меня в голом виде с ней в постели? И чего?

– Олег, не надо так шутить, – мягко подал голос Тузовский. – Святослав говорит правду. Надо держаться на расстоянии от любых иностранцев.

– Я понял, Игорь Дмитриевич.

Через пару минут официанты принесли на блюдах второе – шницель в кисло-сладком соусе: идеально прожаренная нежная телятина с золотистой хрустящей корочкой. Стандартный гарнир: ломтики жаренного картофеля с тушёной квашеной капустой. И я углубился в еду, наливая себе из бутылки с этикеткой «Lagerbier Hell» в высокий бокал светло-соломенной жидкости, чей мягкий, чистый вкус, отдающий солодовой сладостью, и едва заметной горчинкой, больше всего мне понравился. И название «Hell» вовсе не имело никакого отношения к «аду», что по-английски означало это название.

Пока вновь не услышал резкий неприятный голос, говоривший по-русски, но с сильным акцентом:

– Таких как ты, русская свинья, мой отец сжигал в крематориях Дахау.

Я замер, поднял взгляд, заметив рядом с нашим столиком высокого светловолосого парня с характерным длинным ястребиным носом, маленьким ртом, выступающим волевым подбородком. Ну просто ариец во плоти.

– А ты решил дело отца продолжить? Жертв начал присматривать? – ответил я ему по-немецки, из-за чего заставил нацика захлопать бесцветными ресницами. – Ну так что ж ты с мужчин начал? Не проще женщин и детей убивать? И да, не забудь клещи раздобыть, чтобы золотые коронки выдирать.

Парень прерывисто задышал, сжал губы в одну линию. Кажется, он не знал, что ответить, но потом продолжил нести ерунду:

– Твои гребанные большевики, ублюдок, оттяпали часть моей страны, чтобы навести там свои порядки!

Я вскочил с места и чуть наклонившись к лицу этого подонка, отчеканил вполголоса, так что бы слышал он, но не гости в зале:

– Мои большевики помогли восточным немцам восстановить Берлин и Дрезден, который разрушили бомбардировки британских и американских ВВС. Построили дома, заводы, дали людям жилье и работу. Отреставрировали полотна старых мастеров, которые нацисты свалили в сырых пещерах, и там эти бесценные шедевры погибали.

Я видел у этого белобрысого чучела бейджик, который мне ни о чем не говорил. Там значилось: «Томас Шустер, Phd». К нему подскочило двое мужчин, схватив его под руки, потащили куда-то. А я одёрнул пиджак, уселся обратно на кресло, и наколов на вилку кусочек шницеля, положил в рот.

– Ну что, молодец, – без насмешки одобрил Мартынов. – Дал отпор этому фашисту. Их тут много в Мюнхене.

Похвала от нашего майора никак не улучшила моё настроение после встречи с этим арийским подонком. И я промолчал, лишь углубился в еду. После второго блюда официанты принесли десерт: пончики с начинкой из жирного белого крема, крендельки, посыпанные пудрой и странные кубики коричневого цвета, которые оказались карамелью.

Когда обед закончился, Тузовский с Мартыновым распрощались со мной и быстро зашагали к выходу, словно их там ждал лимузин, готовый отвезти куда-то в райское место. Хельга вновь подошла ко мне, ее глаза мерцали таким призывным светом, если бы она прямо сейчас сказала: «Let’s make love», я бы не отказался. Но, разумеется, этих слов я от неё не услышал. Она лишь пригласила меня пройти в зал, где будет проходить «круглый стол».

Это оказалось огромное помещение с высоченным потолком, панорамными окнами, в центре стоял длинный и широкий стол, вокруг скопилась толпа журналистов с фотоаппаратами. И неподалёку я заметил телекамеры с операторами, жаждущими заснять все это действо.

И стоило мне войти и сделать пару шагов к столу, где напротив пустого кресла стояла табличка «UdSSR», как ко мне подскочил молодой человек в белом расклешённом пиджаке, коричневых брюках, с угловатыми чертами некрасивого лица, губастым ртом, длинным узким носом. В руках у него торчал микрофон, от которого тянулся длинный толстый кабель.

– С вами опять Дирк Майер, ведущий программы «Chronik der Woche», – затараторил он. – Олег Туманов, учёный из советской России, согласился дать нам небольшое интервью.

Тут же захотелось треснуть по башке микрофоном этого оборзевшего репортёра за то, что никакого согласия на интервью я не давал.

– Господин Туманов, вы впервые приехали в Мюнхен? – ошарашил он меня первым же вопросом.

– Да, здесь я впервые.

– И вы до этого побывали в ГДР? Где вам понравилось больше?

Я понял, что начались те самые провокационные вопросы, на которые надо было придумать какой-то нейтральный ответ.

– Меня принимали везде хорошо – и в восточном Берлине, и здесь. Только там я находился совершенно с другой миссией. И которая никакого отношения не имеет к данной конференции.

Но Майер со скоростью пулемётной очереди выдал всю информацию обо мне:

– Да-да, понятно. Вы в ГДР показывали спектакль? Так кажется? Мюзикл по Брехту. У вас столько талантов, господин Туманов. Вы учёный, и талантливый музыкант. Мы слышали, как великолепно вы спели с певицей Марианн Розенберг, которую спасли от преступника.

– Да, так получилось, – промямли я. – Но это не относится к делу.

– Да-да, конечно! Скажите, ваш научный руководитель, господин Тузовский, прочитал на конференции доклад. Вы один написали его?

– Нет. Я писал по тезисам моего руководителя.

– Но это ведь ваши идеи? Мы знаем по вашим статьям, что вы давно исследуете эту проблему.

– Мы вместе с моим руководителем разрабатываем эту идею.

– Ясно. А скажите, господин Туманов, как вообще обстоят дела с наукой в СССР?

– Очень хорошо, – ответил я, как можно искренней. – Социалистическое государство активно финансирует развитие науки, подготовку новых кадров в университетах. Особенно это касается фундаментальной науки.

Судя по кислому выражению моего интервьюера ему стало скучно. Я ничего не сказал антисоветского, как он не пытался меня сподвигнуть на это. И, воспользовавшись повисшим молчанием, я быстро подвёл итог:

– Извините, господин Майер, если вопросы исчерпаны, я с вашего разрешения присоединюсь к научному сообществу.

Изобразив на своём лице улыбку, я отправился быстрым шагом к столу, присев, наконец, вздохнул свободней. И услышал за спиной, как репортёр набросился на очередную жертву.

«Круглый стол» вёл на этот раз Линден-Белл. Перед ним стоял пульт с рычажками, и он мог переключать вход микрофона, который торчал перед каждым, кто сидел за столом. И после общего обсуждения, он вдруг включил мой микрофон и спросил:

– Господин Туманов, не могли бы вы нам рассказать подробнее об идее обмена веществом между квазарами в мультивселенных?

– Могу, – интуитивно я наклонился над головкой микрофона, но голос мой прозвучал слишком громко.

Я начал с жаром расписывать свою идею, но Линден-Белл, вклинившись в паузу, вдруг предложил:

– Хотел бы попросить вас описать ваши выводы математическим аппаратом. Вот, пожалуйста, на доске.

Я отодвинул кресло, стараясь сдерживать сердце, которое колотилось в груди с такой скоростью и силой, что перехватывало дыхание. Вышел к большому прозрачному экрану рядом со столом. На столике рядом в длинном пенале лежали разноцветные маркеры. И я взял один из них быстро начал писать формулы. Иногда подкрашивая отдельные элементы красным или зелёным.

Линден-Белл вначале наблюдал за моими движениями со своего места. Но потом отодвинув кресло, зашагал ко мне. Согнув левую руку в локте, подпёр ею другую и, чуть сузив глаза, начал внимательно бегать глазами по написанным мною формулам. Я уже писал заключительную часть, когда он задумчиво проронил:

– А вот здесь у вас неточность, господин Туманов. Я бы даже сказал: ошибка.

Он взял со столика красный фломастер и провёл дважды черту под одной из моих формул.