Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Глава 9
Цыганский след

Я отправился на поиски Генки Бессонова, обдумывая с досадой, куда он мог пойти курить – на улицу или в туалет. Выскочил на широкую площадь, разделяющую московскую и варшавскую стороны. Сюда выходил пафосный фасад основного здания вокзала в стиле, так называемого «сталинского ампира», то есть «излишества» украшались советскими символами. Если реальный «ампир», который ввёл Наполеон, стремившийся к великолепию римских императоров, выглядел, как единый дизайн, то «сталинский» был разномастным, архитекторы пытались создать нечто помпезное, применяя бездумно элементы разных стилей.

Центральная башня вокзала в Бресте напоминала неоготический замок Средневековья, и в то же время основное здание МГУ: три яруса разной ширины, сужающихся кверху, высоченный шпиль с пятиконечной звездой, высокий арочный вход, колоннады по бокам, напоминающие Казанский собор в Питере, ажурные балюстрады на первом и втором ярусе, для облицовки свозили разноцветный мрамор и гранит со всей страны. В итоге здание напоминало те самые «сталинские» высотки, которые торчали по всей Москве без всякой системы, рядом со зданиями разной высоты и стиля.

Поэтому я и любил больше Питер, где хотя бы центр города выполнен в едином стиле, и тем ласкает взгляд.

Генку здесь я не нашёл, лишь увидел, как на парковке выстроились разноцветные «Жигули», «Волги» и грузовики. Отошёл к варшавской линии, в современное время над ней сделают дебаркадер – элегантную ячеистую стеклянную крышу. Но сейчас эта сторона не отличалась от московской и здесь я обнаружил один поезд, но это был не наш. И не у кого спросить, когда наконец, вывезут наш из депо. Начал замерзать и в душе поднималась досада и злость, что мы так долго застряли в этом месте. Не оставляла нервозность, мучила неопределённость от мысли, что придётся проходить таможенный и пограничный контроль. И если найдут какую-то ошибку в документах, отправят назад.

Я вернулся обратно в здание, мельком взглянув на памятную доску с профилем Ленина: «В. И. Ульянов /Ленин/ в июле 1900 году по пути в эмиграцию проезжал железнодорожную станцию Брест». Это всегда меня смешило. Оппозиционеров, людей, которые готовили свержение государственного строя, «кровавая» царская власть не сажала в тюрьму, не отправляла на каторгу, не расстреливала, а отправляла за рубеж, в эмиграцию, в лучшую жизнь.

Я вновь прошёлся по коридорам вокзала, и тут заметил скопище цыган, которые окружили кого-то. Зашагал туда, сжимая кулаки, жалея о том, что никакого оружия с собой у меня нет – естественно, свою любимую дубинку я оставил дома.

Но тут кто-то из пёстрой толпы оглянулся, заметив меня. Гортанный крик и вся эта банда мгновенно разбежалась, растворилась в недрах вокзала.

Остался один человек, в котором я узнал Генку. Стоял он в какой-то совершенной прострации, перебирая что-то руками перед собой, шевеля губами. Оказавшись рядом, я осторожно взял его за руку и назвал по имени. Парень вздрогнул, глаза у него прояснились, и он словно ослабел, собираясь опуститься на пол. Я успел его подхватить, усадил на ближайший кожаный диванчик.

– Олег Николаевич, вы? – пробормотал он заплетающимся языком.

И в первую минуту я решил, что он пьян, или обкурился дури. Но ничем таким от него не пахло. Постепенно он пришёл в себя. И рассказал, что случилось:

– Пошёл в туалет, а тут они. Окружили, что-то стали шептать, говорить, пассы какие-то перед носом делали.

– Украли чего у тебя, проверь?

Генка похлопал себя по карманам, и покачал головой:

– Кошелёк я Жанне оставил. Паспорт мой у вас. Ничего вроде не взяли.

– Непонятно только, что они хотели от тебя. Ты не слышал, что они говорили?

– Бормотали что-то на своём языке. Особенно там какая-то старуха в цветастой шали старалась. Прямо ведьма настоящая. – Генка передёрнулся. – Глаза чёрные, страшные, руки как высохшие ветви. Лезла прямо в мозги.

Чего хотели цыгане от парня? Загипнотизировали и внушили какие-то мысли? Но что?

– Ладно, пошли к остальным.

Мы вернулись в ресторан, и я проверил все ли на месте. К моему облегчению, больше никто не уходил. И мы решили перейти в зал ожидания. Там как раз освободилось несколько диванчиков, видно часть еврейских семей уже успели уехать в Варшаву. Я присел рядом, и у меня вдруг возникло странное ощущение, что мы оказались в зале ожидания батисферы из аддона игры «Биошок». Диванчики, сделанные под старину с каркасом под красное полированное дерево, сиденья отделаны синеватым дерматином под мягкую кожу. Пол из бело-черных плиток, выложенных в шахматном порядке.

Кто-то из ребят достал книжки, начал читать. Кто-то просто болтал. Жанна и Анна сидели рядышком и обсуждали что-то такое, что вызывало у них хитрые улыбки и смешки. Воронин и Ксения перебрались на диванчик в углу, рядом с автоматом с газировкой, и парень что-то рассказывал, активно жестикулируя. А Ксения слушала, откусывая кусочки от большой плитки шоколада. Я вытащил свою книжку о шахматах, попытался сосредоточиться, решить этюд, но мысли путались, в голове стоял туман, и я отложил её. Брутцер, откинувшись на спину, закрыл глаза и похрапывал.

И тут я услышал, как женский голос объявил, что на варшавское направление прибыл поезд 13/14 «Москва-Берлин», подхватив портфель с документами, я направился к линии, где действительно увидел наш поезд, рядом с каждым вагоном таможенника в форме. И поспешил к одному из них.

– Пройдёмте в купе проводника, – сразу предложил он, не представившись.

Внешность неприятная: сутулый, худой, крупный нос, который занимал пол-лица, высокий лоб, выцветшие голубые глаза, выступающая вперёд нижняя челюсть. Но это меня не отпугивало и не раздражало. Какая разница как выглядит человек, облечённый властью?

Мы зашли в купе, мужчина присел напротив меня, начал листать документы, которые я ему передал. Внимательно изучал, но не задавал вопросов. Но какая-то странная энергия, негативная исходила от него, от его жестов, от пальцев, напоминающих клешни.

– Везёте что-нибудь запрещённое? – он поднял на меня пронзительный взгляд.

Идиотский вопрос. Если я действительно везу то, что нарушает закон, зачем признаваться в этом таможеннику?

– Нет. Все в таможенной декларации.

– Я вижу, – проронил он холодно. – Интересно, чем вы так напугали цыган? – внезапно поинтересовался он.

– Цыган? А что именно во мне их напугало?

– Они называют вас «человеком не отсюда».

Эта фраза изумила меня не только, потому что была сказана совершенно вразрез того, что делал здесь этот человек. Но и то, что он знал, что говорят цыгане.

– Ну, здесь все люди из не отсюда, – решил я поддержать этот странный разговор. – Из Москвы, Ленинграда, Киева. Здесь, на вокзале и нет местных. Из Бреста. А если и есть, то их мало.

– Нет, не в этом дело, – он уже не отводил от меня глаз, изучал так внимательно, словно пытался проникнуть в мозги, выудить мои самые сокровенные мысли. – Знаете, я читал как-то книжку, фантастическую о том, как на Землю прибыл человек из другой галактики, с другой планеты.

– Вряд ли цыгане об этом знают, и читают такие книги, – возразил я, пытаясь улыбнуться, хотя внутри меня все сильнее и сильнее росла нервозность, желудок скрутило спазмом, от этого человека исходила угроза, опасность. И я это ощущал всеми фибрами души, что называется.

– Цыгане не знают. А мы знаем.

Я застыл, услышав эту фразу. Лицо мужчины вдруг поплыло, изменилось. Сквозь внешность, словно слепленную кое-как из глины, проступили жёсткие, слишком правильные черты.

И я все понял. Откинувшись на стенку купе, помолчал и потом спросил:

– Вы – Комиссар времени? Почему же ваши фашисты меня не убили?

– Убили. Но реальность дала отскок и ваше сознание вновь вернулось в ваше тело. Она пытается вас удержать.

– Надо же, оказывается у этого мира есть собственная воля? – я не удержался от насмешки. – Тогда может вы меня в покое оставите и дадите спокойно дожить?

– Не можем, другие Вселенные начали разрушаться. В этом проблема.

У меня вдруг возникло странное ощущение, что я говорю сам с собой. Что это существо, сидевшее передо мной в странном одеянии, смахивающее на облегающий скафандр, лишь плод моего воображения, соткано из моих фантазий.

– В чем же разница?

– В том, что здесь вы – активный деятельный человек. А в других мирах – вялый безынициативный, проживающий свою унылую жизнь скучно и не интересно.

– А если вы уберёте меня из этой реальности, разве она не разрушится? Разве я виноват в том, что судьба дала мне ещё один шанс прожить свою жизнь интересно?

– Вы – учёный, талантливый учёный. Физик, который познает законы Вселенной. Помогите нам решить эту проблему.

– Вы меня убить собираетесь, а я должен вам в этом помогать? Странно. Вам не кажется?

– Вы должны нам помочь!

Он вдруг резко пересел рядом и ударил меня по плечу, я отстранился. Но он начал все сильнее и сильнее наносить удары. Я попытался отпихнуть его.

И проснулся.

Увидел перед собой сидящего на корточках растерянного старлея. Огляделся, меня окружили ребята. Ближе всех стояла Ксения, бледная, испуганная, и в то же время, будто бы полная сожаления и раскаяния, словно она мучилась, что изменила мне.

– Фух, – выдохнул Воронин, вставая. – Напугали вы нас, Олег Николаевич. Трясу, трясу, а вы как будто неживой, как кукла тряпичная.

– Все в порядке, – пробормотал я. – Задремал просто.

– Ну тогда пошли на поезд. Уже прибыл, – рядом со мной присел Брутцер. – Бумаги у тебя? Проверь.

Сердце на миг ёкнуло, подскочило в груди – вспомнил о портфеле. Вдруг, пока спал – стащили. Но нет, тут же с облегчением заметил, что прижимаю его к себе. Расстегнул замки, проверил.

– Все в порядке, пошли тогда.

Когда мы вышли на платформу, я заметил у входа в наш вагон таможенника, но выглядел он совершенно иначе, чем то существо из моего кошмара. Полноватый жизнерадостный дядька, с лысиной, но зато с пышными усами, весёлым взглядом круглых глаз.

– Березюк Степан Емельянович. Давайте проверим ваши бумаги, – он тянул гласные, и вместе звонкого «г», сказал «бумахи», что сразу стало понятно – местный, белорус.

Мы опять прошли в купе проводника, как и в моём кошмаре-видении. Но задавать вопрос о цыганах Березюк не стал. Лишь внимательно, даже дотошно, просмотрел все списки, и предложил пройти в багажное отделение.

Проводник уже снял пломбу, и мы оказались внутри, где были сложены коробки с декорациями, инструментами.

– У вас тут гитары, – он произнёс, как «хитары», увидев футляры «фендеров». – Дорогие я вижу. Продавать собираетесь?

– Нет. Это только для спектакля.

– А где ж вы такие смогли купить?

– Нам подарили. Нашей школе.

– И кто же? Если не секрет? – не отставал Березюк. – Такой высокий покровитель? А? Из райкома или повыше?

– Повыше, даже совсем высоко.

Я задумался, стоит ли рассказывать таможеннику историю о том, как я встретил в 200-й секции ГУМа дочку генсека, и ей так понравилось, как я спел цыганские куплеты, что от всей ее широкой души подарила нашей школе шикарную аппаратуру: синтезатор, гитары, и главное великолепный студийный катушечный магнитофон.

– Ясно. Ну ладно. Вижу, у вас в порядке, – Березюк понял, что делиться источником всего этого богатства я не собираюсь.

Положил декларацию на один из ящиков, подписал и отдал мне. Спрыгнул вниз на платформу и сказал: «Ну, счастливого вам пути!»

А я вернулся в купе к Брутцеру, который уже расположился на полке, переодевшись в свой потёртый халат. С интересом читал журнал, потрёпанный, с оборванными уголками, пожелтевшая обложка.

– Смотри, чего я здесь нашёл, – похвастался Брутцер. – «Дружба народов» первый номер за 76-й год. Тут «Дом на набережной» Трифонова печатали. Я так долго пытался этот журнал достать. А тут какой-то алкаш продавал. Видно, на опохмелку не хватило, он стащил часть из спецхранилища, все равно оттуда никому ничего не выдают. Ты читал?

– Да, я читал. Хорошая вещь.

– Я вот поставить ее хочу, – сказал Брутцер. – Как считаешь, имеет смысл?

– Не имеет, – ответил я. – Не дадут поставить. Не разрешат.

– А может тебе разрешат? А? Хорошая ведь вещь. Такая прямо за душу берет. А я бы помог.

– Не знаю, Эдуард. С Брехтом повезло, потому что у него юбилей. А эта повесть, она…

Я прекрасно знал, что сразу после публикации в «Дружбе народов» эта повесть была запрещена. Любимов, главный режиссёр Таганки, сумел поставить ее в 80-м, но затем ее сняли с репертуара. Хотя ничего особенного в ней не было, Трифонов не мог ничего рассказать о том, как высокопоставленных обитателей этого дома арестовывали и расстреливали. Он написал совсем о другом. О гнилом нутре интеллигенции, которая готова ради карьеры предать всё и всех. Откровенно говоря, эта вещь Трифонова мне не очень нравилась. Никогда не любил читать книги, где главный герой – подонок.

– Я понимаю, – Брутцер не стал настаивать. – Посмотри, вон там лежит пачка, что я взял у этого алкаша, может себе чего найдёшь.

– Сколько отдал за все?

– Червонец. Этот забулдыга так обрадовался, что ему теперь на три бутылки хватит, – Брутцер ухмыльнулся.

Я перебрал пачку книг и журналов, что Брутцер бросил на столике. Вытащил внушительный томик с суперобложкой песочного цвета, где было просто написано: «Из шести книг. Анна Ахматова». Издание аж 1940-го года. Перелистнул, и что-то внутри у меня дрогнуло. Что могло в этих стихах такого, что их запретили? Я этого никогда не понимал.

 – Что, Ахматову взял? – спросил Брутцер, увидев меня с книжкой.

– Ага, – отозвался я, увидев название «Сероглазый король», захлопнул, сел на полку и процитировал:

 
Слава тебе, безысходная боль!
Умер вчера сероглазый король.
Вечер осенний был душен и ал,
Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:
'Знаешь, с охоты его принесли,
Тело у старого дуба нашли.
Жаль королеву. Такой молодой!..
 

– Любимая вещь? – поинтересовался Брутцер.

– Да. А как мы будем это через таможню туда и обратно везти?

– Вопрос, конечно, интересный, – Брутцер отложил журнал, почесал себе лоб. – Нет, думаю, у них списка всей запрещёнки нет. Не Солженицын небось.

Он улёгся на полку, положив ногу на ногу, вновь увлёкся чтением, а я решил проверить, все ли мои питомцы на месте. Ксении я не нашёл, но, когда выглянул в окно, обнаружил девушку в компании Воронина. Они трогательно прощались на перроне. Слов, что они говорили друг другу, я слышать не мог, да и так было всё понятно. И кольнула ревность и зависть – ни одна женщина, которую я любил, не относилась ко мне с такой теплотой и нежностью.

Я спустился на перрон, и постоял в сторонке. Пока Ксения не обратила внимание. Наконец, последние объятья, Воронин сжал в своих ладонях лицо девушки, прикоснулся мягко губами и отстранился. И только тогда я подошёл к ним, мы пожали друг другу руки.

– Андрей, забираю у тебя твою пассию. Ненадолго.

– Понимаю, Олег Николаевич, – вздохнул он.

И мы с Ксенией отправились к входу. Проводник уже поджидал нас, собираясь убрать трап. Я помог девушке забраться по ступенькам, и сам заскочил в вагон. Протяжный прощальный гудок, поезд дёрнулся, и начал плавно набирать ход.

Уже приближалось время обеда, и, захватив талоны, я отправился в вагон-ресторан. Мы уже ехали по территории Польши, и вагоны ощутимо трясло, они ходили ходуном, словно пьяные. Меня мотало из стороны в сторону, и я боялся врезаться в дверь какого-нибудь купе, откуда бы вылез разъярённый пассажир. В окно я замечал, как расходятся и сходятся заснеженные железнодорожные пути, в тупиках ржавели брошенные тепловозы, вагоны. Удивительный бардак, даже на советских дорогах подобного я не видел.

Наконец, я добрался до ресторана, и стоило вступить внутрь, как меня объяло приятным теплом и ароматами хорошей кожи сидений, мебельного лака, вкусной еды, свежести накрахмаленных скатертей, что покрывали квадратные столики, стоящие между диванчиками, обтянутыми ярко-синей кожей. В углу вагона приметил наших «воспитателей», у них на столе стояла изящная бутылка марочного вина с эффектной этикеткой, несколько салатников, остатки вторых блюд. Когда я подошёл к стойке и подал лист с неразрезанными талонами на обед, то у буфетчицы – стройной девушки в синем форменном платье, с белым ажурным передником и косынкой в густых волосах, постриженных в аккуратное модельное каре, на лице не возникло ни недоумения, ни досады, мол, припёрлись тут нищеброды.

– Что будете брать? – спросила она с мягким акцентом.

Протянула меню. И я поразился не только разнообразию блюд, но и ценам, которые были раза в 2–3 выше, чем в обычной столовой, или даже в ресторане. Но переспрашивать, будет ли это бесплатно, не стал, лишь решил заказать всем украинского борща, мяса по-французски, салат из помидор и огурцов, чай и кофе.

– Хорошо, через полчаса всё будет готово, – вежливо ответила девушка, забирая мои талоны.

Когда вернулся в купе, Брутцер увлечённо читал ярко-красный потрёпанный томик, вверху корешка на чёрном фоне я узрел надпись: «Дюма».

– «Три мушкетёра» читаешь? – поинтересовался я, присев на свою полку.

– Ага. Это издание для библиотек, – объяснил Брутцер. – Первый том из собрания сочинений Дюма. Его даже в продажу не пускали. Только по библиотекам распространили. Представляешь? А этот алкаш спёр этот том, – он радостно, но коротко хохотнул. – А ты читал?

И едва не сказал, что перечитывал много раз, и не только «Три мушкетёров», но и все остальные романы Дюма, что издавались в Союзе. Но тогда покупали мы подписку за сданную макулатуру. Нужно было найти двадцать пять килограмм использованной бумаги, получить на пункте приёма маленькую марку за каждый том, наклеить на абонемент. И только потом обменять на подписку. Иногда люди тащили в пункт приёма внушительные кирпичи классиков марксизма-ленинизма. А это издание Дюма я видел впервые.

– Конечно, читал. Я ещё поставить хочу. Мюзикл.

Брутцер отложил книжку и, подняв одну бровь, воззрился на меня:

– Мюзикл? Это как?

– Я видел в театре музыкальную постановку, музыку написал Максим Дунаевский.

Естественно, не стал рассказывать, что о постановке этого мюзикла в питерском ТЮЗе я узнал лишь в постсоветское время. А сами песни смог услышать только в знаменитом фильме Юнгвальда-Хилькевича, который он только-только собрался снимать, телепремьера состоится лишь в конце 79-го года, перед самым новым годом.

– Максим?

– Это сын Исаака Дунаевского. Хороший композитор.

Брутцер удивлённо покачал головой. Естественно, о Максиме Дунаевском он понятия не имел. Помолчал, переваривая мои слова, но потом проронил:

– Ну может и неплохо будет. Ксения твоя будет Констанцию играть, а ты – Д’Артаньяна?

– Вот чего-чего, а играть я там не хочу. Найду, кто сыграет. Хотя… Вряд ли этот козел, новый директор, разрешит.

– Да ладно, не расклеивайся. Пойдём в ресторан, перекусим. А то скоро уже Тересполь, там паспортный контроль от поляков будет. А потом уже прямо до Берлина.

Я прошёлся по купе, вытащил всех ребят, и мы все вместе отправились в ресторан. Переступив порог, я заметил ту самую официантку, что принимала заказ. Увидев нашу шумную ораву, дружелюбно улыбнулась и произнесла, мягко выделяя «г», как «х»:

– Присаживайтесь, хгости дорогие, сейчас принесём вам покушать.

Когда я присел за отдельный столик, подошёл Брутцер и выставил две бутылки пива из тёмного стекла с надписью на этикетке «Köstritzer».

– Давай выпьем с тобой за отъезд с любимой родины.

Он открыл бутылку открывашкой и выставил передо мной бутылку, из которой мягко выливалось пена сливочного цвета, распространяя горьковатый, но приятный аромат.

– Не волнуйся, не шмурдяк. И не «жигулёвское». Хорошее немецкое пиво.

– Тёмное? Оно горькое слишком.

– Да ладно, не капризничай. Горькое – не горькое. Попробуй.

Я аккуратно налил в высокий бокал тёмного пенного напитка. Пригубил. Вкус оказался приятным, отдавал кофе, орехами и шоколадом. И на языке осталась приятная сладость.

– Ну как? – спросил Брутцер. – Нравится?

– Неплохое.

– Ну тогда давай чокнемся, друже!

Он поднял свой бокал и стукнул о мой с характерным звоном. Потом с удовольствием выпил до дна. Отнял от лица, оставив у себя пенные усы. И принялся за еду. А я расслабился, организм совсем отвык от алкоголя, а в этом бокале его оказалось слишком много. И меня чуть повело, в голове закружился приятный туман.

И в какой-то странной дымке заметил, как от столика поднялся Генка и уверенным шагом направился к выходу. На столе у него осталась недоеденное мясо по-французски, гарнир из пышного пюре, недопитый чай в стакане в серебристом подстаканнике.

Я вскочил, и меня чуть повело в сторону. Пришлось схватиться за край стола.

– Генка, ты куда?

Парень вдруг развернулся, и с изумлением я увидел его иссиня-бледное лицо, совершенно белые глаза с безумным взором, обтянутые кожей острые скулы, полуоткрытый рот, словно он превратился в зомби. Услышав мой голос, он схватил со стола столовый нож и ринулся на меня.