Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Глава 9
Опасный поворот

Май 1978-го, Мюнхен, ФРГ

Говорить правду все равно что делать поворот на скорости шестьдесят миль в час

– Дж. Пристли

Вначале я подумал, что Хельга действительно поведёт меня в музей BMW, мы вышли из парка и направились по улице, с правой стороны которой на углу торчала высокая «чаша», где на крыше красовался знак BMW, а дальше виднелось офисное здание, напоминающее восьмицилиндровый двигатель, только сделанный словно для машины великана.

Как я помнил, справа должно было располагаться футуристическое похожее на застывшую металлическую волну здание BMW Welt, но там оказался лишь парк, засаженный низкими деревьями с раскидистыми кронами, утопающими в нежно-розовом тумане, напоминающими японские сакуры. Мы прошли по тротуару, где вовсю катались велосипедисты. И я уже хотел спросить Хельгу, куда вообще она меня тащит. Как сбоку среди деревьев показалось здание, смахивающее на санаторий где-нибудь в Крыму. И это оказался отель, судя по выложенным синим названию над входом: «Arthotel Ana». И почему-то я подумал, что мест там не окажется, и придётся давать взятку портье, чтобы нас пустили в один номер, хотя мы и не женаты. И едва не расхохотался над этой мыслью – я начал мыслить, как настоящий советский человек.

В небольшом фойе за деревянной стойкой скучал мужчина средних лет в официальном тёмном костюме, с аккуратно постриженной бородкой и модельной стрижкой рыжеватых волос. Хельга, оставив меня посредине зала, подошла к нему. Что-то сказала, он кивнул, снял с большой деревянной доски, что висела у него за спиной, ключи и передал ей.

Она вернулась ко мне, взяв под руку, и мы прошли к лифтам. Широкая кабина с зеркальными стенами унесла нас вверх с лёгким гулом. Номер оказался небольшим, и большую часть его занимала огромная двухспальная кровать, над которой висела занимающая почти всю стену синевато-чёрно-белая картина, изображавшая Олимпийский парк с высоты птичьего полёта: стадион, скрытый паутиной шатровой крыши, озеро, башня. Кроме кровати у стены стоял шкаф, и на одной полке я увидел даже сейф с цифровой клавиатурой.

Хельга сбросила сумочку на низкий столик. И я помог снять ее плащ. Она хитро взглянула на меня и сказала:

– Я – в душ. Потом ты. Не возражаешь?

Она убежала, и я услышал шум льющейся воды, стараясь не представлять Хельгу обнажённой, боялся, что жгучее желание, которое уже копилось внизу живота, вырвется наружу раньше времени. Я тоже разделся, снял пиджак, рубашку. И вышел на балкон. Отсюда открывался вид на парк и кампус – жилой район с однотипными высотными зданиями, построенный для спортсменов, а теперь здесь жили студенты.

– Красиво? – я не заметил, как сзади подкралась Хельга, обняла меня, прижалась, окутав облаком возбуждающего многослойного аромата, чьи нотки я даже не мог уловить полностью.

Я сжал ее в объятья, пытаясь отогнуть белый махровый халатик, поцеловать в ложбинку между ее выпуклых округлостей, но она отстранила меня и шутливо погрозила пальчиком:

– Душ. Прими душ. Пожалуйста, – сказала мягко, но тоном, который не терпел возражений, и шепнула мне на ухо: – И почисти зубы, дорогой.

Проклятые немцы с их помешательством на чистоте! Нет, мне не хотелось выставлять себя свиньёй при Хельге. Но этот приказ меня словно отрезвил, сбил желание. И я ушёл в душ. Ванная комната оказалась небольшой: маленькая сидячая ванна, над которой торчала лейка душа, раковина, над ней куча всяких прибамбасов для мытья: полотенца, мыло, одноразовый станок для бритья, крем. И здесь ещё стоял флёр ароматов тела Хельги, этот чистый, пряный запах, который возбуждал меня сильнее, чем ее ухищрения с дорогими духами и гелем для душа. У меня уже вылезла щетина, пришлось побриться, почистить зубы, наблюдая за своей физиономией в зеркале. Особенно внимательно я осмотрел волосы, сколько седых прядей. Немного. В основном волосы росли в моём кардинально чёрном цвете, и это успокоило меня. Ополоснувшись в душе, я надел белый махровый халат, который в одиночестве висел рядом с раковиной.

Хельга лежала, раскинув руки на кровати, поверх одеяла, и смотрела на меня уже так призывно, что я понял, что она разрешает сделать мне все, что хочу. Позволила раздеть себя, демонстрируя тонкие ключицы, изящную линию подмышек, налитые груди с тёмными кругами и крупными сосками, невероятно тонкую талию, отчего линия бёдер казалась ещё более крутой. Меня стала бить дрожь, я вспомнил с досадой, что забыл закрыть дверь на балкон, оттуда тянуло неприятным сквозняком. Но потом желание с такой силой охватило меня, что адреналин заставил кипеть кровь, и накрыло жаром, словно я оказался в парилке. И всю мою сущность переполнила пёстрая гамма чувств – от нежности до страсти и желания наброситься на это хрупкое тело с жадностью тигра, чтобы сожрать. Я сжимал Хельгу в объятьях снаружи, а она меня – внутри себя.

Но тут сознание 80-летнего старика словно поставило блокаду: продли эйфорию обладания, этот кайф от того, что тебе так хорошо. Но молодое тело требовало немедленной разрядки. Внизу живота нарастал сладостный спазм, сердце отдавалось пульсацией в висках. И вся сущность готовилась к пику наслаждения, а сознание опутывало, словно паутина, сковывало, охлаждало этот напор. И я разрывался между физиологией и мыслями, и это стало раздражать, пугать, перед глазами стали бить ослепительно-белые молнии от напряжения.

Хельга будто ощутила, что у меня что-то не получается, прижалась ко мне, зашептала что-то одобряющее на ухо, но я не мог расслышать из-за звона в ушах. И тогда она оттолкнула меня, села сверху и сильным агрессивным движением довела до конца. И на миг я потерял сознание, улетел куда-то в космос, тело стало невесомым, чужим, сознание отключилось, помутилось зрение. И вернувшись на грешную землю, я уже почувствовал, как Хельга лежит рядом, но наклонилась надо мной, напряжённо вглядываясь в моё лицо, и в глазах я заметил промелькнувший страх.

Увидев, что я открыл глаза, она сама впилась мне в губы. Оторвавшись, тяжело дыша, погладила по волосам, провела по шее, груди.

– Все хорошо? – я взял ее руку, поднёс к своим губам, прижал, ощущая как-то особенно остро и сильно аромат ее влажной кожи.

– Да, все было замечательно, только ты как будто отключился. Замер, вытянулся.

– Да, у меня такое бывает. Когда мне хорошо.

Я высвободился из ее объятий, присел на кровати. Ощущая по-прежнему в голове туман, во всем теле – слабость. Потом не выдержал, упал на спину, вглядываясь в потолок.

– Ну что, много на меня компромата наснимали? – вырвался у меня вопрос.

И я повернул голову и бросил ироничный взгляд на Хельгу. Она широко улыбнулась и ответила:

– Ты думаешь, я тебя сюда привела, чтобы завербовать? Да? Ах ты, негодяй! – схватила меня за нос и чуть потянула из стороны в сторону.

– Ну а зачем тебе русский язык? – я сжал ее пальцы в своих, оторвав от носа, и прикоснулся губами.

– Ты не поверишь, если я тебе скажу! – воскликнула она звонко.

Потом улеглась рядом, наклонилась надо мной и стала проводить пальчиком по моему лицу, шее, груди, и вновь возвращаться.

– Ты влюбилась в русского мальчика? – предположил я.

– А вот и нет! Ты будешь смеяться. Я хотела прочесть русскую классику в оригинале. Толстого. Понимаешь?

– О господи! – почти простонал я. – Что иностранцы находят в этом графомане⁈ Его же читать невозможно. Эти длиннющие фразы, с кучей эпитетов, определений. Повторяется, забывает сам с чего начал.

– Ты не любишь Толстого? – ее глаза, ещё блестевшие от удовольствия, которое мы получили вместе, расширились от удивления.

– Нет. Я люблю Толстого, но Алексея. А не Льва.

– А есть ещё Алексей? А кто это?

– Красный граф. Он родственник Льва Толстого, но писал гораздо приятнее. «Хождение по мукам». «Пётр Первый». А вообще я русскую классику терпеть не могу. Там все страдают, мучаются, размышляют и ни хрена не делают. Я люблю американских писателей. Фенимора Купера, Джека Лондона, Марка Твена. Борьба. Сопротивление. А не размышления. И страдания. Ты читала «Анну Каренину»? Женщина влюбилась в красавца и бросилась из-за любви к нему под поезд.

– Олег! – Хельга закатила глаза. – Ну совсем не такой там примитивный смысл. Ну ты же умный человек. А говоришь такие глупости.

– Ладно, глупости – не глупости, – бросил я с досадой. – А нам надо идти на встречу с остальной группой.

– Мы успеем, – Хельга взяла с тумбочки маленькие в золотистом корпусе часики, взглянула. – Есть время перекусить.

– Ну да. Они там небось зависли в этом магазине.

Мы оделись и спустились вниз, в маленькое кафе, с несколькими столиками, стойкой с официантом, у которого заказали кучу крендельков, пирожные и кофе. И я с удовольствием потягивал этот горячий, ароматный напиток, возвращаясь к нашей близости, боясь спросить Хельгу понравилось ли ей, или она осталась разочарована.

– Олег, ты совсем не похож на русского, – задумчивые слова Хельги заставили меня вздрогнуть.

– А на кого я похож?

– На европейца.

– А ты что хорошо знаешь русских? Сюда небось из Союза редко ездят?

– Да, редко. Но меня привлекают, когда приезжает какой-то политик, или артисты.

– А ты каждого обрабатываешь?

– Олег! Ну перестань! Да, меня пытались завербовать. Но я отказалась.

– Почему?

– Потому, что во главе этой конторы стоит нацист, – черты лица Хельги словно окаменели, глаза сузились, и это не казалось игрой. – И там половина работает нацистов. Ты бы смог работать с людьми, когда ты знаешь, что один из них опустил рычаг гильотины? На которой погиб твой родственник.

– Хельга, но ведь ты не знала своего дядю, – мягко возразил я.

– Да. Не знала. Но знала моя мать, она ненавидит нацистов. И передала эту ненависть мне. И не будем об этом, – она мягко положила свою руку на мою. – Допей кофе и пойдём посмотрим на твои любимые машины. У нас ещё есть время.

Мы добрались до музея BMW, прошли через вращающиеся двери под здоровенной чашей. Хельга и здесь взяла общий допуск для группы, и мы прошли внутрь. Естественно, мне сразу бросилось в глаза, насколько в 21-м веке будет все иначе. Исчезли интерактивные экраны, и все автомобили, созданные после 1978-го года. Остался целый коридор с авиационными двигателями. И проходя мимо, я смотрел на самолёты, где использовали эти моторы, и представлял, как я бы сам сидел за штурвалом этих летательных аппаратов. Отсюда моя жажда скорости – желание полёта осталось.

С Хельгой мы перешли в зал, где демонстрировались модели, начиная с самой первой, схожей с Модель Т от Генри Форда. Красного цвета. Первая модель Форда тоже вначале была выкрашена в красный цвет, я даже купил такую, уменьшенную копию, которую выпустили к 100-летию создания этой машины. Но потом Форд решил использовать черную краску. А вот BMW выпускали роскошные машины в 1930х, выкрашенные в красный цвет. Они так эффектно разъезжали по улицам старого Мюнхена.

Я увидел и тот самый спорткар, который разбил, чтобы спасти Эльзу Дилмар. Постоял рядом с ним. Хельга ничего не рассказывала о машинах, я сам читал тексты, прикреплённые на стойках рядом.

Мы вышли в круглый зал, где были выставлены кабриолеты и родстеры. И я заметил, что фирменным знаком компании, кроме самого шильдика, являлась решётка-бабочка, она меняла форму, но так и осталась навечно фирменным знаком.

– Ты так увлечён этими машинами, – в голосе Хельги звучало скрытое раздражение, что удивило меня.

– Любой мужчина будет увлечён этим.

– Но ведь у вас в стране трудно купить машину. И разнообразием они не отличаются.

Я запнулся, не зная, что ответить моей спутнице. Разумеется, в Союзе машина была роскошью, и люди стояли за ней лет десять в очереди, получали открытку, ехали в магазин. И не могли даже выбрать цвет. И зачастую покупали с дефектами, лишь бы уехать от магазина на собственной тачке. Но потом, в современное время, я смог покупать иномарки, и мерседес, и BMW, и, конечно, «Форд Мустанг».

Но тут мне пришла в голову мысль, как я могу объяснить свой интерес:

– Когда я был в ГДР, то мне там дали покататься на трех машинах: «Мерседесе», BMW и «Астон Мартин». Классные тачки, скажу тебе. В Берлине на некоторых автобанах нет ограничения скорости, и я там гонял с такой скоростью, что дух захватывало.

Хельга подняла брови, прикусила губу, но мой ответ почему-то не удовлетворил её, даже вызывал что-то похожее на печаль.

– А мой бывший муж считал, что машина – это четыре колеса и руль. И ему было все равно, как она выглядит. Ездил всегда очень аккуратно и медленно.

– Бывший муж? И что? Вы развелись? – осторожно поинтересовался я.

Она вздохнула, сильнее прикусила верхнюю губу, потом подняла на меня взгляд и объяснила:

– Нет. Он попал в аварию. Столкновение. Его машина, VolkswagenBeetle, столкнулась с «Мерседесом», который ехал на очень большой скорости. И водитель с управлением не справился.

– Он погиб?

– Нет. Попал в больницу. Но его отключили от системы жизнеобеспечения.

Я помолчал, не зная, что сказать. Потом все-таки поинтересовался:

– Почему? Не хватило денег?

Она метнула взгляд на меня, чуть всхлипнула и я уже сильно пожалел, что завёл этот неприятный разговор. Не дождавшись ответа, продолжил:

– Я тоже в аварию попал, когда был в Берлине. Сознание потерял, провёл неделю в реанимации. Они сделали тесты, я сам не дышал. И уже хотели отключить от системы, но немецкий представитель… она запретила. И я пришёл в себя.

У Хельги вытянулось лицо, побледнела и взгляд ее меня ужаснул. Так что я обхватил ее за талию, прижал, мягко провёл губами по ее захолодевшей щеке.

– Олег, ты сумасшедший? Зачем тебе эти гонки, машины? Ты хочешь разбиться?

– Хельга, это была случайность. Я не гнал машину. Просто там грузовик выехал на встречку. И мне пришлось перегородить своей машиной ему путь, чтобы дети не пострадали, которые ехали за мной. В автобусе.

Я кое-что утаил. На самом деле о детях в автобусе я понятия не имел, а хотел спасти лишь Эльзу. Но так получилось, что она не пострадала, и дети тоже. А я ударился головой и впал в кому. Но этого рассказывать Хельге я не стал. Она и так выглядела напряженной и раздосадованной.

В следующем зале я увидел стенд с уменьшенными копиями мотоциклов BMW. Но тот самый «жеребец» – R100RS, который мне подарили в ГДР, гордо возвышался на невысоком подиуме в оригинале. И я подошёл к нему, и сердце сжалось тоской, я ведь дома всего раз проехал на нем.

– Хороший мотоцикл? – услышал я хрипловатый мужской голос.

Обернулся. Рядом стоял парень, разодетый как попугай – в расклешённых вельветовых брюках оранжевого цвета, с длинными патлами, которые спускались на распахнутый воротник рубашки с ярким набивным орнаментом.

– Отличный, – ответил я, скрывая улыбку. – Аэродинамический обтекатель, защищает от ветра и дождя. Четырёхтактный движок. Передние тормоза – дисковые, задние – барабанные. Обтекатель испытывали в аэродинамической трубе в Италии.

– Ездил на таком?

– Ездил. Зверь машина. Прекрасная управляемость. Скорость до 200 километров.

– Я вот тоже такой хочу купить.

– Хонда лучше, – к нам присоединился ещё один парень, но одетый попроще, тоже в вельветовые брюки, но не с такими страшного размерами клёшами, которые у первого парня мели пол. Хорошо сшитый твидовый пиджак дополнял яркий черно-оранжевый галстук.

– Какая Хонда? – спросил я.

– Honda MT125R, у неё тоже обтекатель есть. Спортивный мотик. Для шоссейных гонок. Шесть передач. Скорость выше 200. И двухтактный двигатель.

Я подумал, что западные немцы – счастливые люди, они могут выбирать: покупать им отечественный продукт или японский импорт. В Союзе, что Хонда, что BMW оставались несбыточной мечтой.

Я не стал ввязываться в спор и подошёл к Хельге, которая как-то странно, с недоверием в голосе спросила:

– Ты ездил на этом мотоцикле?

Говорить, что мне подарили этот крутой байк, я не стал, решил сказать полуправду, стараясь придать голосу твёрдость:

– Я катался на нем на мотодроме. Хорошая машина. Мне понравилась.

– А почему ты там катался? Хотел участвовать в гонках? – она нахмурилась и голос стал звучать жёстко, словно на допросе.

– Да нет, – я ощутил, как к лицу приливает жар, выдавая мою ложь. – Просто узнал, что можно покататься на таком.

Я ощущал, что у Хельги растёт ко мне недоверие, и я не знал, что делать, как это изменить. Сказать правду, что мне подарили этот байк? Или продолжать врать?

– Почему ты лжёшь, Олег? – холодно обронила Хельга.

– Хельга, мне подарили этот байк. Он был списанный, – я решил всё-таки сказать правду. – Я оказал полиции Берлина несколько услуг. И они решили меня отблагодарить.

– Как высоко тебя оценили в восточном Берлине, – с явным сарказмом, чуть сузив глаза, проронила Хельга. – Пойдём, нам надо успеть вернуться к основной группе.

Я не стал спорить, хотя хотел посмотреть белоснежный родстер Элвиса, для которого отвели отдельный зал, выполненный в ярко-красных тонах.

Мы вышли из музея и направились к стоянке, куда должен был вернуться автобус из «Олимпии». И когда мы уже подходили, я услышал нестройный хор голосов, которые пели что-то по-русски. И понял, что группа осталась поездкой в торговый центр очень довольна.

Водитель открыл нам двери. И Хельга вошла первой, затем я. Пение прервалось, но все члены группы радостно начали нас приветствовать. И в салоне прибавилось сумок и другого барахла. И, кроме этого, я увидел на заднем сидении пышную генеральшу, которая своими баулами заполнила все свободное место рядом с ней. И улыбалась так счастливо, словно ей удалось сорвать хороший куш.

А я уселся у окна, стараясь не смотреть на Хельгу, которая вновь вошла в свою роль гида и объявила:

– Теперь мы поедем в картинную галерею, которая носит название Старая Пинакотека. Здесь представлены полотна мастеров Средних веков до 18-го века.

По салону прокатился лёгкий недовольный гул.

– А можно сразу поехать в отель? – спросила басом генеральша.

Ей явно не хотелось тащиться по залам, рассматривая картины, которые она не сможет купить и притащить в свою норку с мужем-генералом.

– Вы можете остаться в автобусе, Марья Тихоновна, – сказала Хельга. – Галерея находится в десяти минут езды от вашего отеля. Как только мы закончим экскурсию, автобус отвезёт вашу группу в отель.

Хельга ничего не сказала о том, как я буду добираться до своего отеля, который находился совсем в другой стороне. Но спрашивать я не стал. Подумал, что в крайнем случае, возьму такси. Терпеть не могу донимать кого-то просьбами, грузить своими проблемами.

Ехали мы недолго, минут пятнадцать, мимо трамвайных путей, заросших густой травой, четырёх-пятиэтажных зданий, придававших этой части города более солидный вид.

Сама галерея находилась в мрачном двухэтажном здании с арочными окнами, смахивающим на старинную тюрьму. Только название: «Alte Pinakothek» над арочной, выкрашенной в черный цвет дверью, выдавало картинную галерею.

Когда мы все вылезли из автобуса, я огляделся по сторонам и удивлённо спросил Хельгу:

– А где Новая Пинакотека?

– Новая? Здание было полностью разрушено, полотна перенесены в Дом искусств.

– Да-да, конечно, – я смутился, не мог вспомнить, когда же здание этой галереи было построено.

Галерея встретила нас пустым фойе, где у входа за стойкой скучала немолодая женщина – там продавали билеты. Но Хельга подошла одна и взяла общий пропуск на всех. Собрав всех, кратко и сухо рассказала историю создания этого музея. Я понимал, что женщина тоже устала, но подобное отношение покоробило меня.

Мне хотелось пройтись по всем залам этой галереи, где выставлены полотна Дюрера, Кранаха, Гольбейна, Рембрандта, Рубенса, Боттичелли, Рафаэля спокойно, без спешки. Но члены тургруппы выглядели уставшими, вялыми и будто отбывали номер. Хельга останавливалась в каждом зале буквально минут на пять, быстро перечисляла имена художников, указывала на пару самых известных картин, к которым никто не подходил. И все отправлялись в следующий зал.

А мне хотелось побыть в этих залах, оформленных очень просто, даже аскетично, внимая шёпоту веков. Ощутить энергию, которая исходила от этих картин. Даже рамы здесь выглядели более просто, чем в Дрезденской галерее и их золото на красном фоне стен почти не ограничивали полотна великих мастеров. Я не смог заставить себя бежать вслед за остальными и все-таки задерживался около тех картин, которые поражали меня мастерством больше всего: автопортрет Дюрера, на котором меня всегда восхищала прозрачность красок и невероятно притягивающие внимание глаза художника, которые казались совершенно живыми.

На втором этаже я довольно долго стоял около полотен Рубенса, хотя, откровенно говоря, его пышнотелые дамы меня совсем не возбуждали. Но само мастерство, с каким художник отражал обычные для того времени мифологические сцены, всегда покоряло меня.

Когда я, наконец, добрался до последнего зала, то уже никого из группы не обнаружил. Поспешил к лифту, который спустил меня обратно в фойе. Выскочив наружу с затаённым страхом, уж решил, что автобус уехал. Но с облегчением выдохнул, заметив на парковке синюю Setra. Почти бегом добрался до входа, взлетел по ступенькам и тут же услышал злой голос Аллы:

– Олег! Ну почему мы должны вас ждать⁈

– Извините меня, хотел посмотреть картины великих мастеров, – бросил я с досадой вполне очевидную фразу.

Алла фыркнула недовольно, и плюхнулась обратно на место. Я ощущал себя даже не уставшим, а опустошённым, словно из меня выкачали всю энергию, все чувства. И на обратном пути лишь бездумно смотрел в окно. Автобус быстро докатился до отеля Blauer Bock, где выгрузил членов тургруппы. И мы остались в салоне вдвоём с Хельгой. Но она не стала садиться ко мне. Встала около входа, и дождалась момента, когда автобус остановился где-то на улице, возле одноэтажного дома под красной черепичной крышей.

– Я сойду здесь, – сообщила она мне и добавила официальным тоном: – Автобус вас доставит к вашему отелю. До свиданья.

Она вела себя так, будто мы едва знакомы. И только перед тем, как сойти по ступенькам, вдруг обернулась и словно хотела что-то сказать, открыла рот, но потом сжала губы, отвернулась. Исчезла, оставив меня в полном недоумении и досаде, а на душу лёг тяжёлый камень.

Уже стемнело, и когда мы добрались до моего отеля, горели фонари, разгоняя синюю тьму золотистым светом. Сквозь лёгкий флёр облаков просвечивали звёзды, серебристый серпик луны не мешал им свои призрачным светом.

Когда автобус остановился, я сбежал по ступенькам и направился к входу в отель. Краем глаза отметил нечто странное – перед парком в тени стоял автомобиль, а рядом маячили две явно мужские фигуры. Я не успел подняться по ступенькам, как один из мужчин окликнул меня. Я остановился, и подождал, когда они подойдут.

– Господин Туманов? – по-русски, но с довольно сильным акцентом спросил один из них.

Я успел лишь спросить:

– С кем имею честь?

Как мужчина сделал едва заметный шаг ко мне, вытащив что-то с тихим звяканьем из кармана своего пиджака. И на запястьях у меня защёлкнулись наручники. Второй мужчина схватил сзади.

– Что это значит? – попытался я вырваться из его цепких лап.

И что-то острое вонзилось мне в плечо. Сознание стало мутиться, подкосились ноги. И обрушилась тьма.