Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

Глава 10
Ловушка для шпиона

Я проснулся от страшного грохота. Присел, сжав уши в ладонях. Выругался про себя матерно. Это уже вторая ночь здесь и каждый раз эти уроды будили меня этим жутким шумом, напоминающим какофонию, которую издавал бы оркестр пьяных бомжей, барабанящих палками по кастрюлям.

В тот вечер, когда меня привезли сюда, я ничего не помнил. Но на следующее утро обнаружил себя в камере, очень узкой, где у выкрашенной светло-голубой эмалевой краской стены помещалась откидная койка – её убирали в нишу и закрывали замками с двух сторон. Так что полежать днём я не мог. У двери маленькая раковина и унитаз. У окна небольшой металлический столик, ножки привинчены к полу, рядом табуретка. Само окно, довольно большое, но закрытое решёткой из толстых, выкрашенных белой краской прутьев. Отсюда открывался «прекрасный» вид на двор с высокими бетонными стенами, сверху закрытый мелкоячеистой сеткой. Конечно, это место не напоминало ни камеры в КПЗ, ни в СИЗО, но все равно я понимал, что это тюрьма.

На следующее утро меня отвели в душ, где приказали вымыться, умыться. А затем отвели в какой-то кабинет, где высокий светловолосый немец в белом халате снимал отпечатки, потом фотографировал возле мерной сетки. Заставил снять обувь, поставить ноги на белый лист и обвёл каждую мою ступню. Делал это молча и с таким выражением лица, будто я заключённый в концлагере. Кроме охранника, который отводил меня в душ, и этого «доктора Менгеле», как я прозвал его, больше я никого не увидел.

Вернувшись из душа, я увидел на столе металлический поднос с несколькими тарелками и чашкой чая. Пюре, мясо с подливой, вполне съедобное, а не жуткая перловая каша, как в СИЗО. После завтра меня вывели прогуляться в этот дворик с бетонными стенами. И я слышал мерные шаги охранников, которые сверху обходили это место по периметру. Вернувшись опять в камеру, я увидел выставленные на столике тарелки с обедом. Кроме куриного супа и второго, дали даже салат и пиво в высоком бокале.

После обеда я мог только слоняться по своей камере, пытаясь собрать все мысли вместе. Но ничего не приходило в голову, никаких идей. Естественно, устраивать побег отсюда я не собирался. Общаться ни с какими другими заключёнными этого странного места мне не давали. Хотя, когда отводили в душ – длинное помещение со стенами, выложенными бежевой керамической плиткой, я ощущал по запаху человеческих тел, что здесь до меня кто-то тоже мылся. Но где находились остальные я не мог узнать. Здесь царила невероятная тишина, словно я глубоко под землёй. Хотя сквозь зарешеченное окно и сетку в прогулочном дворике я видел голубое небо в пушистых облачках, залитое ярким светом солнца.

Здесь у меня отняли всю одежду, документы, часы, ремень, шнурки. Хорошо хоть не подвергли унизительному медицинскому осмотру, как это сделали в СИЗО. Выдали нечто похожее на тюремную робу – просторные штаны и куртку оранжевого цвета, постельное белье, матрас уже был встроен в койку. Так что я лишь застелил его простыней и спал, укрываясь толстым пледом. Все мои попытки заговорить с охранником, который выводил меня в коридор, застёгивал наручники и прикреплял кандалы к ногам, ничем не заканчивались. Он тупо молчал, и на его вытянутом всегда чисто выбритом лице с выпуклым подбородком и широко расставленными светлыми глазами не отражалось никаких эмоций.

В это утро после обязательного душа и завтрака охранник приказал мне выйти из камеры, нацепил наручники и повёл куда-то по коридору в дальнее крыло, и теперь я мог увидеть несколько уровней этой тюрьмы, двери камер. Кроме шагов охранников, которые обходили по металлическим решёткам каждый уровень, я не услышал ни одного звука. Ни крика, ни разговоров. Абсолютная тишина.

Охранник приказал встать лицом к стене, открыл дверь и затем втолкнул меня туда.

Этот кабинет мало отличался от того, где меня допрашивал следователь Снегирёв. Только на стенах, отделанных светлыми панелями, не висело ничего.

Охранник усадил меня на стул и встал рядом. И наконец я смог увидеть ещё одного человека. Мужчина, с коротким бобриком темных волос, черты лица непримечательные, одет в обычный костюм темно-серого цвета. Он оглядел меня с ног до головы, взял со стола пачку американских сигарет «Philip Morris» и закурил. Потом придвинул ко мне и предложил по-русски с сильным акцентом, как бы у нас сказали, прибалтийским:

– Курите?

– Не курю, – коротко ответил я и сразу задал вопрос первым: – Почему вы меня похитили? Вы понимаете, что я – гражданин СССР?

– Мы вас не похищали, – объяснил он совершенно спокойно, не сводя с меня немигающего взгляда выпуклых темных глаз. – Мы вас арестовали, как шпиона. И соответственно к вам такое отношение.

– Меня арестовали? А где ордер на арест? От судьи или прокурора? Где советский консул? Где улики? Где адвокат, чёрт возьми?

– Много лишних вопросов, господин Туманов. Для шпионов в нашей стране другие правила.

– На основании чего вы обвиняете меня, как шпиона? – повторил я вопрос.

Мужчина медленно отодвинул со скрипом ящик стола, выложил передо мной в пластиковых прозрачных файлах несколько предметов.

– Вот. Мы нашли в номере отеля эти вещи: шпионский фотоаппарат, замаскированный под зажигалку, часть взрывного устройства. И вот – золотые монеты, которыми вы должны были расплатиться с вашим агентом. Везде ваши отпечатки.

Он выложил на стол целый столбик монет, две из которых я нашёл в кармане своего пиджака.

– Интересно. Вы без ордера влезли в мой гостиничный номер. Обыскали его. Вы должны были делать обыск в моем присутствии и с ордером прокурора. Фотоаппарат и устройство я нашёл в самолёте, они выпали из потайной ниши над раковиной. Я хотел передать их нашему консулу. Монеты нашёл в парке.

– Так-так. Вы все нашли. А вот здесь ещё кое-что.

Он разложил передо мной несколько фотографий. Я аккуратно взял, рассмотрел и отложил:

– И что это?

– Фотографии, которые вы сделали вашим фотоаппаратом Canon. Это снимки военного аэродрома под Мюнхеном.

– Я понятия не имею, есть ли тут вообще какой-то военный аэродром, – усмехнулся я, хотя я действительно знал, что рядом с Мюнхеном был аэродром, где стояли транспортные самолёты, потом вертолёты, но особой ценности он не представлял. – Откуда у вас эти снимки?

– Вы сделали их с башни в Олимпийском парке. Установили телеобъектив с 20-кратным зумом и сфотографировали. Этого достаточно, господин Туманов, для вашего обвинения. По нашим законам вам грозит пятьдесят лет тюрьмы. Если вы попадёте туда, то или умрёте, или выйдете древним стариком.

– Это смешно. Я вообще могу с вами не разговаривать, пока сюда не прибудет советский консул из Бонна.

– Он не прибудет. Вы нарушили правила нашей страны, просто въехав сюда. В нашу страну запрещён въезд агентов иностранных спецслужб.

– Агентов спецслужб⁈ – не выдержал я. – Каких спецслужб? Я учёный, который приехал на симпозиум с моим научным руководителем. Секретарь-референт академика Тузовского, Дмитрия Игоревича.

– Вы агент КГБ и Штази.

– Одновременно обоих? – улыбнулся я. – Может быть, тогда еще МИ5, или Моссад? Я-то думал, что западная демократия строго соблюдает законность. А тут вы навешиваете на меня черти что. Без всяких доказательств. Я – простой учитель физики и астрономии в средней школе. Плюс работаю секретарём для академика Тузовского. Перепечатываю его статьи на машинке.

Мужчина сильно затянулся сигаретой, выпустил вверх к потолку струйку голубоватого дыма, потом уселся за стол.

– Вы простой учитель? Легенда КГБ просто великолепна. А еще вы – хорошо подготовленный боец, знаете в совершенстве два европейских языка. Вы автогонщик и мотогонщик. И прекрасный аналитик. Вы были с инспекционной поездкой в восточном Берлине и там сумели раскрыть несколько преступлений, перед которыми берлинская полиция оказалась бессильна. Вы спасли Эриха Хонеккера и он вас наградил высшей наградой – Герой ГДР.

– Я не ездил с инспекционной поездкой в ГДР. Я приехал туда по приглашению советника ГДР по культуре, чтобы показать спектакль по Брехту. Который поставил вместе с моими учениками. А то, что я помог полиции, так это случайность.

– Случайность, господин Туманов, частный случай закономерности. Вы как математик это знаете. И да, вы ещё талантливый музыкант.

– От меня-то вы что хотите? – поинтересовался я. – Улики вы нашли, изобличили меня. Ну передавайте все в суд. Или у вас суда для шпионов не полагается?

– Вы так уверены в себе? Думаете, КГБ или Штази узнает, где вы, и вытащит? Нет. Это полностью засекреченное место, где держат таких, как вы. Никто не узнает. А нужно нам от вас признание. Перед камерой вы расскажите, что вы приехали в Германию ради шпионажа. Сдадите всех ваших агентов.

– Еще чего. Ничего я не буду говорить. Тем более перед камерой. Вы меня что пытать будете? И что будете использовать? Методы гестапо или НКВД?

Только сейчас я заметил, как напрягся мой следователь. Подвигал челюстью и уже совсем другим тоном отчеканил:

– Вы зря так ведёте себя, Туманов. Мы с вами не шутим.

– Я понял. Кстати, а как мне вас называть?

– Зовите меня Гансом.

– О! Прелестно! Ганс. Может, лучше фриц? Так мне, русскому, привычней.

Впервые я увидел, как раздражённо немец сжал зубы, злобно сверкнули глаза. Это длилось лишь пару секунд, он взял себя в руки, и лицо обрело обычное выражение.

– Ганс, – я сделал акцент на имени. – На кой черт мне признаваться? Подтверждать ваше идиотское обвинение? Вы меня за дурака держите?

– Если вы сдадите остальных шпионов Штази и КГБ, всю резидентуру, – отчеканил он. – Вам скостят срок. Очень сильно.

– Во-первых, никаких агентов я не знаю. Вы можете проверить меня на полиграфе, или вон – возьмите «сыворотку правды». Во-вторых, я не верю ни одному вашему слову. То, что вы схватили меня у отеля, вкололи какую-то фигню, от чего я потерял сознание. Привезли в какое-то тайное место говорит о том, что вы действуете незаконно.

– Я надеюсь, что вы передумаете, – сказал немец.

Сделал жест охраннику, и тот заставил меня встать и вывел в коридор, провёл до камеры. И я услышал за спиной, как поворачиваются ключи в замке. Уселся на табуретку, и задумался. Положение моё виделось как абсолютно безнадёжное. Что я мог сказать этому Гансу? Максимум, что меня завербовали как информатора. И сделал это Юрген Ланг. Но наверняка эти спецы уже проверили это. Хотя, конечно, если бы я реально кого-то знал, никого бы не сдал. Но проводить время в тюрьме, даже в такой неплохой, как эта, мне совершенно не хотелось. Но у меня внутри шевелился червячок сомнения, что немцы хотели, чтобы я сдал какую-то резидентуру. Не дураки же они? Уж выяснили, что ни с кем я в контакт не вступал. И может быть, они хотят меня завербовать? Но как они поверят мне? Что я вот так соглашусь?

Хотя я старался говорить с этим Гансом с иронией, скрывая свои чувства, но не испытывал никакого страха, только злость и досаду, что меня опять закатали в тюрьму. И меня мучила одна мысль очень сильно – сдала ли меня Хельга этим немцам? Почему она стала так холодно ко мне относиться? Что хотела сказать напоследок? То, что она могла успеть сообщить обо мне по телефону, пока я обходил залы в Старой Пинакотеке, я понимал. Но что она могла сказать? Что я обожаю машины? Черт возьми, если бы я знал, что это станет уликой против меня⁈

На следующий день после прогулки в бетонном «мешке», закрытом сеткой, охранник не отвёл меня в камеру обратно, а привёл в бассейн. Длинное помещение абсолютно без окон, с невысокими потолками, в грязно-жёлтой гамме – стены отделаны керамической пожелтевшей плиткой, три дорожки на двадцать пять метров, трёхметровая вышка. Несколько ярусов трибун с пластиковыми красными креслами. Запах резины, хлорки, человеческих тел, казалось, въелся в плитки навечно. Здесь меня поджидал ещё один персонаж, крепкий мужчина лет сорока-сорока пяти, в белом халате, наброшенном на офисный костюм, но в кедах. Лицо с благородными чертами, маленький рот, выступающий волевой подбородок, и «греческий» нос – длинный, без ложбинки между лбом и спинкой носа.

– Переоденьтесь, господин Туманов, – приказал он по-немецки, не представившись. – Проведём несколько тестов.

Охранник отвёл меня в раздевалку, где на скамейке возле открытого шкафчика были выложены плавки. Я стащил свою арестантскую робу, бросил рядом и надел плавки.

Когда мы вернулись, мужчина сказал уже более мягко:

– Сто метров, четыре круга. Любым стилем.

Я прыгнул в воду, немного ополоснулся, вылез на бортик и посмотрел на моего «тренера», который держал в руках секундомер.

– На старт, – бросил он. – Начали!

Я прыгнул в воду ласточкой, и довольно лениво проплыл до конца бассейна, но потом взял азарт, и я ускорился. И когда вылез на бортик, ощутил, как приятно гудят мышцы. Доктор взял меня за запястье, посмотрел на секундомер. И вынес вердикт:

– Средне. Вы плыли на уровне олимпийского рекорда, а пульс у вас всего семьдесят. Вы можете лучше.

– А зачем стараться, доктор? Вы что из меня хотите сделать бойца спецназа?

– Для себя надо стараться. Для себя. У вас хорошая спортивная форма, но вы ленитесь. Вместо кубиков на животе уже вырос жирок.

– В Германии вкусное пиво, – ухмыльнулся я.

– Это верно. Но здоровье превыше всего. Попробуем иначе.

Он сделал жест охраннику, который стоял с другой стороны бассейна. И тот ушёл, вернувшись с мужиком, ниже меня ростом, но шире в плечах, с будто бы нарочито рельефными бицепсами. Узкий таз, хорошо развитые ноги. И голова абсолютно голая, как бильярдный шар. Короткая мощная шея без предупреждения, переходящая в затылок. Он лениво осмотрел меня с ног до головы, двигая челюстями – видно жевал резинку.

– Гельмут, с этим господином вам надо проплыть двести метров. Пожалуйста, на старт.

Немец сплюнул на ладонь кусок жвачки, аккуратно опустил в ведро около скамеек. И подошёл ко второй дорожке.

– Чем плыть будем? – поинтересовался у меня хриплым голосом, явно стараясь, чтобы он звучал ниже обычного, не поворачивая головы.

– Вольным стилем, – ответил я.

Мужик хмыкнул. И когда доктор объявил старт, прыгнул в воду и, как мельница, заработал руками и ногами. Я сразу отстал, но старался наращивать усилие постепенно, входя в свой обычный режим и когда ощутил, что достаточно прогрел мышцы, начал прибавлять, разрезая прохладную голубую воду резкими взмахами рук, и барабаня ногами.

И когда финишировал, то увидел, что Гельмут уже у бортика, но в его взгляде было изумление, словно он увидел дракона.

Я вылез на бортик, и доктор вновь измерил мне пульс и довольно причмокнул:

– Ну вот, видите, уже лучше, сто пятьдесят. Гельмут, спасибо. Иди отдыхай.

– Я хочу ещё один заплыв, – прочистив горло, проворчал мужик хмуро.

– Сможете, господин Туманов? – доктор как-то слишком мягко взглянул на меня, а когда я кивнул, добавил: – Каким стилем хочешь, Гельмут?

– Баттерфляем! – выпалил тот, гуляя желваками и двигая челюстями. – Сто метров.

Мы вновь встали на тумбы, я прыгнул в воду. Баттерфляй по-английски «бабочка», стиль сложный, плыть им тяжело. Но я умел и любил его. И когда закончил четвёртый круг, обнаружил, что Гельмут отстал буквально на полсекунды. Он полоснул по мне злым взглядом, вылез на бортик, тяжело дыша. И когда я последовал за ним, заметил, как доктор удовлетворённо улыбается.

Не попрощавшись, Гельмут развернулся и зашагал прочь, чуть сутулясь, опустив длинные руки, как орангутанг.

– Ему причиндалы мешают плыть быстрее, – пошутил я по поводу сильно выступающих половых органов. – Тормозят.

Доктор покачал головой и сказал:

– Идёмте в тренажёрный зал. Если не устали, конечно. Наденьте носки и кроссовки.

Он кивнул в сторону скамейки, где я увидел белые с красными полосками кроссовки и аккуратно выложенные носки. Обувь пришлась мне впору.

Охранник сделал шаг ко мне, протянув наручники, но мой «тренер» сделал ему жест, мол, не надо. И мы отправились куда-то на второй этаж. По металлической скрипучей лестнице. Здесь оказалось небольшое помещение с разными тренажёрами. И я уселся на велотренажёр, покрутил педали, и доктор опять остался недоволен.

– Давайте тогда на беговой дорожке попробуем.

Он установил режим на экране, и я начал пробежку. Но тут черная резиновая лента под ногами стала убыстряться, все сильнее и сильнее. А я не мог с неё соскочить. Я уже начал задыхаться, как темп стал спадать. И когда дорожка остановилась, я уцепился за прорезиновые ручки, тяжело дыша и посмотрел на своего мучителя:

– Вы садист, доктор Менгеле.

А он покачал головой, бросил взгляд на экран, где отразились мои параметры и, наконец, удовлетворённо подытожил:

– Ну вот совсем хорошо. Пульс двести. Бежали хорошо. А задыхаетесь, потому что надо тренировать лёгкие. Не лениться.

Подал мне белое махровое полотенце, которым я вытер пот и повесил на плечо. Взглянул на него вопросительно, мол, что ещё за пытку он придумает.

Он показал жестом на скамейку у стены, куда я уселся, вытянув усталые ноги. А он сел рядом. Помолчал и вдруг сказал:

– Вам лучше согласиться с предложением.

– С каким? Скажу вам честно, доктор, я никакой не агент ни Штази, ни КГБ. Меня хотели завербовать в ГДР, но им не удалось. И человека, который это пытался сделать, я вам не назову, даже если вы меня на куски будете резать.

– В этом нет необходимости. Мы предлагаем вам работать с нами.

– С вами? Ради чего?

– Ради освобождения вашего народа от власти коммунистов.

– О! – я коротко рассмеялся. – Когда нацисты в 41-м вошли в СССР, они тоже предлагали освобождение от власти большевиков. Только все это вылилось в восемь тысяч сожжённых деревень вместе с жителями. Почти тридцать миллионов погибших советских людей. Гитлер считал русских, славян недочеловеками. Унтерменш.

– Гитлер был фанатиком, безумцем. Военные аристократы, среди которых был мой отец, презирали его, – почему-то задумчиво произнёс мой собеседник. – Они отговаривали этого «ефрейтора» нападать на Россию. Но он не послушал. Он говорил, что сомнёт русских, чтобы получить богатства России для уничтожения Черчилля. Гитлер очень ненавидел его.

– Я знаю. Ваш отец участвовал в покушении на Гитлера?

Доктор повернул ко мне голову, и в его глазах я заметил глубокую печаль.

– Да. Вы очень умный человек, господин Туманов. И вы должны понимать, что это только начало. Дальше вам будет тяжелее.

– Что будете пытки применять? В стиле гестапо или советских чекистов? Будете мне мозги обрабатывать? Знаете, доктор, манипуляция сознанием ничего никогда не давала. Был такой проект у американцев. Назывался МК Ультра. Они пытались стереть личность человека, записать новую. Но не удалось. Просто люди становились инвалидами.

– Новую личность вам никто не будет записывать, господин Туманов. Нужно ваше добровольное согласие. Ваша убеждённость в том, что вы делаете.

– Я не буду ничего делать против моей родины.

– Родина и власть – не синонимы.

Почему-то я подумал, что могу согласиться на подобное. Если действительно западные службы приложили руку к развалу Союза, я могу узнать их планы. И разрушить. Хоть в чем-то помочь моей стране.

Когда я вернулся в свою камеру, то долго сидел на табуретке у стола, обдумывая слова доктора. Но почему этот Ганс сразу не предложил мне это? Зачем пугал тюрьмой, обвинял в шпионаже? Какой в этом смысл?

После ужина обычно входил охранник и открывал замки у койки, но на этот раз он этого не сделал. Когда время уже подходило к отбою и за зарешеченным окном сгустилась тьма, я постучал кулаком в дверь. Открылось с лязгом окошко, я увидел часть физиономии охранника и по-немецки сказал:

– Койку опусти. Хочу спать.

Но дверца с лязгом закрылась, и никто не вошёл. И внутри меня живот скрутило спазмом. Спать на холодном полу я не мог, сидеть на табуретке у стола – тоже. Но я положил голову на стол, попытался уснуть. И тут вдруг раздался тот самый страшный грохот, который будил меня. Я вздрогнул и поднял голову. Гремело так, что разрывались барабанные перепонки. Звук менялся, то переходил на дикий визг, словно «болгаркой» пилили железо, то будто сходила лавина из огромных булыжников. И я, заткнув уши ладонями, сидел согнувшись у стола. И так продолжалось до самого утра. Несмотря на невыносимый шум, я все-таки задремал, соскользнув с табуретки на пол. Но открыв глаза, понял, что жутко не выспался.

Охранник опять отвёл меня в душ, где я долго стоял под холодными струями, пытаясь хоть немного привести себя в порядок. И желудок так скручивало спазмом, что я не смог даже нормально поесть. Я понял, что за пытки придумали эти люди. Меня не вызывали в кабинет Ганса, ничего не требовали, не допрашивали. Просто мучили.

На следующую ночь случилось то же самое. И я уже начал терять связь с реальностью. Жуткий недосып ударял по мозгам, бесил, лишал равновесия. Я постепенно зверел, голова болела невыносимо, будто сверху надели терновый венец из раскалённого железа. В конце концов, я уже устраивался на полу и старался отвлечься от чудовищного грохота, который звуковой волной бил по ушам, вызывая судороги во всем теле.

На третий день, когда я уже еле волочил ноги, охранник с тем же самым абсолютно равнодушным лицом отвёл меня в кабинет, усадил за стол и я ощущал, что здесь в тишине я упаду и усну.

Вошёл Ганс, медленно дошёл до стола, уселся. За ним вошёл мужчина в белом халате, но не тот, что «тренировал» меня, а другой. С ним прошла костлявая женщина с плоской грудью и лицом садиста.

Ганс уселся за стол и спросил:

– Ну что, господин Туманов, вы не передумали?

Я промолчал, прикрыв глаза. И даже не заметил звук шагов рядом. Женщина схватила меня за руку, засучила рукав робы, наложила жгут и медленно ввела в вену что-то из большого стеклянного шприца. Резкая боль, жар разлился по всему телу. Ударило в голову, и я вдруг ощутил, что все вокруг выглядит невероятно абсурдным, нелепым. И эти странные люди выглядели глупыми и забавными. И я расхохотался, услышав свой голос, словно он был чужим, не моим. Быстро-быстро затараторил.

– Ну что вы уставились на меня? – давясь от смеха, выпалил я. – Да я – агент Штази, КГБ, МИ5, МИ6, Моссада и ещё десятка спецслужб. Вы хотите знать имена агентов, с которыми я работаю? – меня разбирал хохот, который я не мог сдержать. – Ну записывайте. Назаров Степан Артёмович, – назвал я имя директора, и начал перечислять имена всех учителей, потом учеников старших классов, которым преподавал физику, вспомнил всех студентов универа, с которыми учился.

И что-то ещё бормотал, смеясь и впадая в неконтролируемую эйфорию от того, что говорил. Лица присутствующих я видел будто сквозь туман, который искажал черты, делал их карикатурно вытянутыми, то сжимал. Их голоса звучали то очень низко, то высоко.

Когда начал уже выдыхаться, ощутил вновь резкий укол в плечо. И через некоторое время пришёл в себя. Тяжело дыша, уставился на немца, который смотрел на меня с таким раздосадованным выражением лица, что я понял, он не услышал, что хотел. Но мои мозги ещё туманились, и я не мог вспомнить, а что я вообще говорил. Но слабость заставила меня положить голову на стол. И кто-то схватил меня за шиворот, тряхнул. И сверху пролился ледяной поток, отрезвивший меня.

– Ну что, Ганс, вы узнали всё, что хотели? – спросил я, не отводя прямого взгляда от своего мучителя.

– Вы очень сильный человек, – вдруг сказал он. – Нам такой нужен. Вот наше предложение.