Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Глава 18
Мышеловка захлопнулась

Когда все стихло, хлопнула дверь. Вышел Решетов и направился куда-то в конец коридора. И через пару минут я огляделся. Спокойным прогулочным шагом прошёлся до кабинета и опустил ручку. Но дверь не поддалась. Пришлось вытащить перочинный нож, к которому я прицепил пару отмычек, поковырял в замке. Он щёлкнул, и я проскользнул внутрь. Свет включать не стал. Постоял немного, чтобы глаза привыкли к темноте, и постепенно бледно-золотистый свет луны проник сюда, обрисовал контуры мебели, стола, кресла. У прокурора оказался очень крутой телефон, не просто кнопочный, но ещё и цифры светились. Я раздумывал, стоит ли нажать клавишу последнего звонка? И узнать, звонил ли Решетов именно Сибирцеву или просто какому-то Николаю? Но на аппарате я такой кнопки или клавиши не нашёл. Пришлось набрать номер Сибирцева и дожидаться, когда соединят. Я уже потерял надежду, но тут в трубке щёлкнуло, раздался женский голос:

– Пост милиции слушает.

Пронеслась мысль, а что, если просто вызвать ментов? Но что я им скажу? Что я пробрался в дом прокурора по чужому паспорту и теперь считаю, что хозяин хочет устроить взрыв? Так что я старательно загасил это вспыхнувшее желание и просто попросил соединить с Сибирцевым. К моей радости, дежурная не стала говорить, что подполковник занят, а действительно соединила, и я, наконец, услышал голос Сибирцева и тут же тихо представился:

– Это я, Туманов.

– Чего шепчешь? – спросил подполковник. – Откуда звонишь?

– Я в доме Решетова. Как музыкант приехал. Под прикрытием. Коля, дом прокурора находится рядом с селом Загорянское.

– Я знаю, – огорошил меня Сибирцев. – И что?

– Как знаешь? Решетов здесь устроил казино, развлечения для теневых дельцов.

– Олег, на хрена ты мне позвонил из-за этого? Я все это прекрасно знаю. Вот только, что ты там делаешь? Это спецоперация. Ее разрабатывали несколько месяцев. Если ты ее сорвёшь, я первым тебя застрелю.

Я замер, ощущая, как у меня горло перехватило спазмом, от лица отлила кровь, выступил противный липкий пот. Но боясь, что мой собеседник повесит трубку, я выпалил:

– Коля! Он дом этот хочет взорвать. Понимаешь ты? Он его заминировал, и в подвале из трубы идёт газ. Все на воздух взлетит.

Сибирцев ответил не сразу, крякнул, недобро выматерился, и потом буркнул:

– Если бы я не знал, что ты не пьёшь водку, подумал бы, что у тебя белая горячка. Что за х…ню ты порешь? Какой взрыв? Я не руковожу этой спецоперацией, но в курсе всего, что там делается.

– Но здесь Марина, – сипло, совсем упавшим голосом, выдавил я из себя. – Ты об этом тоже знаешь?

– Это не важно. Это дело прокурора. Главное, что этот дом – мышеловка. Понимаешь ты или нет?

– Понимаю, Коля, понимаю, – усмехнулся я, и добавил с сарказмом: – Жаль на твою физиономию посмотреть не смогу, когда ты через пару часов сюда прибудешь и будешь обследовать обгоревшие трупы.

Я аккуратно повесил трубку на рычаг, осознавая с горечью, что Сибирцев и милиция мне уже точно не помогут. Выбрался из кабинета. Захлопнул замок и тут только услышал довольно громкий гомон, голоса, и среди всей какофонии звуков хорошо различил голос Марины, которая что-то чеканно выводила.

Приоткрыл дверь и в щель увидел довольно большой зал, стулья в несколько рядов, где сидела расфуфыренная публика со званого ужина. И перед ними я увидел стройную фигурку Марины, одетую в платье не алого, а благородного ярко-синего цвета с ажурной вышивкой золотой нитью по краям, волосы забраны в аккуратную причёску. Я открыл дверь, взглянул на двух охранников, которые стояли, как церберы, но бросив на меня взгляд, один из них махнул рукой в сторону рядов стульев, и тихо сказал:

– Проходи. На свободное место.

И я ушёл на последний ряд, где оставались свободные стулья.

Марина совершенно не среагировала на моё появление, будто я – невидимка, и продолжала рассказывать об очередном лоте – картине в позолоченной резной раме с портретом то ли крестьянки, то ли молодой купчихи.

– Неизвестный художник начала 19-го века, – рассказывала она. – Портрет в стиле Рокотова. Стартовая цена две тысячи.

Я плохо разбирался в творчестве русских художников, но, судя по тому, что видел на этой картине, ее вполне можно было всучить как Рокотова, и стоимость стала бы раз в сто выше.

Рядом с Мариной выскочила немолодая дама, чью худобу скрывал просторный брючный костюм из какой-то лёгкой синтетики, с темно-оранжевым орнаментом.

– Мариночка! – воскликнула она, чуть картавя на французский лад. – Ну скажите, что это Рокотов. Но посмотрите, как живописец изобразил глаза! Они же совершенно живые!

– Кира Антоновна, – Марина чуть снисходительно улыбнулась. – Вы можете купить картину и говорить всем, что это настоящий Рокотов. Наш специалист Муза Анатольевна определила, что это сделано лишь в стиле этого художника.

Женщина что-то ещё бормотала, потом ушла на своё место, рядом с седым мужчиной, в роговых очках, и что-то стала ему впаривать. Наконец, он кивнул и огласил новую цену:

– Три тысячи.

Это добавило азарта присутствующим. Они стали выкрикивать новые цены. И Марина каждый раз указывая на очередного участника, повторяла озвученную цену. В итоге портрет неизвестного мастера ушёл по цене «Жигулей».

Потом началась продажа предметов из коллекции великого французского мастера Фаберже. Тут образовалась целая толпа жаждущих прикупить пасхальные яйца, в одном таком обнаружился целый фрегат тончайшей работы. За какую конечную цену ушёл этот раритет, я даже не запомнил. Но потом Марина стала показывать довольно простые вещи: портсигар из серебра, позолоченная пепельница в виде рыбки, статуэтки. Это почему-то напомнило мне сериал «Следствие ведут Знатоки», где ушлый коллекционер, достав настоящее клеймо мастерской Фаберже, организовал продажу новодела за бешеные деньги.

Все эти предметы искусства я предпочитал видеть в музеях. Люди, которые приобретают эти вещи в коллекцию, стремятся потешить своё эго. Показать с гордостью, что у него есть нечто уникальное. Но в могилу ведь с собой это не унесёшь. А наследники могут равнодушно отнестись к шедеврам.

После того, как поток вещей от Фаберже иссяк, Марина стала предлагать для продажи украшения из золота, серебра, платины: перстни, кольца, кулоны.

Но тут я вздрогнул, когда Марина произнесла:

– Подвеска работы неизвестного мастера, резьба по опалу, платина, алмазы. Стартовая цена – триста рублей.

И я узнал эту вещь. Почти такой же кулон я подарил Марине – в центре вырезана мадонна с младенцем, вокруг ажурная рамка, украшенная алмазами. С заднего ряда я не мог разглядеть, насколько эта штука похожа на ту, что разбил о стену ресторана «Архангельское» муж Марины – Игорь Орлов, пребывая в дикой ревности. И я машинально выкрикнул:

– Четыреста!

Марина метнула быстрый взгляд, но, кажется, на её лице ничего не отразилось. Она лишь сказала:

– Четыреста. Мужчина на заднем ряду.

– Пятьсот! – лениво бросил кто-то из гостей.

Но все-таки я не выдержал и произнёс:

– Шестьсот, – это все, что у меня лежало в кармане, кроме какой-то мелочи.

Марина прикусила губу, обвела присутствующих, но даже не стала говорить: «Кто больше?», а сразу выдала:

– Продано за шестьсот мужчине в заднем ряду.

И я не мог никак придумать, зачем мне эта дорогущая безделушка? Подарить Марине не смогу. Продать? Кому? Барыге? Или просто смотреть на неё и вспоминать с болью в душе время, когда мы были счастливы: день рождения Марины в ресторане «Архангельское», где я пел ей «Очарована, околдована». Или ту единственную ночь любви в селе Загорянском? Зачем бередить рану, растравливать, ковыряться в ней раскалённой спицей?

После окончания аукциона Марина попрощалась, и ушла, а за ней потянулись те гости, которые ничего не приобрели, обмениваясь впечатлениями от представленных сокровищ. Те, кто купил лоты, подходили к полноватому мужчине, с блестящей лысиной в очках в черной оправе, сидевшего за большим канцелярским столом, где стоял металлический ящик для денег, лежали большие деревянные счёты и список. Мужчина выглядел, как настоящий бухгалтер какой-нибудь биржевой конторы начала века – старомодный темно-серый пиджак, смахивающий на сюртук, с кожаными вставками на локтях. Он брал деньги, пересчитывал, затем щелкал костяшками счёт. И когда все сходилось, делал незаметный жест невысокому худощавому парню, который выдавал купленные вещи.

У некоторых не оказалось с собой наличных, они оставляли расписки. А я честно выложил весь свой гонорар, который заработал, когда драл горло на званом ужине. Кассир равнодушно взял стопку купюр, довольно пухлую, поскольку состояла она не только из крупных, но и совсем мелких. Кивнул своему помощнику, и тот выдал мне бархатную коробочку, где лежал кулон, изящный, ажурный, мастер очень старался передать особенно лицо Мадонны и чем-то оно напомнило мне нежный абрис Марины. Я не надеялся, что она сохранила моего ребёнка. Зачем Решетову чужой «плод любви»? Лев, когда становится новым главой прайда, всегда убивает львят, которых львицы рожали от погибшего в схватке льва.

Я вышел из зала одним из последних. И тут же наткнулся на Кутепова.

– Идём, Князев, сейчас вам выдадут гонорар и можешь отправляться домой. И помни, парень – никому не рассказывать о том, что здесь видел. Понятно?

Я кивнул, и он потащил меня по коридору к тому самому кабинету Решетова, в котором я пытался сообщить Сибирцеву о происках прокурора. Теперь здесь горел ярко свет, заливающий роскошное обиталище Хозяина. Шкафы из резного красного дерева, заставленные книгами в кожаных переплётах с золотым тиснением, вездесущий ковёр с красивым восточным орнаментом на полу. По стенам картины в резных рамах, в основном пейзажи, лес, море, парусники.

Сам Хозяин восседал в большом кресле за столом, где я заметил даже не электрическую пишущую машинку, а персоналку, судя по форме AppleII, ну такому пижону, как Решетов, конечно, подходил именно этот комп. Тут же лежала стопка книг, диктофон, и металлический ящик, но поменьше, чем у «кассира» на аукционе. Кроме двух горилл-охранников, стоявших у дверей тут же, я увидел наших ребят – Витька, Севку и Никиту.

– Ну вот, все в сборе, – обронил Решетов, когда я вошёл. – Вот ребята, ваш гонорар, как обещали. Витя – тебе. Это тебе Никита. Это Всеволоду. Молодцы, идите.

Меня он не назвал. И я остался стоять у стола. И когда ребята проходили мимо, Витек бросил:

– Мы тебя ждём в машине.

– Нет, Витя, Роберт Князев останется, – отчеканил прокурор. – У нас с ним разговор будет. Предложение к нему есть. Уж очень хорошо пел.

Последние слова он сказал с иронией, и я понимал, что это финал. Но почему-то не испытывал никакого страха. Лишь облегчение, что, наконец-то, всё закончится.

Когда за пацанами закрылась дверь, прокурор сделал едва заметный кивок головой. И тут же я услышал шаги за спиной, но обернуться не успел. Передо мной нарисовался один из охранников, снял с моего плеча футляр с гитарой, поставил рядом. Схватив за руки, захлопнул на запястьях наручники. Второй пододвинул к столу кресло поменьше, усадил меня туда. И застыли рядом, как статуи.

Решетов с какой-то зловещей улыбкой отодвинул кресло, встал. Оказавшись возле меня, сорвал с меня парик и сдёрнул усы. И я впервые вздохнул свободно. А прокурор бросил парик на стол, и вновь развалился в кресле, изучая меня, как мелкое насекомое. Повисла неуместная пауза, которую первым решил прервать я.

– И кто меня сдал? Борис или Марина?

У Решетова непроизвольно взлетели вверх брови и даже чуть разошлись его пухлые губы. Он явно удивился.

– Борис? Марина? С чего ты это взял? Я узнал тебя сам.

– Интересно как? Ты видел меня все один раз, когда я был стриженный и без усов.

– Ты недооцениваешь себя, – криво ухмыльнулся прокурор. – А голос? Он такой у тебя узнаваемый.

– У меня разговорный голос и певческий различаются. Ты не мог слышать, как я пою.

Он тихо и как-то слишком самодовольно засмеялся. Потом вновь стал серьёзным, даже черты лица стали жёсткими, а глаза потемнели.

– У Марины много твоих записей. У неё даже есть концерт, где ты пел с Дином Ридом в Берлине! – он поднял вверх указательный палец. – Голос у тебя настоящий оперный. Если бы пел на эстраде много бы лавэ получал. За левые концерты.

– Решетов, я попал в твой дом совершенно случайно. Поверь. Не знал, куда еду. Если бы знал, не приехал. Я не собирался возвращать Марину.

Он не ответил, лишь глаза сузились.

И тут распахнулась дверь, пробежал ветерок, и я машинально обернулся. Мимо пробежала Марина в том же самом ярко-синем платье с золотой вышивкой по краю, встала перед столом. Решетов весь как-то напрягся, увидев ее, чуть привстал. Но потом упал обратно, словно без сил.

– Петя! Ты обещал не убивать Туманова! Отпусти его! – воскликнула она.

Прокурор не вышел, а вылетел из-за стола, взял мягко девушку за руку, прижал к своим губам, погладил.

– Мариночка, он слишком много узнал. Пойми.

– Он ничего не расскажет!

– Он уже рассказал. Он успел позвонить в милицию.

Я наблюдал эту семейную сцену с гадливостью. Действительно прокурор сразу как-то уменьшился в размерах, что ли, размяк. Но явно выполнять условия Марины не собирался.

Она тяжело задышала, посмотрела на меня, но взгляд её скользил по мне, уходил куда-то вдаль, будто она не видела меня, а думала о чем-то своём.

Решетов отвёл ее в сторону и стал тихо увещевать. До меня долетали лишь обрывки фраз: «мы не сможем жить спокойно, если он будет…», «он опасен». Они вместе решали мою судьбу, и это выглядело очень странным. Если Марина разлюбила меня, то к чему этот цирк?

Наконец Марина громко и твёрдо сказала: «Хотя бы дай мне с ним попрощаться». И почему-то мне стало смешно, все выглядело так театрально, неестественно, будто я присутствовал на постановке бездарного режиссёра. Но Решетов так мило расплылся в улыбке, что я передёрнулся. Наверно, если бы крокодилы-убийцы умели улыбаться, то это выражение на их морде возникало бы перед тем, как они готовились заглотить новую жертву.

Кто-то громко постучал в дверь, и Решетов даже не сказал: «Войдите», как створки разошлись и внутрь прошли два дюжих парня, которые тащили здоровенный чемодан. Они донесли его до журнального столика, который стоял около пухлого кожаного дивана. И открыли. Я увидел, что там уложены деньги, но не в банковских упаковках, а просто пухлые, разной толщины пачки. Прокурор вальяжно подошёл, вытащил одну, одобрительно хмыкнул и бросил обратно.

А меня словно током поразило – я вспомнил эту пачку, перетянутую аптекарской резинкой в руках того самого амбала, которого так растрогал «Владимирский централ». И вся мошенническая схема Решетова предстала передо мной в ясном и понятном свете.

Когда мужики унесли этот здоровенный чемодан, Решетов бросил взгляд на охранников, что стояли рядом со мной и скомандовал:

– Тащите его вниз, – скомандовал, но, обернувшись к Марине, мягко предложил: – Дорогая, пойдём. Ты не должна пропустить финал.

Охранники грубо подняли меня под мышки, потащили в коридор. Мы оказались около абсолютно голой стены, но один из охранников нажал незаметную круглую кнопку. С тихим шорохом разошлись створки, а за ними оказалась клеть большого лифта.

Когда подошёл прокурор с Мариной, мы все загрузились в кабину, и она так же тихо, почти бесшумно, унесла нас вниз.

И перед моим взором предсказуемо возникло то самое помещение, где я нашёл те странные трубы, прикрученные толстыми болтами к полу. Но теперь запах газа почти исчез, и яркий свет бил из плоских прямоугольных ламп, висевших на низких кронштейнах.

Один охранник приковал меня наручниками к трубе, а второй связал толстой верёвкой внизу ноги.

Но даже это не испугало меня. Зато я увидел зрелище, которое залило мою душу щенячьим восторгом. Рядом с другой трубой стоял прикованный Борис. Я бросил на него взгляд, но он даже не повернул ко мне голову. Мерзавец.

Решетов довёл Марину до большого кресла, обтянутого потёртой бежевой тканью, она присела туда. И сам встал рядом. А его гориллы выстроились вдоль стены, где я заметил массу деревянных ящиков с надписью поперёк «Огнеопасно». А также кучу канистр из белого пластика. И какое-то странное устройство с рычагами, лампочками и торчащей антенной.

– Решетов, а зачем ты Бориса сюда притащил? Он ведь предатель.

Прокурор подошёл ближе ко мне и проронил:

– Я Боре никогда не доверял. Но знал, что он обязательно притащит тебя.

– Я ничего не знал об этом, Пётр Сергеевич, – в голосе Бориса звучала какая-то совершенно детская обида. – Не знаю, как Туманов здесь оказался. Черт бы его побрал!

– Это уже не имеет значения, – усмехнулся Решетов. – Я уже все решил. Марина, дорогая моя, попрощайся с Тумановым. Дальше тебе будет неприятно смотреть на то, что произойдёт.

Марина медленно встала, грациозной походкой подошла ко мне. На лице у неё не отражалось ничего – холодная маска равнодушия.

– Прощай, Олег, мне было хорошо с тобой.

Обняла меня за шею. Пристальный взгляд. Тяжёлый вздох. И вдруг прижалась к моей груди всем телом, обхватила руками ниже пояса. И я ощутил укол в руку чем-то металлическим, перехватил эту штуку, с радостью понимая, что это такое. И обронил:

– Мне тоже было хорошо, Марина. Будь счастлива с тем, кого любишь.

Она вскинула головку, покусала губы и твёрдо ответила:

– Буду. Обязательно.

Развернувшись, подошла к Решетову. Он улыбнулся, обхватил ее за талию, прижал и вновь я увидел, как властный прокурор вдруг превратился в глупого телёнка, или в комнатную собачку, готовую улечься у ног девушки, чтобы она могла поставить ноги. Я едва не расхохотался. Но тут же взял себя в руки, у меня появился шанс уцелеть, и я хотел использовать его.

Когда Марина ушла, Решетов вновь стал выглядеть Хозяином и не только этого дома, но и жизни.

– Зачем тебе взрывать этот дом? – спросил я. – Чтобы убить жену? А зачем так сложно? Подрывать весь дом? Проще было задушить и закопать тело в лесу.

С прокурора сразу слетела маска власти и наглости, от лица отлила кровь, глаза стали почти чёрными. Приблизился ко мне совсем близко, ноздри раздувались, верхняя губа вздёрнулась, показав прекрасные белые зубы с острыми клыками. Он будто бы собрался превратиться в оборотня и загрызть меня.

– С чего ты взял, что я хочу убить жену, подонок?

– А с того, Решетов, что я твою Ольгу нашёл в одной из комнат. Освободил и дал сбежать. И она мне о твоих замыслах все рассказала. Так зачем?

– И как давно ты это сделал?

– До званого ужина.

Решетов бросил взгляд на часы и усмехнулся.

– Больше трех часов прошло. К ментам она не пошла.

– Решетов, ты же прокурор, – протянул я с шутливым осуждением. – А выражаешься, как шавка зэковская. «Менты», «лавэ».

Он со всего размаха ударил меня по щеке, звонко и больно.

– Заткнись, сволочь!

Покатал желваками, постоял рядом, переминаясь с пятки на носок. Потом ушёл к креслу, уселся там, положив ногу на ногу. Изучающе окинул меня.

– Ты же видел, Туманов, – уже совершенно спокойно отозвался прокурор. – Этих уродов, воротил чёрного рынка, кому деньги, награбленные у государства, девать некуда.

– А ты их решил всех убить? И ограбить? Грабь награбленное, по-революционному, значит.

– Что-то ты разболтался, Туманов. Пытаешься страх свой скрыть? Не получится. Я ведь ещё одну вещь хочу сделать. Я обещал тебе яйца оторвать, если будешь Марину преследовать? Вот, хочу своё обещание выполнить, – не оглядываясь, протянул правую руку, и подскочивший охранник вложил ему в ладонь странное устройство, чем-то похожее на давилку для чеснока, только больше размером, из какого-то грубо обработанного зернистого металла. – Знаешь, что это? Я тебе расскажу. Это старинная штука, из музея. Её на аукционе не представляли. Чтоб людей не пугать. Она для того, чтобы делать из мужиков евнухов. Понимаешь?

Он раскрыл створки, совместил, и детально рассказал, как эта зловещая штука работает. И представив всё это, меня прошиб ледяной озноб, ноги стали ватными. Но я все-таки постарался взять себя в руки и с насмешкой выдал:

– Решетов! Ты ведь уже решил меня убить. Это тебе-то зачем? Я же все равно умру, мужчиной или евнухом, какая разница? Или тебе это садистское удовольствие доставит? Слушай, может, ты импотент? Компенсация за собственную слабость. А?

Повисла пауза, кажется, у Решетова от злости перехватило горло, он хватал воздух ртом, и сверлил меня раздражённым взглядом. Но потом явно успокоился, обернулся к одному из охранников, невысокому коротконогому, плотному мужику:

– Хватит болтать. Гриша, сними с него штаны.

Схватив эту жуткую штуку, подошёл ко мне, клацая створками, открывая и закрывая их. Охранник успел протянуть лишь руки к моему поясу, как я схватил его одной рукой, чуть приподнял и врезал ему по физиономии. Марина дала мне ключ от наручников, хотя я даже мог открыть их шпилькой. Мужик отлетел на пол, распластался. Подтянувшись руками за трубу, я высвободил быстро ноги и с размаху отшвырнул растерявшегося Решетова. Он свалился ничком, выронив металлическую бандуру. А я схватил за рукоятку и шмякнул его по черепушке. Он вздрогнул, дёрнул ногами и обмяк.

Второй охранник бросился ко мне, вытащив из-за ремня резиновую дубинку. Но я упал на пол, подстраховав себя руками, ногами пружинисто шваркнул его внизу по лодыжкам, сбил на пол. Он как-то по-детски ойкнул, упав на задницу. Попытался встать. Но я прыгнул к нему и со всего размаха приложил этой металлической фигней. Хруст ломаемых костей черепа. Дикий вскрик.

И лишь интуиция заставила меня отскочить в сторону, когда второй мужик, который пришёл в себя, кинулся ко мне с рожей, залитой багровыми потёками – видно мой удар пришёлся в бровь. Мужику было тесно в этом помещенье, а для меня как раз открывался простор для передвиженья.

Амбал наскочил на меня, а я отпрыгнул назад, потом в сторону. Схватив кресло, которое оказалось довольно лёгким. Со всей дури обрушил на голову противника. Хлипкая деревянная мебель крякнула и рассыпалась в моих руках на отдельные части: ножки, спинку и продавленное сиденье. Но мужика явно оглушило. Он покачался на ногах и рухнул вперёд носом, как будто уронили шкаф. А я схватил одну ножку и оглянулся. Но тут же легко выдохнул. Все враги лежали, распластавшись на полу. У Решетова подёргивались судорогой руки и ноги. Но встать он не пытался.

Я перешагнул через него и оказался около Бориса.

– Ну что, предатель, так тебя оставить, или все-таки освободить?

– Я не предатель, Олег! Я все объясню!

Стук распахнувшейся двери привлёк моё внимание, и я покрепче обхватил ножку развалившегося кресла. Встал в боевую стойку, приготовился. Но влетела Марина, бросилась ко мне, и залила горячими слезами шею.

Потом оторвалась от меня и зло выпалила:

– Олег, убей этого мерзавца!

– Какого конкретно, Мариночка? Решетова? Или Бориса?

– Вот этого! – она, тяжело дыша и всхлипывая, оторвалась от меня и ткнула пальцем в привязанного Бориса. – Подонок, сволочь! Если бы я знала, я бы никогда на его идиотский план не согласилась! Какая я дура!

– Ну план. А какой ещё можно было предложить? – пробурчал Борис недовольно. – Отвяжи меня, твою мать. Я еще пригожусь.

Я высвободился мягко из объятий Марины, подошёл к парню, разомкнул наручники у него за спиной. И освободил ноги от верёвки.

Когда парень отошёл от трубы, потирая занемевшие запястья, я сказал с сарказмом:

– Боря, а ты не мог меня посвятить в свой гениальный план? Зачем ты мне соврал, что Решетов не женат?

– Если бы я тебе сказал правду, ты бы побежал убивать этого козла.

– Какая тебе разница, что бы я сделал⁈ Ты мог позвонить в милицию, пойти туда. Прийти ко мне, прислать записку! Ты ни хрена не сделал и подставил всех!

– Что ты разорался? Как бы я мог это сделать? За мной следили. Телефон прослушивали.

Я не выдержал, схватил его за грудки и выпалил:

– Это же ты записку Марины бросил мне в почтовый ящик? Ты⁈ Почему ты не мог там все описать⁈ Урод чёртов!

Он высвободился из моих рук и пробурчал:

– Не мог я в записке все описать. А вдруг ее перехватили бы?

Марина подошла к нам, обняла меня за пояс, прижалась, но довольно сердито сказала:

– Мальчики, я понимаю, что вам надо выяснить отношения. Но нам надо уходить. Сюда сейчас прискачет вся орава этого мудака!

– Ну тогда побежали! – сказал я весело. – Да, Марина, это ведь тебе я хотел подарить.

Я вытащил из кармана коробочку с кулоном, открыл и повесил ей на шею. Ее глаза радостно заблестели, словно её одарили миллионом. Впилась мне в губы, и мы задохнулись в поцелуе. Оторвалась, провела обратной стороной ладони по моему лицу.

– А тебе идут усы.

– Отращу. Для тебя. Но ведь они колоться будут.

– Не будут, у тебя мягкие волосы. Ты ведь очень добрый.

И вновь прижала свой рот к моему. Но приятное занятие пришлось оборвать: я услышал, как захрипела чья-то рация. Обернувшись, услышал такое, из-за чего шевельнулись волосы на затылке:

– Логово, я – база! Включаю шайтан-машинку! Минутная готовность.

И тут краем глаза я зацепил тот плоский ящик с антенной, что стоял у стены. В верхней части вдруг вспыхнули цифры, и начался обратный отсчёт.