Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Глава 11
Прибытие в Берлин

– Ну что? Как сыграл с нашим майором? – поинтересовался Брутцер.

Мы с ним сидели в вагоне-ресторане. Уже стемнело, во тьму окон изредка врывались светящиеся полосы фонарей, проходил встречный поезд с громким нарастающим и затихающим вдали гудком. Из выпуклых круглых ламп, встроенных в потолок, лился тёплый приятный свет, заливал столики, мягкими бликами отражался на бутылках вина и коньяка за стойкой.

– Он – подполковник, – объяснил я. – Я у него два раза выиграл. Играть умеет, но слишком самонадеян, думает, что против него я – никто.

Я с удовольствием отрезал кусочек колбаски в тушёной ярко-жёлтой капусте-грюнколь, положил в рот, и с наслаждением прожевал. Кроме кофейника из глазированного фарфора с невероятно вкусным, ароматным кофе с кислинкой и горчинкой, нам выставили розетку с черной икрой. Чего я совсем не ожидал.

– Зря, зря, – ухмыльнулся Эдуард. – Он же привык, что ему поддаются, а ты вот так ему, по мордасам. Он это запомнит. Припомнит тебе и нам, – он ткнул шутливо в мою сторону вилкой.

– Понимаю. Поддаваться не умею.

– Ну, и о чем самом главном говорили?

– О Генке Бессонове. Селиванов угрожал, что из-за парня может всю нашу компанию отправить назад в Москву.

– Да, это проблема, – Брутцер нахмурился, помрачнел, уголки рта опустились, бросил взгляд на столик, где Генка сидел с ребятами: Аркашей Горбуновым, Ромкой Мартыновым и Витькой Тихоновым.

Я попросил ребят следить за поведением Генки, чтобы он не выкинул какой-нибудь фортель. О том, что его собираются отправить назад, я не стал говорить, чтобы не огорчать парня заранее. Может удастся выкрутиться.

– И зачем его цыгане околдовали, не понимаю, – продолжил он в задумчивости.

– Как зачем? Меня убить. Из-за того пацана-цыганёнка, которого я поймал.

Брутцер посмотрел на меня, как на последнего кретина с таким осуждающим снисходительным взглядом, словно я псих на приёме в клинике.

– Олег, я понимаю, ты – человек чувствительный. Но не до такой же степени. С чего ты взял, что тебя кто-то хочет убить?

– Эдуард, – я наклонился к нему ближе, и снизил голос: – Если бы ты знал, сколько раз меня хотели убить, ты бы так не говорил. Ты думаешь, я – параноик, мания преследования и все такое. Но нет! Последний случай. Хоронили нашего завуча, поймал парня, который в меня выстрелил на кладбище. Из винтовки с оптикой. Потом на поминках отправили.

– Тебя⁈ – воскликнул режиссёр.

– Нет. Девчонка, племянница нашего завуча, отравила отца с матерью, чтобы дом частный заполучить. И заодно нашим учителям подсыпала мышьяка. Они теперь в больнице. Я не шучу! А у меня в супе было столько мышьяка, что можно было лошадь отравить. Я чудом спасся. Съел одну ложку, потом животом мучился.

Об остальных случаях рассказывать не стал. О том, что меня хотела убить собственная жена, потом смотрящий на районе поставил на счётчик. И про другую кучу врагов – от Тимофеева до Осетровского, и бывшего ректора МГУ – Грачева, который явно на меня зуб точит. А уж про Игоря Орлова, мужа моей Марины, даже вспоминать не хотелось, чтобы аппетит не пропал окончательно. Черт возьми, эта реальность постоянно хочет меня добить. Но я не сдаюсь. Хотя нервов трачу уйму.

– Да, – протянул мой собеседник, уже явно более серьёзно. – Уходи из этой чёртовой школы. В театр, музыкальный. Голос, способности у тебя есть. Пластика отличная. Никогда не поздно изменить свой путь.

– А что в театральных кругах меньше зависти и подлости? – не удержался я от усмешки.

– Да, это ты прав, – покачал головой Брутцер, и уже горячо продолжил, видно, эта душевная боль его мучила: – Зависти, подлости, желания расправиться с конкурентом – это просто вагон и маленькая тележка. Да, наверно, везде так. Люди творческие, талантливые и не только, все завидуют, все хотят пробиться повыше, расталкивают локтями коллег. Рвутся наверх любой ценой. Ненавидят друг друга порой до колик.

Он тяжело вздохнул, погрустнел так, что стало даже жалко его.

– Ты ведь, Эдуард, тоже человек талантливый. А режиссёр какого-то провинциального театра.

– Спасибо за комплимент, но не всем же в Москве руководить. Или в Питере. Там все схвачено, растащено.

– А ты бы МХАТом хотел или на худой конец Сатирой?

– Чем бы я хотел, это уже не важно.

– Я, знаешь, Эдуард, не пойму людей. Вот театральный. Рвутся туда девчонки, пытаются поступить. Думают звёздами станут. По три-четыре раза поступают. А потом распределят в какой-нибудь Мухосранск на сцене «кушать подано» говорить и все.

– Ты так говоришь, – он покачал головой, взглянул с грустной улыбкой. – Как будто сам это прошёл? Вроде ты ж у нас учёный?

– Да, мечтал быть учёным, астрономом, астрофизиком. Познавать тайны Вселенной, как не пафосно это звучит. А потом мне раз, и крылышки-то подрезали. Этот козел ректор. Да, вот так бывает. Но я просто смотрю фильмы наши, ведь есть прекрасные актрисы. А мелькнёт пару раз и все, исчезнет. Как так? Почему?

Брутцер ничего не ответил, только лицо стало совсем задумчивым, печальным, он ушёл в свои мысли, лишь меланхолично накалывал на вилку кусочки свинины, отправлял в рот. И медленно двигал челюстями.

Меня этот разговор отвлёк немного от моих мыслей. Чем сильнее приближалось время приезда в Берлин, тем сильнее охватывало беспокойство, скручивало спазмом желудок. И не только из-за Генки, я ощущал, как накатывает волна страха за то, что мы можем оказаться одни в чужом городе. Что нас никто не встретит, не отвезёт в гостиницу. А ведь ещё нужно разгрузить багаж, декорации, всю технику. Где я буду искать грузчиков, машину, которая отвезёт все это барахло в театр? Я плохо представлял, где находился этот чёртов театр имени Горького. Только помнил, что где-то близко там проходит знаменитая улица Ундер ден Линден.

– А это из твоей банки икра? – я решил перевести разговор на другую тему.

– Да ты что! – горячо воскликнул Брутцер. – Там баночка была с гулькин нос, а тут смотри как щедро.

– Да, а вдруг платить за это весь этот шик придётся? – усмехнулся я, бросив взгляд на стойку, за которой теперь стоял высокий статный парень, светловолосый, в форменном костюме официанта: белая рубашка, темно-синие брюки и жилет с белым платочком в нагрудном кармашке.

– Да не волнуйся ты так. Все бесплатно. Может нам по пиву сейчас?

– Давай. Сколько я тебе должен за прошлое?

– Да нисколько, Олег. Ну что ты. Я тебе и так обязан, что в Берлин еду.

Он встал из-за стола и отошёл к стойке. Официант с любезной профессиональной улыбкой выставил две бутылки, и режиссёр вернулся ко мне.

– Вот, специально для тебя, чтобы твою грусть-тоску разогнать.

Поставил на стол две бутылки зелёного стекла, с металлической крышечкой. На этикетке значилось: «Pilsner Urquell». В Союзе это пиво продавалась под названием «Пльзеньский Праздрой», а это явно было привезено прямо из Чехословакии, страны, ещё не разделённой на две части.

– Чешское? Хорошее пиво.

– Ну вот, я же знал, что ты разбираешься.

Он сбросил металлические крышечки с обоих бутылок и вылил из своей в высокий бокал янтарного цвета жидкость, распространяя удивительно приятный медовый аромат. Я тоже налил себе в бокал, пригубил, чтобы ощутить реальный вкус настоящего чешского пива, которое в Союзе встречалось ещё реже, чем коньяк Хеннеси, который я любил, когда в постсоветское время его стали продавать в магазинах свободно.

После ужина, который на редкость прошёл спокойно, поезд остановился на станции Франкфурт-на-Одере. Здесь мы стояли всего пару минут. Чекисты вывалились из своего купе, курили в тамбуре, а я лишь стоял у окна, наблюдая, как пассажиры сходят с нашего поезда, или проходят по перрону на другой. Носильщики катили тележки с закреплёнными чемоданами из хорошей кожи, ни страшных баулов, ни рюкзаков. Европа. Словно я уехал из Союза 70-х, а попал обратно в современный мир. Объявления чётко и ясно на немецком.

Стуча каблучками, прошла мадам в приталенном клетчатом пальто, с высоким воротником, в красных сапожках на шпильке. За ней пыхтя тащился носильщик в темно-синей форме, нёс два фибровых чемодана с блестящей окантовкой.

На другой путь прибыл двухэтажный поезд: нижние окна слишком низко над землёй, а верхние наоборот слишком высоко, почти под самой крышей. Как-то я ездил на таком. Внутри салон выглядел, как на теплоходе: сидения, покрытые ярко-красной кожей, на второй этаж ведут ступеньки с металлическими перилами.

Наш проводник с лязгом закрыл дверь, поезд, издав долгий протяжный гудок, начал плавно набирать ход. И уже стало заметно, как изменились железнодорожные пути, ритмичный звук на стыках рельс, но никакого качания, бросков туда-сюда.

До Берлина осталось часа полтора. И я, бездумно разглядывая пролетающие мимо леса, думал о том, как всего три десятка лет назад по этой земле наша армия стремительно наступала на Берлин, шли невероятно жестокие бои, ревели моторы танков, истребителей и бомбардировщиков, которые летели бомбить Берлин. Ехали студебеккеры с системой залпового огня – «Катюши».

– Да, и вот тут и разыгралась самая страшная битва.

Я вздрогнул от знакомого голоса. Рядом оказался Селиванов, бросил на меня взгляд, усмехнулся одними губами, а глаза остались печальными. Он словно прочёл мои мысли.

– Сталинград-на-Одере, называлось, слыхал, Туманов?

– Да, конечно.

– Какая тут была мясорубка, скажу я тебе, немцы сопротивлялись, как бешеные. Все было перерыто траншеями, окопами, колючая проволока. И самое главное знаешь что? Русские против русских. Немцы здесь бросили наших, которые предатели. И это самое страшное. Они матерятся по-русски, мы материмся по-русски. Понимаешь?

– Власовцы?

– Ну да. Точно. Слыхал о такой операции «Апрельская погода»?

– Aprilwetter? Слыхал. 600-я дивизия РОА на плацдарме Эрленгоф.

– Верно, – Селиванов оценивающе оглядел меня, в глазах мелькнуло удивление и даже подозрение, что я знаю. – Наши там захватили плацдарм в ходе Висло-Одерской операции 1-го Белорусского фронта. А меня сюда политруком перевели. Усилить, понимаешь, коммунистическую прослойку. Потому что боялись разложения. Немцы ведь они что? Они американцам сдавались. А нашим власовцам кому сдаваться? Их же все презирали, даже сами немцы. Вот и дрались эти бывшие, как звери. А нам было нужно прорваться к Берлину, как можно скорей. С той стороны же союзнички, мать их за ногу, наступали.

– И все равно не успели. А Дрезден фосфорными бомбами сожгли.

– Жалко да? А ты что бывал в Дрездене?

– Да нет. Я же в ГДР первый раз еду. Да и вообще за границу.

Полуправда. Я бывал в Дрездене, но уже после того, как Германия объединилась. Так что я не врал – в ГДР я не был никогда.

– Но ты не тушуйся, Туманов, а то вижу волнуешься, нервничаешь, – он дружелюбно похлопал меня по плечу. – Там нас свои примут. Все без проблем будет. И в Дрезден съездишь. Отпущу тебя.

Кто такие «свои» я переспрашивать не стал, и так понятно, что сотрудники Штази. Министерства госбезопасности ГДР, созданное КГБ, и сотрудничали они тесно с нашими чекистами. В Штази служило сто тысяч сотрудников. Двести тысяч информаторов. И это всего на шестнадцать миллионов населения ГДР. Следили за всеми, использовали для прослушки великолепную аппаратуру. Берлин во времена ГДР – не просто столица, а центр, где действовали все разведки мира.

Я ушёл в своё купе, захватив томик Ахматовой, решил почитать, но взгляд скользил по строчкам, и текст не складывался в образы. Меня измучила одна мысль, которую я пытался отогнать, но она опять настигала меня, накрывала с головой. Кажется, я уже точно уверился, что Эльза Дилмар – сотрудник Штази. Поэтому ей так легко и быстро удалось получить разрешение у КГБ на выезд нашей группы, разрулить ситуацию с Тимофеевым. Но зачем все это? Я не мог поверить, что немцам так понравилась наша самодеятельность, что они решили пригласить нас из-за этого в Берлин.

В мозги, как раскалённая спица, вонзилось подозрение, что Эльза все это устроило, чтобы завербовать меня. Поначалу эта мысль показалась настолько дикой, что я даже улыбнулся. Если бы я рассказал о своих подозрениях Брутцеру, который сейчас дрых на полке, он бы решил, что я спятил и меня надо отправить в психушку. Но чем больше я размышлял, тем сильнее утверждался в этой мысли.

Эльза, конечно, могла предложить это ещё в Союзе. Но в тот момент это выглядело бы странным. У нас есть свой комитет госбезопасности и, если они хотели бы, чтобы я работал на них, так бы и сказали. Пригласить меня одного в ГДР – какой в этом смысл? Это и заметно, и подозрительно. А вот молодёжный театр с худруком во главе – вполне логично.

Я вспомнил, что у Штази была одна операция, называлась «Ромео». Они проводили вербовку секретарш влиятельных западных чиновников с помощью красивых мужиков. Те заводили любовь-морковь, и страстно влюблённые девушки передавали все документы восточным немцам. Я знаю немецкий, английский, внешностью и голосом не обделён, и, возможно, Эльза увидела во мне подобного кандидата.

Но от этой мысли стало так мерзко и противно на душе, что даже затошнило. Никогда на подобное свинство я не соглашусь. А это значит все усилия Эльзы пойдут прахом. Вбухать столько денег на показ какого-то школьного спектакля и получить отказ от меня – немыслимый провал. Конечно, после этого, я стану «невыездным», поехать за границу не смогу больше никогда.

Видно, размышляя над этим, я задремал, и только резкий толчок в бок вернул меня в реальность. На полке сидел Брутцер, натягивая свитер:

– Через полчаса прибываем в Берлин.

Я тяжело вздохнул, бросил взгляд на часы: время подбиралось к 11 вечера. И тоже начал собираться.

– Ты что такой хмурый? – спросил мой сосед. – Не рад, что мы наконец приехали? Тяжко все-таки в поезде сутки трястись. Самолёт лучше. Кстати, часы перевёл?

– Зачем?

– Здесь европейское время. На час меньше, чем у нас. Сейчас полдесятого.

Я усмехнулся и, присев на полку, начал переводить часы назад.

– Ну всё, пойду ребят будить.

Я прошёлся по коридору, начал стучать в двери купе, почти все уже готовились к выходу. Только в купе с Ксенией и Светой Журавлёвой, которая у нас играла Селию Пичем, девочки проснулись, лишь после моего стука.

– Ксения, Света, через полчаса прибываем в Берлин. Собирайтесь. Ксения, тебе помочь чемоданы вытащить?

– Ничего страшного, Олег Николаевич, – мило улыбнулась девушка. – Мальчики помогут.

Ксения заспанная, с опухшим личиком выглядела просто прелестной. Это удивляло меня, как она умудряется в любой ситуации оставаться такой же привлекательной и ей совершенно не нужны никакие ухищрения. Не мудрено, что в неё все влюбляются. И я понимал, что стоит Ксении свистнуть, как к ней слетятся все парни нашей группы и помогут ей дотащить эти чемоданы, которые нёс Воронин.

Я вернулся в коридор, постоял у окна, наблюдая, как поезд катится по пригороду Берлина. Аккуратные домики, в окнах которых горел свет, сменились на невысокие пятиэтажные дома, а те на обычные панельные многоэтажки, так похожие на наши в спальных районах, только десятиэтажные.

Наконец, поезд вкатился под арочную крышу вокзала из стекла и металла, которые поддерживали металлические стропила. Проводник открыл дверь, выставил трап. И я, подхватив свой чемодан, вышел на перрон. И на меня накатила симфония запахов вокзала: металла рельс, креозота, машинного масла и гари.

Я похвалил себя мысленно за дальновидность: мы уезжали из Москвы, где приличный морозец кусал за щеки и нос, а здесь разливалось почти весеннее тепло. Большой вокзальный термометр показывал +10 градусов. Я надел зимнюю куртку на подкладке, которую отстегнул в поезде перед приездом и чувствовал себя прекрасно. Чего нельзя было сказать о ребятах, что сгрудились вокруг меня. Аркаша Горбунов мучился в афганской дублёнке, которую он уже расстегнул, и судя по покрытому бисеринками покрасневшему лицу, уже спарился. Ксения щеголяла в приталенной ярко-бордовой «аляске» с белой опушкой, что ей очень шло, но явно заставляло страдать, хотя вида она старалась не подавать. Остальные были, кто в пальто, кто в толстых зимних куртках с меховым воротником. Это опять моя недоработка – ведь знал, что в Берлине может быть очень тепло, не предупредил, не объяснил. А с другой стороны, откуда мне об этом знать? Только из своего опыта из будущего, когда я не раз ездил в Германию. Но разве я мог опираться на мои впечатления?

– Чувствуешь, как пахнет воздух свободы? – рядом со мной с грохотом поставил свои здоровенные чемоданы Брутцер.

– Свободы? С ними? – я кивнул в сторону наших чекистов, которые тоже спустились на перрон с фибровыми чемоданами, и снизив голос, добавил: – Небось уже доносы накатали на нас.

Брутцер чуть наклонив голову, криво ухмыльнулся.

Почему-то это место напомнило мне сцену из киносериала «Щит и меч», где Вайс прибывает вместе с остальными немцами на территорию, уже захваченную Германией. И здесь начинает свой путь разведчика. На мгновение показалось, что к нашей толпе, вышагивая по перрону, подойдёт нацистский офицер, и гаркнет: «Добро пожаловать на родину!»

На путь рядом мягко прикатила электричка. Совершенно не похожая на наши – параллелепипед с плоской белой крышей, средняя часть выкрашена в темно-жёлтый цвет, низ – красный. И выглядела она игрушечной, не то, что наши массивные внушительного вида советские электропоезда, о которых я слышал байку, что основание для них делалось всегда таким, чтобы могло выдержало массу танка в случае войны.

К вагонам электрички потянулись пассажиры, двери автоматически не разошлись, людям приходилось самим раскрывать их, как в наших старых электропоездах. И опять же всплыла картинка из серии «Щит и меч», когда Иоганн Вайс, раскрывает двери, чтобы выйти на платформу, ещё не до конца остановившегося поезда.

Я заметил, что люди здесь одеты гораздо более пестро и разнообразно, чем у нас. Белые, жёлтые, красные куртки, элегантные приталенные разноцветные пальто на женщинах.

– Олег Николаевич! – услышал я знакомый женский голос, заставивший подскочить в груди сердце аж до горла.

Сквозь толпу пассажиров пробиралась Эльза в нежно-голубой, под цвет её глаз, куртке из обливной кожи, с пушистой белой опушкой из искусственного меха. И у меня тут же вылетели из головы все мрачные мысли, которые мучили меня. Когда она подошла, с улыбкой подала мне руку, сняв перчатку, которую я не удержался, чтобы прикоснуться губами.

– Извините, что опоздала. Вот, сейчас грузчики отнесут все ваши вещи, чтобы доставить в театр. А эти до гостиницы. Идёмте. Ваш ждёт автобус.

За спиной Эльзы я увидел несколько крепких мужчин в одинаковых тёмных куртках и штанах, которым она жестом показала на вагон, где их ожидал проводник с ключом. Дверь отъехала, и грузчики начали аккуратно вынимать коробки и складывать на тележки рядом. Мне хотелось проверить, всё ли на месте, но я постеснялся выразить недоверие.

Через широкое с высокими потолками фойе вокзала мы вышли на площадь, где нас ждал туристический автобус, в чьих очертаниях несмотря на модификации угадывался все тот же «Икарус»: корпус, выкрашенный белой эмалированной краской, оттеняли бордовые полосы. Загрузив все наши чемоданы в багажное отделение, я дождался пока шофёр, высокий худой парень, закроет на ключ люк, и поднялся по ступенькам в автобус. Ребята уже расселись на местах, с интересом разглядывая залитую ярким светом фонарей площадь, которую обступили безликие многоэтажки.

Эльза уже расположилась в кресле на месте, где обычно сидит экскурсовод. И я присел рядом, откинувшись на спинку сидения.

– Выглядите усталым, Олег, – положила мне на руку ладонь.

– Немножко устал. В поезде плохо сплю.

– Обратно полетите самолётом. А ваши декорации приедут поездом потом.

– Эльза, я не знаю, как вас за все благодарить. Это было все просто потрясающе. Спасибо.

Она лишь мягко улыбнулась, и постучала костяшкой пальца в стекло кабины. Я услышал, как заурчал мотор. Автобус снялся с места, проехав мимо вокзала, нырнул под ярко освещённую эстакаду с железнодорожными путями. И быстро выехал на широкую улицу, по краям которой я видел все те же многоэтажки с горящими там окнами. Удивило совсем редкое движение. Я привык, что в столице должны быть всегда пробки, даже вечером. Но нет, мимо нас, не обгоняя, а просто проезжали рядом легковые, автобусы, в основном, до боли знакомые оранжевые сочленённые «Икарусы», только выглядевшие гораздо чище и аккуратнее.

Мы вновь проехали под широкой эстакадой, по которой громыхал поезд, и покатились по идеально асфальтированной улице. Небольшие скверы с голыми ещё деревьями сменялись на многоэтажные жилые дома, почти ничем не отличающиеся от таких же в спальных районах Москвы.

– У, а я думал, что в Берлине дома старинные, а тут все, как у нас в Черёмушках.

Я обернулся и увидел Вадика, который стоял в проходе и вертел головой, рассматривая освещённые светом фонарей здания.

– Берлин был сильно разрушен во время штурма в 45-м, – объяснил я. – Лежал в руинах. А потом его отстроили в стиле советского классицизма.

– А почему в кино он такой старинный?

– В кино снимают не в Берлине, а где-нибудь в Прибалтике.

Ещё несколько поворотов и мы уже выехали на Штраусбергерплатц – широкую круглую площадь, в центре которой на газоне находился фонтан, который естественно, сейчас не работал. И, наконец, оказались на главной магистрали Берлина – Карл-Маркс-аллее, где в самом начале бросались в глаза «городские ворота»: две купольных башни в стиле ар-деко.

Уже совсем стемнело, и лишь уличные фонари-пирамидки, сделанные под старину, ярким светом разрывали тьму, обрисовывая силуэты высоких помпезных зданий, выраставших по краям этого бульвара шириной почти в сто метров. Он тянулся идеально прямой линией на несколько километров до Александерплатц, где на фоне иссиня-чёрного неба сиял огнями 40-этажный отель из стекла и металла, и торчал шпиль телебашни – гордости Берлина, построенной в 1967-м.

Этот бульвар раньше носил имя Сталина: Шталин-аллее, но с таким названием побыл он недолго – после XXII съезда бульвар переименовали и дали имя основателя научного коммунизма – Карла Маркса. Но стиль остался прежний, так называемый «сталинский ампир», но воссозданный с гораздо лучшим вкусом, чем в Москве.

Когда я бывал в Берлине, всегда с удовольствием проезжал этот просторный бульвар, радовавший меня, математика и физика, своей симметрией, единым стилем, прямыми чистыми линиями. Он чем-то напоминал Невский проспект в Питере, ну если убрать мосты и соборы. И очень сильно отличался от Ленинградского проспекта в Москве, который тоже имел очень большую ширину и длину, но раздражал беспорядочной и бессистемной застройкой. Особенно в современное время, когда рядом с домами «сталинского ампира» выросли абсолютно безвкусные высотные офисы из стекла и бетона.

Наш автобус быстро промчался по бульвару, и остановился на парковке возле отеля. Мы, наконец, у цели нашего путешествия.

– Олег, оформляйтесь. Все номера для вас подготовлены, – стала объяснять Эльза, когда мы вышли из автобуса. – Завтра утром для вас завтрак в ресторане на тридцать втором этаже. Потом за вами приедет автобус, отвезёт всю вашу группу в театр Горького. Вы можете начать репетировать. А вечером, в семь будет премьера вашего спектакля.

– Спасибо, Эльза, – я сжал ее руку в своих ладонях, поднёс к своим губам. – Вы просто ангел. Herzlichen Dank für Ihre Hilfe![10]10
  Сердечное спасибо за Вашу помощь!


[Закрыть]

Она лишь улыбнулась в ответ. Встала на ступеньку автобуса, помахала мне рукой и исчезла в салоне, оставив меня наедине со своими мыслями, а как я смогу отблагодарить Эльзу за то, что она сделала для нас? Какими принципами мне придётся поступиться?