Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Глава 14
Резкий разворот

Когда прозвенел звонок на большую перемену, я заскочил в столовую на третьем этаже, купил несколько пирожков и булочек, зная, что пообедать не успею. И захватив куртку, направился к небольшому скверу, который находился за высокой стеной, окружавшей корпус школы.

Уже издалека увидел черную «Волгу», которая стояла на проезжей части, и подумал, что дела Мельникова не так уж и плохи сейчас.

Сам бывший второй секретарь обкома сидел на скамейке в тени шумевших буйной майской листвой тополей и вязов, напротив небольшой чаши фонтана, из которой била высокая струя фонтана. Я бы даже не узнал Мельникова, так он изменился. Сгорбился, опирался на трость. Услышав мои шаги, поднял лицо, и я ужаснулся, как Мельников постарел, глубокие морщины расчертили лицо, шею, короткие волосы стали совсем седыми, обострились черты лица, кожа стала дряблой. Похоже, ему под арестом пришлось тяжелее, чем мне.

Я присел рядом, протянул ему руку. Его рукопожатие оказалось слабым, руки чуть дрожали.

– Кирилл Петрович, рад видеть вас в добром здравии, – сказал я заученно фразу.

– Да, – протянул он. – В добром.

– Какой у вас вопрос ко мне?

– У меня один вопрос, Олег. Почему Марина не хочет общаться со мной? Вы ведь живете вместе? Она даже не звонит. И когда я звонил вам домой, никто не брал трубку.

– Мы не живём вместе, Кирилл Петрович. Марина ушла от меня. А я был в Мюнхене. Только вчера приехал.

Я вынул из кармана пиджака бумажник, в котором хранил записки от Марины, передал ему первую.

Он взял из моих рук листок, вытащил из кармана очки в толстой чёрной оправе, нацепил на нос и вчитался в текст. И руки его задрожали ещё сильнее. Он даже всхлипнул.

– Не понимаю ничего, – глухо проронил Мельников. – Когда она ушла?

– До моего отъезда в Мюнхен. С неделю где-то.

– Неделю назад? – вырвалось у него. – Вы не ошибаетесь? Но к тому времени мой адвокат уже перевёл все нарушения в административные. Мне грозил лишь штраф. Зачем просить кого-то вмешиваться в моё дело? Кто это мог быть? Вряд ли мой адвокат. Но кто?

– Кто понятно, – меня непроизвольно прошиб озноб, когда я вспомнил встречу с Решетовым. – Этот человек приходил ко мне. Предупреждал, чтобы я не преследовал Марину. Это прокурор Решетов.

Мельников замер, перевёл взгляд на меня, опустилась челюсть, глаза стали такими растерянными, он быстро-быстро моргал.

– Какое отношение он имеет к этому? Не понимаю. Он занимается совершенно другими делами.

– Ну, наверно, у него большие связи, мог повлиять на тех, кто вёл ваше дело.

– Решетов никакого отношения не имел. Никакого. Не понимаю, зачем Марина решилась на такое? Вы ведь не обманываете меня?

– Кирилл Петрович, какой мне смысл? У меня только мысль была, – я задумался, говорить ли об этом Мельникову, откинулся на спинку скамейки, помолчал, но потом все-таки сказал: – Что Марина пожив у меня пару дней, поняла, насколько я бедно живу и ушла к более успешному мужчине.

– Господи! Олег, ну как вы могли такое подумать⁈ С чего вы взяли, что Марина так склонна к роскошной жизни? Большую часть жизни она жила в коммунальной квартире. А мы с женой поначалу вообще жили в бараке. Я получил какие-то привилегии только когда моя карьера пошла вверх, и я стал вторым секретарём. Я только не могу понять, почему Марина не связалась со мной, не узнала? И почему сейчас она не звонит мне? Олег! Вы ведь знаете, в чем дело! Я вижу по вашему лицу.

– Кирилл Петрович, я… не знаю.

– Олег! Вы знаете! Не пытайтесь меня беречь. Я хочу знать, что с Мариной и где она сейчас.

Я вздохнул, сглотнул ком в горле, понимая, какое впечатление могу произвести. Но все-таки вытащил вторую записку Марины и передал Мельникову.

– Вот эту записку я получил, когда вернулся из Мюнхена.

Он развернул листок, пробежал глазами, и откинулся на спинку скамейки, тяжело задышал. Кровь отлила от лица, сделав его серым, пергаментным. Вытащил из кармана жестяную баночку, вытряхнул на ладонь пару белых таблеток и положил в рот.

– Олег, это чудовищно.

– Кирилл Петрович, извините, я не хотел вас так огорчать.

Он прикрыл глаза, чуть пожевал губами, но на скулах проступили розоватые пятна. И бросил на меня уже более осмысленный взгляд.

– Он обманул ее, заманил в ловушку. Бедная моя девочка, – Мельников наклонился вперёд, качаясь, закрыл лицо руками.

– Мне Борис сказал, что Решетов давно был влюблён в Марину. Хотел на ней жениться. Наверно, он сейчас ей это предложил. Взамен на улучшение вашего положения.

– Решетов не может жениться на Марине. Он женат, – уже более твёрдым голосом проговорил Мельников.

– Как женат? Боря мне сказал, что жена Решетова погибла в автокатастрофе год назад.

– Олег! Что за бред? – Мельников взглянул на меня в раздражении. – Не мог Борис вам сказать такую глупость. Погибла не жена Решетова, а его секретарша, стенографистка. Были слухи, что она шантажировала его. Мол, пойдёт в партком, в прокуратуру, если он не разведётся с женой. А Решетов не собирался бросать жену. Это же конец карьеры! А она у него великолепно развивалась. А тут такой случай подвернулся.

– Странно. Разве не было расследования?

– Было. Но все выглядело, как покушение на самого прокурора. Он случайно задержался, не поехал на своей служебной машине. На своей «Чайке». У неё отказали тормоза, автокатастрофа. Решетов сам поехал следом на «Волге».

– И все спустили на тормозах? Практически заказное убийство.

– Решетов – талантливый юрист. Он избавил этот мир от настоящих мерзавцев. Но знаете, в какой-то момент с ним что-то произошло. То ли он зазнался, то ли слава голову вскружила.

– Кирилл Петрович, скажите, в каком доме Решетов может держать Марину? Вы знаете?

Он нахмурился, отвёл взгляд, желваки заходили под кожей. Потом обернулся ко мне и чуть дрогнувшим голосом ответил:

– Я не знаю. То есть, я знаю дачу Решетова. Это не секрет. Но вряд ли он там устроил этот вертеп с казино и держит Марину. Скорее всего снимает. И охраняется этот дом очень хорошо. Единственно, что могу вам посоветовать. Если он приглашает туда важных гостей, то скорее всего, туда должны возить продукты. Плюс эти женщины… Они вряд ли там живут. Значит, их тоже привозят. Олег, я понимаю… Вы хотите помочь. Но если вы попадёте в лапы этого проходимца, вы погибнете.

Я уже открыл рот, чтобы сказать, если буду сидеть, сложа руки, этот подонок может расправиться с Мариной, как тот со своей секретаршей, но понял, говорить этого не стоит. На Мельникове и так лица не было, он выглядел, как живой мертвец.

– Да, я понимаю, Кирилл Петрович. Но я все-таки хочу попробовать.

Он положил руку на мою, сжал крепко. И через паузу сказал:

– Спасибо, что были честны со мной, Олег. Мне жаль, что так получилось и вы не стали моим зятем. После того, как погиб Игорь, я мечтал, что у Марины будет счастливая семья, родится ребёнок, которого она так хотела. Я постараюсь через свои каналы что-нибудь узнать для вас. В милицию я не обращался. И теперь, видимо, не стану.

– Я обращался к своему другу, подполковнику милиции. Но он сказал, что надо знать точно место, где Решетов устроил казино и держит Марину. В любом другом случае обыск ничего не даст.

– Я понял, Олег. Мне надо идти.

Он с трудом приподнялся, опираясь на трость. Я помог ему добраться до служебной «Волги», где его поджидал парень в куртке и форменных брюках. Он бросился к нам, помог Мельникову сесть на заднее сиденье.

– Всего хорошего, Олег, – он протянул мне руку, которую я пожал. – Держите меня в курсе. Да! Вот мой телефон рабочий. Я теперь работаю в Министерстве электронной промышленности. Начальник первого управления.

Он достал из кармана плаща блокнот и ручку. Написал размашистым почерком цифры, передал мне. Я бросил взгляд на бумажку, сунул в карман, и захлопнул дверь.

Когда машина развернулась и уехала, я вернулся в учительскую. До начала урока ещё оставалось время, и у меня на столе лежал пакет с булками, но после разговора с Мельниковым, кусок в горло не лез.

– Хотите чаю, Олег Николаевич? – рядом я увидел Полину Комиссарову. – У вас неприятности? Плохо выглядите.

– Не отказался бы, Полина Григорьевна. Могу вас угостить булочками.

– Спасибо. Я булочки не ем.

Я поднял на неё взгляд, улыбнулся:

– Фигуру бережёте?

– Да, – она улыбнулась мне в ответ.

Отошла к столику, включила самовар. И через некоторое время принесла две чашечки с заваренным ароматным чаем. И пачку печенья «Юбилейное».

Поставила рядом с моим столом стул, и тоже стала маленькими глотками пить, изящно отставляя мизинец.

– Угощайтесь. Вкусное печенье, – вытащила одну штучку, откусила кусочек. – А ваш друг Брутцер сейчас занимается постановкой «Трех мушкетёров», – обронила она.

– Да, я знаю.

– А я могу вам помочь с французским.

– О! Это здорово, Полина Григорьевна, я совершенный профан.

– Давайте просто Полина, – она положила руку на мою, мягко сжала. – Почему у вас такое отношение?

– Не идёт. Совсем. Сколько ни пытался. Вот немецкий и английский знаю хорошо. А французский… Знаю пару фраз: «Парле ву франсе?», «Шерше ля фам» и «Же ву зем». [«Вы говорите по-французски?», «Ищите женщину», «Я вас люблю»]

Она коротко рассмеялась, не обидно, а скорее будто над моей шуткой.

– Ну, если вы знаете «Je vous aime», – сказала она с профессиональным прононсом. – То этого достаточно, чтобы вскружить голову любой француженке.

– Хотя песни французских певцов я люблю слушать, – продолжил я. – Мари Лафорет, Ива Монтана, Шарля Азнавура.

– А Мирей Матье?

– Нет. Очень не люблю, когда грассируют «р».

– Но это признак высокого французского языка, правильная картавость, – объяснила Полина. – Но я вас понимаю.

Прозвенел звонок на урок, и Полина встала, оправила юбку, которая так эффектно обтягивала фигуру, отнесла чашечку к раковине. Но оставила пачку печенья.

Разговор с Мельниковым я никак не мог выбросить из головы, все время возвращался к нему, обдумывал. Одна мысль тревожила меня сильнее всего: почему Борис соврал мне о том, что якобы погибла в автокатастрофе жена прокурора? Вряд ли он не знал о том, что Решетов так расправился со своей секретаршей, которая шантажировала его. Пытался успокоить меня? Или он знаком с этим мерзавцем, и хотел просто ввести меня в заблуждение?

И в таком тумане я проводил уроки. Темы объяснял, как робот, писал на доске формулы. За сорок лет стажа в школе научился делать это автоматически. Собирал тетрадки с домашним заданием, пробегал глазами, исправлял ошибки, ставил оценки, совершенно не вникая, что я вообще вижу перед глазами. И когда закончились все уроки, и я вернулся в опустевшую учительскую, понял, что у меня совершенно нет никакого желания идти домой. Где меня никто не ждёт, ни жена, ни Марина, ни даже какая-нибудь домашняя зверюшка.

Но все-таки оделся и поплёлся к выходу. И только сейчас услышал из актового зала громкий смех, музыку, пение.

На сцене я заметил несколько ребят и девушек, а перед ней что-то громко и внушительно вещал Брутцер.

– А, Олег! – он обернулся, услышав мои шаги за спиной. – А мы вот тебя ждём. Репетируем. Так, пока перерыв. Отдыхайте.

Уселся на кресло первого ряда, напротив которого стоял столик, заваленный нотами, текстами. Показал жестом, чтобы я сел рядом.

– Ну вот, пока ты там в Мюнхене клеил немок, – начал он. – Я съездил в Питер, пошёл прямо в администрацию ТЮЗа и попросил у них пьесу, клавиры, тексты песен.

– И тебе все дали?

– Ты представляешь? Они не только дали, но так обрадовались, что мы будем это ставить. И я познакомился с Дунаевским. С Максимом. Такой клёвый мужик, вместе выпили, поговорили по душам. Я ему рассказал, как мы ставили с тобой «Трехгрошовую оперу», как съездили в ГДР, там показывали в театре Брехта. У него так глаза горели, готов был со мной приехать. Знаешь, чего он мне ещё сказал? Он сказал, что они начали фильм снимать по этому тексту. Выйдет в конце года.

Я прекрасно знал, что фильм «Д’Артаньян и три мушкетёра» выйдет только в конце 79-го года, но, разумеется, сказать этого не мог.

– Да, я знаю, что они снимают. Боярский играет Д’Артаньяна, Констанцию – Алфёрова.

Брутцер замер и уставился на меня, хлопая глазами. И я сильно пожалел, что стал выплёскивать эту информацию из будущего.

– Откуда ты знаешь?

– Я читал в каком-то журнале, – попытался я оправдаться. – По-моему, в «Советском экране». Ну ладно, давай ближе к делу.

Я взял со столика текст пьесы, пробежался глазами и понял с сильнейшей досадой, что телефильм Юнгвальда-Хилькевича очень сильно отличается. А когда взял клавир с нотами, не нашёл массы отличных номеров. Особенно меня огорчило, что нет песни Атоса «Есть в графском парке чёрный пруд».

– Ну чего? – поинтересовался Брутцер. – Как тебе?

– Ты уже назначил ребят на роли?

– В общем назначил. Ксения – вот будет играть Констанцию, а ты – Д’Артаньяна.

Я так и застыл с листочками в руках. Потом перевёл взгляд на режиссёра, пытаясь понять, не шутит ли он. Но физиономия его выражала исключительно деловитость.

– Я не буду играть Д’Артаньяна. Я слишком старый для этого. Ему было всего 17 лет. А мне прости тридцать три. Кого бы я хотел сыграть, так Атоса. И по возрасту подхожу более-менее.

Брутцер поводил челюстью, словно точил зубы. Взглянул на потолок, потом перевёл взгляд на меня:

– Ну, в общем можно и так. Мы от тебя ждём записей музыки. Сам понимаешь. Давай бери клавир, попробуй что-нибудь сыграть.

Я взобрался на сцену, уселся за синтезатор, установив его в режим рояля. Поставил ноты на подставку. Ребята уже перестали галдеть, смеяться, окружили меня. И я ощутил эти взгляды, скрестившиеся на мне, как шпаги. И задумался. Я помнил все песни из фильма, все мелодии.

Я провёл пальцами по клавишам и начал исполнять «Песню о дружбе», особенно делая акцент на припеве:

 
Когда твой друг в крови –
А ля гер ком а ля гер –
Когда твой друг в крови,
Будь рядом до конца!
Но другом не зови –
На войне как на войне –
Но другом не зови
Ни труса, ни лжеца!
 

Закончив петь, оглядел ребят, которые собрались вокруг меня, пытаясь понять, какое впечатление произвела музыка. Увидел физиономию Брутцера, который смотрел на меня с таким осуждением, будто я на его глазах кого-то убил.

– Олег! Твою ж мать! После твоего исполнения кто же сможет спеть? Ты ж всех убил просто. Почему ты тут прозябаешь учителем, а не идёшь петь на большую эстраду?

– Эд, ты издеваешься? – проворчал я, не понимая до конца настоящих эмоций режиссёра.

– Я не издеваюсь, просто удивляюсь. Ты берёшь впервые ноты, текст и начинаешь исполнять, словно делал это сотню раз.

Я склонился над клавишами, чтобы Брутцер не заметил моей улыбки. Естественно, я эти песни из фильма слышал много раз. И просто машинально исполнял их так, как звучало в моей голове.

– Да, Олег Николаевич, вы поёте здорово, – с какой-то досадой бросил Валька Архипов. – Я так не смогу спеть.

– А никто не сможет спеть, как Олег Николаевич, – будто прожгла меня взглядом Ксения.

Я откинулся на спинку стула и вновь посмотрел на Брутцера, который в какой-то задумчивости размышлял о чем-то. И потом подал голос:

– Олег, надо тебе записать все песни. А мы их будем за сценой крутить. Как тебе это предложение?

– Какой смысл в этом? – проворчал я. – Это же мюзикл, петь все должны. И не обязательно, как я.

– Олег, давай ты по всем песням пройдись, чтобы у нас общий рисунок был, а я уж потом посмотрю, кто сможет, кто не сможет петь.

– Хорошо, – согласился я, чтобы преодолеть воцарившуюся атмосферу уныния, хотя рассчитывал на совершенно другой результат.

Я спел по куплету из каждой песни фильма, кроме песен Королевы, Короля и Ришелье. И песню Д’Артаньяна, как ее потом стали с насмешкой называть: «Про клопов», где гасконец произносит фразу по-французски: «Почему бы нет?», но звучит она, как «полклопа». Зато с удовольствием целиком исполнил «Есть в графском парке черный пруд. Там лилии цветут». Мне очень нравилась эта ария Атоса. Хотя ее не сам Смехов пел, но сцена в телефильме была потрясающей.

Закончив все номера, я с удовольствием вдохнул воздуха, выдохнул. Но заметил, как воцарилась тишина. Такая, что муха пролетела бы, все бы услышали шелест крылышек.

– Что? – не выдержал я. – Не понравилось?

Заметил Брутцера, который лихорадочно листал сшитую нотную тетрадь, испещрённую значками. Потом он остановился, воззрился на меня и спросил:

– Ты откуда эту песню взял? У меня её нет. Твоё сочинение?

– Ну да. Нравится?

– Нравится. Распиши только ноты и текст. Ещё идеи есть у тебя? Давай уже все, что есть.

Я прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Стоит ли исполнять песню, которую я жутко ненавидел, потому что после премьеры сериала, она звучала потом из каждого утюга, из каждого окна, заканчивала любой «Киноконцерт по заявкам». Но мне вдруг стало интересно, а как воспримут ребята этот «Марш мушкетёров»? Может быть, он им совсем не понравится, и я с лёгкой душой выкину эту дрянь из мюзикла.

 
Нужны Парижу деньги – се ля ви! —,
А рыцари ему нужны тем паче.
Но что такое рыцарь без любви
И что такое рыцарь без удачи?
 

Когда закончил, снял руки с клавиатуры, то с неудовольствием заметил, как ребята оживились.

– Олег Николаевич! Это так клёво! – воскликнул Аркаша Горбунов и стал напевать громко:

 
Пора-пора-порадуемся на своём веку
Красавице и кубку, счастливому клинку!
Пока-пока-покачивая перьями на шляпах,
Судьбе не раз шепнём: Мерси боку!
 

Мне тут же захотелось запустить в него клавиром. Я понял с досадой, что раньше времени выпустил джинна из бутылки, который теперь будет распространяться со скоростью лесного пожара в знойном июле. И чтобы как-то отвлечь ребят от этой дурацкой песни, я поинтересовался у Брутцера:

– Эд, у нас, наверняка, будут бои на шпагах. Надо кого-то пригласить для консультации.

– Без проблем, – отозвался он. – У меня есть друг, он руководит спортивным фехтовальным клубом. Поможет нам организовать обучение.

– Только ты ему объясни, что мы школа и заплатить ему много не сможем.

– Какая оплата, Олег? Он все бесплатно сделает. Он у нас ставил сцены с фехтованьем для «Сирано де Бержерака». Кстати, его тоже зовут Олег.

Почему-то на ум пришла повесть Крапивина «Мальчик со шпагой», где как раз парень, мой тёзка, руководил клубом «Эспада».

– Это отлично. Ксения, а как у тебя с костюмами? Нужна какая-то помощь?

– Ой, что вы, Олег Николаевич! – девушка расплылась в довольной улыбке. – Я уже несколько костюмов сшила. Сейчас покажу.

Она быстро убежала куда-то, хлопнула дверь. И через пару минут вернулась, принесла несколько костюмов, укрытых тонкой прозрачной клеёнкой.

– Вот, это я для вас сшила.

Она выложила на синтезатор один пакет, сквозь который просвечивала ярко-голубая ткань с серебристой вышивкой.

– Давай, Олег, переоденься, – предложил Брутцер.

Я провёл рукой по поверхности, ощущая мягкую и в то же время упругую ткань.

– Эд, а ещё бы нам нужно где-то достать парики мужские, чтобы были длинные волосы. И усы.

– Олег, да это я уже все принёс, – Брутцер снисходительно скривился. – Пойдём покажу.

Я спустился за ним по ступенькам, и режиссёр вытащил из-под столика чемоданчик, выложил его и откинул крышку. И внутри я увидел целое сокровище: парики, палетки с гримом, какие-то бутылочки, кисти, и разнокалиберный набор усов.

– Ты из своего театра притащил? – я взял один из париков, к моему удивлению, сделанных очень хорошо, возникало ощущение, что это настоящие волосы.

– Да нет. Купил в театральном магазине в Питере. Там этого добра завались. Показал своё удостоверение Союза театральных деятелей, и они мне все организовали. Нравится? Давай переоденься и мы посмотрим, как на тебе все это будет сидеть.

Я вернулся на сцену, взял костюм и ушёл в подсобку, где мы создали нечто, похожее на гримёрную. Переоделся, натянул парик с длинными, волнистыми волосами, приклеил себе усы. Попытался оглядеть себя, но трёхстворчатое трюмо с натыканными по периметру лампами, все-таки не позволяло увидеть себя в полный рост, но я вспомнил, что в фойе у нас висит большое зеркало.

Отражение восхитило меня. Ксения сшила невероятно стильный костюм: длинный камзол лазоревого цвета, из-под которого была видна белая рубашка из лёгкой и тонкой струящейся ткани, с кружевными манжетами и воротником, широкие бархатные штаны с подвязками, плащ мушкетёра ярко-голубого цвета, обшитый галуном, с вышитыми крестами и королевскими лилиями. Только не хватало ножен со шпагой, да широкополой шляпы с перьями. В остальном же моё перевоплощение было настолько полным, что я уже ощутил себя настоящим мушкетёром.

– Какая красота. Олег, вы просто настоящий гасконец.

Я услышал знакомый голос. Повернув голову, увидел Полину Комиссарову, которая так жадно пожирала меня глазами, что стало неловко и бросило в жар. Она подошла совсем близко, и я увидел ее горящий нескрываемым желанием взгляд.

– Я думал, вы ушли уже, – растерявшись, я ответил как-то совсем невпопад.

Но тут я заметил, как из дверей актового зала вышло трое рослых парней в театральных костюмах мушкетёров, похожих на мой, но сделанных попроще. Они подошли ко мне и мне в голову пришла забавная мысль воспроизвести сцену из спектакля, которая потом перекочевала в телефильм. Я оглядел их и спросил:

– Атос?

– Я! – воскликнул широколицый молодой человек с ястребиным носом.

– Портос? – задал я следующий вопрос.

И толстячок, ниже меня на голову, поднял палец и выкрикнул: «Я!»

– Арамис?

Последний хлопец, худощавый, с миловидным лицом, мягко сказал: «Я!». И тогда я сказал свою финальную фразу:

– И Д’Артаньян! Один за всех!

– И все за одного! – нестройным хором ответили трое парней.

И я услышал, как захлопала Полина. Это подхватили остальные ребята, которые, как оказалось, наблюдали за нами. И я смущённо улыбнулся, услышав, как все начали хлопать нам, одобрительно выкрикивать.

И я обнял за плечи Атоса и Портоса, и мы все вместе вернулись в актовый зал. Я подошёл к Ксении, взял ее за обе руки, сказал искренне:

– Ты молодец, твои костюмы просто великолепны.

Она смутилась, на лице вспыхнул яркий румянец, и во взгляде, который она бросила на меня, сверкала бриллиантами невероятная радость. Она вдруг вспорхнула рядом со мной и чмокнула меня в щеку. И убежала на сцену.

– Ну, Эд. – я подошёл к Брутцеру, который наблюдал со снисходительной, но явно довольной ухмылкой эту сцену. – Спасибо тебе, – я протянул ему руку, которую он сжал крепко и сильно, потряс.

– Ну что, на сегодня хватит? – спросил он.

– Да, хватит. Я останусь, постараюсь что-нибудь записать.

– Ребята! – Брутцер обернулся к сцене. – На сегодня репетиция закончена. Все по домам. Завтра в то же время.

Услышал недовольное гудение, но его послушались. Захватив портфели, куртки, потянулись к выходу. А я ушёл в подсобку, снял костюм, аккуратно повесил на вешалку, вместе с остальными. Не удержался, чтобы не погладить по приятной бархатной ткани – и откуда Ксения сумела достать такую? Провёл рукой по ажурным манжетам, воротнику. И, когда вернулся на сцену, заметил, что почти все ушли. Дотащил здоровенный катушечный магнитофон, всё подключил и уселся за синтезатором.

Но не успел даже нажать клавишу, как рядом выскочил парень с багровым, перекошенным лицом. И я узнал его.

– Витюня? Ты что тут делаешь?

– Туман! Спасай, мы горим! Только ты можешь нам помочь!

КОМИКС (КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ГЛАВЫ)