Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Я машинально обернулся и замер, увидев фигуру того самого человека, что бродил по сцене неприкаянно. Он как-то театрально подпрыгнул, взвился вверх, полетел в мою сторону. Замах, и в его руке блеснул длинный узкий клинок, похожий на заточку.

То, что этот хмырь целился в меня, не испугало, а разозлило. Какая-то скотина хочет сорвать наше шоу, наш феерический финал⁈

Глава 15
Успешное выступление

На какой-то миг я замер, узнав этого человека. Это был не Генка Бессонов, не Гюнтер. Я видел перед собой перекошенную физиономию Смирнова, помощника Селиванова. Как этот чекист здесь оказался и какого черта решил меня убить?

За это мгновение, Смирнов прыгнул на меня, как дикая кошка, сбил с ног, занёс заточку, и я едва успел отвернуться, но лезвие все-таки полоснуло по щеке. И это отрезвило меня, заставило сконцентрироваться. Пружинистым движением ног я перекинул парня через себя. Перекатившись, вскочил и мы встали друг против друга. В голове билась мысль, что я опаздываю к финалу, что мы не успеем его показать. И это приводило в ярость.

Я бросился на Смирнова, пытаясь схватить его за запястье, вывернуть. Но он отскочил и быстрым, резким движением сунул в меня нож. Треск ткани, лезвие разорвало рубашку, но лишь царапнуло по коже. И тут я не выдержал, просто схватил лезвие рукой, плотно обхватив, дёрнул к себе, ощущая, как оно оставляет рану, но успел левой рукой, локтем садануть парня в лицо.

Нож удалось выдернуть, и я отшвырнул его как можно дальше. Смирнов развернулся всем корпусом, выбросил правую ногу, пытаясь врезать мне по яйцам, но я успел отскочить влево, схватив его за ногу, потянул. И парень не удержался, шлёпнулся на спину. И я лишь наклонился над ним, нанёс несколько точных, сильных ударов ему в лицо. Чего церемониться?

И тут же получил сильный удар в живот коленом, дыхание перехватило, я едва успел отскочить в сторону. Как Смирнов вновь бросился ко мне, сбив с ног. И мы покатились с ним по сцене, сжимая друг друга в смертельных объятьях.

Наконец, мне удалось оказаться сверху, и вмазал парню в челюсть, он успел увернуться, удар получился смазанным, но все равно достиг цели. Противник на мгновение ослаб, разбросав руки. Я вскочил, поднял его за шиворот, и рубанул согнутой рукой по шее. Смирнов махнул головой, и она повисла.

К нам подскочило двое охранников, широкоплечих высоких немца, они схватили парня под руки и потащили. Он лишь мотал головой, ноги волочились.

А я отряхнулся и направился к гробу. Улёгся. Но тут услышал запись топота копыт, с досадой понял, исполнить танец с девушками я уже не успею – сейчас должен появиться королевский вестник – Браун.

Раскрылся занавес, через прищуренные глаза я заметил, как надо мной склонились мои прелестные «вдовушки»: у Ксении бледное, вытянутое лицо, чуть полуоткрытый рот, у Жанны и Ани совершенно обыкновенное выражение лица, чуть печальное.

Я шепнул Ксении: «давай свою реплику», она послушалась, вскочила и произнесла:

– Кто скачет к нам? Королевский вестник скачет к нам!

И тут из-за занавеса явился Ромка Мартынов, который играл шефа полиции и по совместительству королевского вестника. Он развернул свиток и начал с фальшивой важностью читать:

«По случаю коронации королева повелевает немедленно освободить капитана Мэкхита. Одновременно он получает звание потомственного дворянина. Замок Мармарел и пожизненную ренту в десять тысяч фунтов».

А я лежу в гробу, изображая повешенного мертвеца. Но когда Браун-Ромка закончил читать всю эту мутотень, вдруг включилась фонограмма с зажигательной мелодией танго. И я приподнялся в гробу, выскочил. И сказал совершено не тексту пьесы:

– Такая королевская щедрость и мёртвых поднимем из гроба.

И услышал, как по залу пробежал лёгкий звук, словно вздох облегчения.

Ксения бросилась ко мне в объятья со своей репликой:

– О, мой дорогой Мэк, ты спасён!

И мы начали танцевать, сделали несколько головокружительных па, а когда я оказался рядом с Жанной, то оторвался от Ксении, и начал уже кружить Дженни, предательницу. И под конец сделал пару движений с Аней, которая изображала Люси, первую жену Мэкхита.

И в финале я вышел к краю сцены и спел последний зонг:

 
Наконец-то торжествуют
Мир, согласье и покой.
Если в деньгах нет отказа,
То конец всегда такой.
Ведь одни во мраке скрыты,
На других направлен свет.
И вторых обычно видят,
Но не видят первых, нет.
 

И вот всё закончилось, все девушки и остальные актёры вышли ко мне, поклонились. И я услышал ласкающие слух аплодисменты. Зрители даже встали и устроили нам овацию так громко и радостно, что это не выглядело искусственным.

Когда зал опустел, я вернулся на сцену, увидев за кулисами связанного Смирнова. Встал перед ним, сложив руки на груди.

– Какого черта ты решил меня убить? – задал я мучавший меня вопрос.

– Не знаю, – парень помотал головой, бросил на меня смущённый взгляд. – Я не хотел! Честно! На меня что-то нашло.

– А зачем ты притащился сюда вообще?

– Селиванов приказал присмотреть за вами. Ну я и пришёл.

Вспомнив, что Смирнов шатался по сцене, прячась от меня, это звучало совершенно по-идиотски.

– Ты залез на сцену, начал тут шататься, потом набросился на меня. Это что все Селиванов приказал?

– Да нет же! – в отчаянье воскликнул чекист. – Я приехал, мне сказали, что спектакль начался. Я просто вышел в кулисы. А потом ничего не помню.

– Как не помнишь? Не помнишь, как тут бродил, как на меня накинулся?

– Мне стало интересно, я решил осмотреться. А потом всё – ничего не помню.

Я задумался на миг, обернулся к сцене и тут увидел разбросанные карты Таро, который сам смахнул с тумбочки. Собрал их все, просмотрел. Мог ли Смирнов увидеть что-то в этих картах и это стало триггером для нападения на меня?

Поначалу эта мысль показалась мне совершенно дикой. Такое совпадение – карты на полу, чекист, который шатается по сцене. Стоп. А причём тут вообще какие-то карты? Ведь цыгане околдовали Генку, а не этого борзого чекиста. А может быть, они и его смогли одурачить? Откуда мне знать, где шатался Смирнов в Бресте?

– А Селиванов Генку уже отправил домой? – поинтересовался я, вглядываясь в лицо смущённого и растерянного чекиста.

– Нет, – тот помотал головой. – Селиванов снарядил меня за парнем присматривать. Его в номере заперли, а с ним сидел.

Ах, вот оно что. А что, если Генка сумел каким-то образом подействовать на мозги этого мудака? Ну задачка. Манипуляция сознанием на расстоянии.

– Чего со мной будет? – почти проблеял Смирнов. – В полицию сдадите?

– Нет. В отель отвезём. Пусть Селиванов решает, что с тобой делать.

Я ушёл в гримёрку, чтобы переодеться. После драки со Смирновым мой костюм получил несколько прорех, а на рубашке появились новые пятна крови. И я подумал, что скоро буду выглядеть, как настоящий маньяк-убийца.

Стук в дверь заставил вздрогнуть. Я вскочил с места, приоткрыл дверь, стараясь не занимать весь проём, но тут же расслабился, увидев Шмидта.

– Такой успех, герр Туманов, – он протянул мне обе руки, которые я пожал. – Поздравляю! Вы были великолепны. Вы показать высший класс. Alles war großartig: die Kostüme, die Musik, die schauspielerischen Leistungen. Und das Ende. Es war fantastisch[25]25
  Все было прекрасно: костюмы, музыка, игра, и финал Это было фантастично .


[Закрыть]. Автобус уже ждать ваших артистов. А я хотеть поговорить с вами.

– Прошу, – я показал жестом на диван, куда директор присел.

А я расположился за столиком перед зеркалом, повернулся к нему.

– Есть предложение, герр Туманов, – начал Шмидт. – Сейчас будет новый шоу. Хотеть, чтобы вы исполнить пару песен.

– Я очень устал, герр Шмидт. Вы понимаете?

Рассказывать про драку со Смирновым не стал, хотя, скорее всего, директору уже доложили об этом.

– Да-да, я понимайт. Но вы исполнить всего две песни. И это будет хорошо оплатить.

– Я буду петь в том шоу, где будет выступать Гюнтер со своей командой? – поинтересовался я.

Встреча с этим «арийцем» меня совсем не прельщала, и даже вызывала отторжение.

– Гюнтер очень сожалеть. Он извиниться.

– Он будет извиняться, потому что я – русский, из Советского союза? А если бы я был евреем, то он бы извиняться не стал?

Директор помолчал, лицо приобрело странное печальное выражение.

– Это сложно, – Шмидт сцепил пальцы, потом расцепил, сжал. – Вы понимайт, у каждого человека, и у каждой страны есть прошлое. Вы иметь своё, а мы – своё. И мы не мочь отказаться от него.

– У Гюнтера отец – нацист?

– Русские говорить: «фашист», – с отрешённой задумчивостью проронил Шмидт. Но на мой вопрос он не ответил, лишь спросил: – Вы мочь петь пара песен?

– Какие и на каком языке?

– Английский. Немецкий. Что-то из запада. Мы мочь дать вам пример записи.

Он вытащил из кармана кассету и передал мне. Я повертел в руках, примериваясь куда бы поставить. И тут увидел в углу неплохой кассетник, правда, ГДР-ский. Я вставил кассету, нажал кнопку. И тут же узнал голос Фрэнка Синатры, и передёрнулся, он пел «My Way», надтреснутый, старческий голос певца, которого в 40-х называли «The Voice» – «Голос», от чарующих звуков которого девушки падали в обморок на его концертах. Я выключил с раздражением, перемотал, чтобы послушать следующий хит. Попал в середину песни – «Imagine» Джона Леннона. Перемотал и услышал: «Come on baby, light my fire» и долгий проигрыш на одной ноте потом – хит Джима Моррисона. И понял, что вся кассета будет в том же духе – самые популярные песни известных западных исполнителей. Я выключил с каким-то раздражением:

– Я понял вас, Герр Шмидт.

– Вы знать эти песни? – директор как-то заискивающе взглянул мне в лицо.

– Да. Мировые хиты. Это у вас утверждено?

– Нет. Это… – Шмидт замялся. – А вы знать что-то другое? Мы хотеть одну на английском, одну на немецком. О России, о Москве.

– Я могу исполнить что-то группы Queen. Это возможно?

Если уж мучиться на концерте, то хотя бы исполнить то, что мне нравится самому, а не вот эти заезженные хиты.

– Ja! Канечно! – Шмидт не только не возразил, но даже взглянул на меня с большим интересом. – И что-то о Москве. Фрау Дилмар говорить, что вы петь хорошая песня «Moskau, fremd und geheimnisvoll»

Мне ужасно не хотелось повторять эту песню, которую ещё не успела спеть группа «Чингисхан». Мучила совесть, что я и так украл песни у Андрея Петрова и Михаила Круга. Но я не присваивал себе права на них.

– Хорошо, я спою эти песни.

– Sehr Gut! Perfect! Мы вас звать. Только надо переодеть другое.

– Я надену свою обычную одежду, – предложил я.

– Nein. Вам занесут другое. Ich bin sehr glücklich. Вы согласиться.

Он похлопал меня по руке, встал, направился к двери. Оставив кассету. И я подскочил к нему, протянул её, но он отстранил мою руку и вышел в коридор. А я лишь тяжело выдохнул, стащив пиджак, расположился на диване, забросив ноги на спинку. Они гудели, будто в них вселился рой злых ос. И прикрыл глаза.

Но буквально минут через пять услышал в дверь осторожный стук, словно поскреблась кошка. Пришлось вскочить и вновь приоткрыть щёлку, поймав себя на мысли, что становлюсь параноиком и скоро буду бояться своей тени.

За дверью я увидел худенькую темноволосую девушку. Она подала мне сложенную кипу, и едва слышно пробормотала:

– Это для вас, герр Туманов.

В пакете с эффектной картинкой ковбоя, оседлавшего вставшего на дыбы вороного жеребца, я нашёл джинсы, рубашку, джинсовую жилетку и ковбойскую шляпу. Джинсы я натянул с громадным трудом, они казались такими узкими, что вспомнилось, как в 80-е годы люди пытались надевать такие штаны. Их замачивали, потом ложились на кровать, натягивали и затягивали молнию на животе с помощью плоскогубцев. Чем-то эта пытка напоминала надевание лосин, которые тоже смачивали, затем они высыхали на ногах. Но все-таки мне удалось справиться без плоскогубцев и смачивания водой.

Когда взглянул в трёхстворчатое трюмо, подумал с усмешкой, что из меня пытаются лепить Дина Рида «на минималках», поскольку я все-таки не американец и сам песен не сочиняю. Немного подвигался, наблюдая за своим отражением, боялся, что узкие штаны лопнут на самых интересных местах. Но заклёпки и швы оказались очень крепкими.

Когда эта же девчушка позвала меня на сцену, когда шёл по коридору слышал громко звучавшую музыку. Нет, скорее орущую, и ритмичный топот ног, и понял, что скорее всего это выступает танцевальная группа во главе с «арийцем» Гюнтером. Так что перед самой сценой я замедлил шаг и подождал, когда все стихнет.

– Идёмте, герр Туманов, – я обнаружил рядом с собой Шмидта. – Вам нужен оркестр? Мы мочь объяснить, что вы петь.

– Я под гитару спою, – объяснил я просто.

Но пришлось зайти в нашу подсобку с инструментами, взять любимый Генкой «Страт» и выйти уже с ним.

Когда Шмидт объявил меня, я сделал шаг к микрофону, и увидел перед собой заполненный публикой зал. Не полностью, часть рядов пустовала. Но те, что сидели на первых рядах, поразили дорогими нарядами. У женщин в ушах поблёскивали всеми цветами спектра камешки – явно бриллианты. Мужчины в отлично сшитых костюмах, но иногда в куртках или просто в рубашках.

Пару раз провёл по струнам, проверяя звук. Оказалось, что немного расстроено и я быстро подтянул колки. И уже перестав стесняться своего голоса, зарядил вновь зажигательную песню Queen «Crazy Little ThingCalled Love», которую Фредди исполнял с огромным успехом на Live Aid:

 
This thing called love I just can’t handle it
This thing called love I must get round to it
I ain’t ready
Crazy Little Thing Called Love
 

Конечно, такого же успеха, как у Queen, я не ожидал. Но в этом зале, с его прекрасной акустикой, где мой голос звучал так сильно, громко и ярко, мне доставляло просто физическое наслаждение сочетать свою игру на лучшей гитаре в мире и экспрессию песни.

Когда закончил, снял пальцы со струн, посмотрел в зал, услышал аплодисменты, но не такие громкие и одобрительные, как хотелось. И черт с ними. Раз не нравится песня Queen, спою им песню о Москве, как просил Шмидт.

 
Moskau – fremd und geheimnisvoll,
Türme aus rotem Gold,
Kalt wie das Eis.
Moskau, doch wer dich wirklich kennt,
Der weiß ein Feuer brennt
In dir so heiß.
 

И при первых же аккордах и пропетых мною словах, зрители подтянулись, взгляды, скорее изумлённые, чем восторженные скрестились на мне. Но мне почему-то уже стало плевать. Спеть и станцевать, как это делали члены группы «Чингисхан», я, конечно, не мог. Но даже в таком убогом исполнении, эта песня явно произвела более сильное впечатление. И после того, как я снял руку со струн, чуть поклонился. Свист заставил вздрогнуть, но потом раздались хлопки, которые перешли в овацию.

Рядом со мной опять оказался Шмидт, он очень доброжелательно улыбнулся и заискивающе предложил:

– Пожалуйста, герр Туманов, ещё что-нибудь.

И я задумался, какую спеть песню, перебирал мысленно все хиты западные, на английском, немецком, но ничего придумать не мог. Спеть песню Элвиса или Дина Рида? И тут я вспомнил о песне, которую подсунула Инесса Артуровна Генке Бессонову. Она называлась «Wenn die Soldaten». Но спеть ее под гитару было немыслимо. Я решил подойти к разодетыми в белые костюмы, расклешённые брюки и пиджаки, отделанные блестящими камешками музыкантам, скучавшим в углу сцены со своими инструментами – гитарами, скрипками, синтезатором, барабанной установкой. Спросил по-немецки, смогут ли они мне аккомпанировать. Даже представить не мог, как у них радостно загорелись глаза от моего предложения. Закивали головой. Я не знал, в какой тональности они будут исполнять, но решил, что попробую подстроиться. И когда зазвучали первые аккорды этого марша, я заметил, как зал замер, даже те, кто скучающе обмахивался программками, встрепенулись и скрестили взгляды на мне.

 
Wenn die Soldaten
Durch die Stadt marschieren,
Offnen die Madchen
Die Fenster und die Turen.
 

https://rutube.ru/video/467d30ca28f74bc0b992b12dd00ac217/

Эта песня не нацистская, народная, но в ней всегда есть отголоски того яростного ритма, который был в нацистских маршах. И я постарался исполнить, как можно маршеобразно. Под конец произошло что-то невообразимое. Зал встал и стал подпевать мне хором, да ещё так слаженно, как будто они ждали, что им, наконец, дадут спеть подобную песню вместе.

Я закончил петь под оглушительный свист, грохот аплодисментов. Взглянул на Шмидта, он стоял с широко раскрытыми глазами и отвисшей челюстью.

– Ничего, что я спел эту песню? – я решился у него спросить.

– Das ist fantastisch! – сумел он выдавить из себя.

Я поклонился ещё раз залу и пошёл к выходу. Ещё слыша аплодисменты, которые накатывались волнами, оглушали.

В коридоре Шмидт вытащил из кармана конверт и сунул мне:

– Вот, герр Туманов. Это за ваш музыка. Вас у театра ждать синяя машина. «Лада». Она отвезти вас в отель. Вы были невероятны, – бормотал он.

Я ушёл в гримёрную, чтобы скинуть ненавистные узкие джинсы, оставил их в шкафу, с удовольствием переоделся в свою одежду. В конверт я не заглядывал, боялся. И лишь, когда спустился по ступенькам центрального выхода из театра, сел на заднее сидение машины, решил все-таки глянуть, насколько меня оценили. Там лежало немного, но для меня невероятно ценное – банкнота в 50 дойчемарок, и пять банкнот по десять дойчемарок. И это были деньги западной Германии, так что я мог теперь пойти в «Интершоп» и купить там диски, или ещё что-нибудь. И это вызвало во мне такое ликование, что я сидел до самого отеля с дурацкой улыбкой на лице.

Уже стемнело, но широкие бульвары ярко освещались фонарями под старину – две усечённых пирамидки на чугунной стойке. Высвечивая силуэты «новоделов» на фоне синеющего неба. Мы вновь проехали мимо ярко освещённого Дома республики. Свернули к Александрплатц, где на фоне подсвеченного оранжевом отблеском городских зданий возвышалась телебашня и светились ярко окна в 40-этажном Interhotel.

Я вошёл в фойе, мурлыкая себе под нос «Когда солдаты маршируют», дождался лифта и взлетел на наш этаж.

Брутцер на этот раз смотрел по телеку какой-то старый черно-белый фильм, и я удивился его интересу.

– Чего смотришь?

– «Трехгрошовую оперу», – ответил Брутцер коротко, но с какой-то хитрецой.

– Наш спектакль сняли? – усмехнулся я.

– Нет, это старый фильм, 1930-х годов. Я его раньше видел, а сейчас решил пересмотреть. В фильме финал вообще другой. Мэкхита не вешают, а он становится главой банка.

^{Рудольф Форстер в роли Мэкки-ножа в фильме 1931 года}

Как символично, – пронеслась у меня мысль. Так у нас в 90-х бандиты вначале грабили банки, вывозили оттуда бабло грузовиками, потом сами создали банки. И вновь обокрали народ в 98-м, объявив дефолт. Помню, как я пытался снять деньги со своих карточек «Мост-банка» и «Роскредита», которые рухнули вместе со всеми.

– Ясно. Слушай, мне перед нашими чекистами отчитываться о том, где я был?

– Ты просто зайди к Селиванову и скажи, что вернулся. Конечно, они знают, где ты был.

Задумался, сообщать ли Брутцеру и нашим чекистам об оплате моих музыкальных потуг, или скрыть? Вдруг придётся валюту сдать?

– А тебе сколько заплатили за твоё выступление? – словно услышав мои мысли, спросил Брутцер.

– Двадцать дойчемарок, – соврал я.

– О! Неплохо. Я вот сотню заработал. Но двадцать тоже неплохо. Да, звонила Эльза. Сказала, что завтра за завтраком хочет о чём-то с тобой поговорить.

– О чём?

– Ну, это она мне не сказала.

– Ёлки-моталки, я теперь всю ночь спать не буду.

– Да ладно, чего ты такой мнительный, Олег⁈ Голос у неё был весёлый, поздравила нас с успехом. Сказала, что всё было лучше, чем в Союзе.

– Ладно, посмотрим.

Я ушёл в спальню, спрятал свой гонорар между белья, словно от воров, вышел из номера и поплёлся к Селиванову. На ходу обдумывая, что же Эльза хотела мне предложить. И что-то внутри от этой мысли сжималось и холодило.

Глава 16
Вещевой рай

Селиванов сидел на диване перед низким журнальным столиком, где я увидел початую бутылку с ядрёной ярко-оранжевой жидкостью, и знакомой чёрной этикеткой с надписью «Jack Daniel’s». Явно в плохом настроении чекист хлестал американский бурбон, любимый напиток Фрэнка Синатры, которым он во многом загубил свой прекрасный голос.

– Чего пришёл? – с хмурым видом поинтересовался подполковник.

– Сказать, что вернулся из театра.

– Ну вернулся. И чего?

– Да в общем-то всё.

Я уже развернулся, чтобы уйти, когда услышал голос Селиванова:

– Ладно, садись, поговорим.

Когда я присел напротив в кресле, чекист вытащил ещё один хрустальный бокал и выставил передо мной, схватил бутылку, чтобы налить, но я остановил его руку:

– Я не пью крепкий алкоголь.

– А ты откуда знаешь, какой это алкоголь? Крепкий или нет?

– Это виски, американский бурбон.

– Разбирается он, – хмыкнул чекист. – Ну а пиво пьёшь?

Он прошёлся до бара, вытащил бутылку зелёного стекла и поставил передо мной.

– Давай, пей, а то я уже совсем в алкаша превращаюсь.

Он выложил передо мной открывашку. И мне пришлось воспользоваться его предложением. Налил пенистый напиток в бокал, выпил, вытер губы платком и приготовился ждать, чем же будет облегчать душу мой собутыльник.

– Вот, читай, – он подал мне листок, написанный аккуратным почерком.

Там Смирнов описал происшествие в театре.

– Так и было всё? – поинтересовался Селиванов, когда я отложил листок.

– Почти. За исключением того, что я видел его, как он шатался по сцене во время спектакля. Но вообще он все это пишет с моих слов. Поскольку сам был, как зомби. Ничего не соображал.

– Зомби? – чекист поднял на меня мрачный взгляд. – Это кто такие?

– Это из народного фольклора вуду. Ожившие мертвецы, которыми можно управлять.

– Ой, какой ты умный, просто страсть. Я вот почитал твоё досье. Блестящий учёный, кандидат физико-математических наук, астроном, написал какие-то супер-пупер статьи. Чего ты ушёл-то из университета? Щас бы большие бабки загребал.

Я промолчал, наверняка, подполковник прекрасно знал о моей ссоре с Грачёвым, ректором МГУ.

– Ну чего молчишь? Да знаю я, какой ты принципиальный.

– А что будет с Бессоновым и Смирновым? – я решил соскочить с неприятной мне темы.

– Я их отправил пока в психиатрическую клинику, на обследование.

– Правильно, надо снять с них кодирование. Иначе это возможно заразно. Вначале Генка, потом Смирнов, а потом все станет марионетками.

Селиванов налил себе ещё полный бокал из бутылки виски и выпил, словно это была обычная вода. Даже не крякнул, не занюхал рукавом, без закуски. Бросил на меня взгляд, в котором я заметил растерянность, так что мне стало жалко подполковника.

– Впервые со мной такое. Что мой сотрудник стал, как ты там их назвал? Зомми?

– Зомби

– Ладно, иди. И бутылку возьми.

Я вернулся в свой номер с недопитой бутылкой пива. Поставил на столик. Из спальни уже слышался храп Брутцера. А мне совершенно было не сна. Я ушёл в душ, долго стоял, поливая себя то холодной, то горячей водой. Пытаясь прийти в себя. Не мог выбросить из головы мысль, что же собирается мне сказать Эльза Дилмар?

Я забылся в тяжёлой дрёме, в обрывках сна, то нёсся куда-то сломя голову на мотоцикле, то почему-то на вороном жеребце по прерии. То видел перекошенное лицо Смирнова с ножом, то почему-то Ксению в бесстыдном полупрозрачном одеянии. Проснулся с жуткой головной болью, пришлось выпить ещё таблетку из флакончика, который подарила Ольга Новикова.

Голова ещё шумела, когда я поднимался в ресторан. Решил пройтись по роскошной лестнице, скрытой красной ковровой дорожкой, которую прижимали латунные спицы, а не ехать на лифте.

Эльза сидела у панорамного окна. Увидев меня, замахала радостно мне рукой, приветливо улыбнулась. И я присоединился к ней за столиком, где уже стояла тарелка невероятно вкусно пахнущим мясом с картофельным пюре, квашенной капустой. Из кофейника я налил ароматного черного кофе, и сразу выпил.

– Плохо выглядите, Олег, – сказала она с ясным сожалением.

– Спал плохо. Я на новом месте всегда плохо сплю.

– Можно выпить снотворное, хотите я вам дам?

– Спасибо, Эльза, вы очень добры. Но я постараюсь обойтись без лекарств. Эдуард сказал, что вы хотели что-то мне сказать?

– Да. Вначале хотела поздравить с невероятным успехом вашей постановки. Мы даже не ожидали, что будет так хорошо. Вы изменили финал и это было необычно.

Почему пришлось изменять конец спектакля, естественно, я рассказывать не стал.

– Ну что вы такой напряженный, – она положила свою узкую руку с тонким ободком обручального кольца на моё предплечье. – Мы просто хотели предложить вам продлить ваши гастроли.

Я, наконец, выдохнул, и едва не расхохотался. Всю ночь меня мучили кошмары и точила голову мысль, что Эльза хочет сделать меня информатором Штази, а тут…

– Надо с нашим начальством согласовать.

– Все уже согласовано. Нужно только ваше согласие. И ещё одно предложение – наше руководство желает устроить ваш персональный концерт, только с вашими песнями.

– Мне нужно узнать у ребят…– попытался я справиться с волнением.

«Персональный концерт» – это чересчур. Представить не мог, что мне такое предложат.

– Думаю, ваши ребята будут в восторге. Они смогут увидеть столько интересного здесь. Ну что?

– После спектакля я сильно устаю, вряд ли потяну целый концерт. Пара песен.

– Ничего-ничего. Это будет вместо спектакля. И ваши ребята отдохнут. Мы устроим им экскурсии, а вы ведь хотели побывать в Дрездене?

– Да, я хотел попасть в дрезденскую галерею.

Я и раньше ездил в Дрезден и бывал в этой галерее. Но мне хотелось ещё раз прикоснуться взглядом с великими шедеврами старых мастеров, в первую очередь Рафаэля. Увидеть воочию «Сикстинскую мадонну», оценить ту энергию, которая исходит от этого полотна.

– Это все легко осуществимо. Но в Берлине тоже много музеев. Мы устроим всем вам посещение. Дадим гида.

Я услышал за своей спиной шум шагов, обернулся и увидел трех наших прелестных нимф: Ксению, Аню и Жанну.

– Олег Николаевич, – робко начала Жанна, что смотрелось комично. – Мы хотели попросить вас разрешить нам пойти в этот магазин. Который рядом с нашим отелем.

Я задумался, что будет плохого в том, что девочки пойдут в «Центрум»? Насколько я помнил по своему посещению Берлина – это самый обычный универмаг, не дотягивающий до размаха ГУМа или ЦУМа.

– Я не знаю, девочки. Надо, чтобы вас кто-то сопровождал, – начал я осторожно.

– Я пойду с вами, Олег Николаевич, – подала голос Эльза. – Со мной с ними ничего не случится. И вы, Олег Николаевич, посмотрите наш универмаг.

Глаза Эльзы загорелись, ей, видимо, хотелось, в первую очередь удивить меня. Но сделать это ей будет затруднительно. Я вообще мало интересовался шмотками, ненавидел ходить по магазинам. Но отказать девочкам не мог. До начала нашего спектакля оставалось много времени. Мы репетировали вчера, так что особых проблем с постановкой я не видел.

После завтрака я вернулся к себе в номер, увидел там Брутцера, который опередил меня.

– Эдуард, мы тут с девочками пойдём в этот универмаг. А ты езжай в театр, проверь там все.

– Нет, ты подумай, он, значит, с нашими красотками намылился за покупками, а мне приказывает ехать работать. Я с вами пойду. Надо только нашего чекиста предупредить. Он должен Короткова к нам приставить. Или подожди. Эльза твоя пойдёт?

– Да, – сквозь зубы, зло выпалил я, слово «твоя» вызывало во мне раздражение.

– А ну тогда сейчас пойду Селиванову стукну, и к вам присоединюсь.

– Ладно, – усмехнулся я. – Мы тебя на площади будем ждать.

– Я мигом. Одна нога здесь, другая – там.

Этот магазин, скрытый почти до основания белыми панелями из вытянутых ячеек, находился буквально в нескольких шагах от нашего отеля. Рядом был фонтан, который пока не работал, и знаменитые часы, которые показывают мировое время в разных городах. Девочки так сразу заинтересовались, обошли со всех сторон. И опять вернулись к нам с Эльзой. Брутцер появился быстро, пожал руку Эльзе, что вызвало на ее лице лишь вежливую улыбку. И мы отправились к входу. Девочки сразу прилипли к высоким витринам, но их это явно не впечатлило, и мы вошли внутрь, сразу погрузившись в хаос торгового зала, заставленного металлическими прилавками с аккуратными стопками. По проходу дефилировала толпа покупателей, они останавливались, перебирали вещи. Все это больше походило на рынок, а не этаж универмага. В наших магазинах той поры было или пусто, или к какому-то прилавку могла извиваться огромная очередь.

– Девочки, держитесь вместе, – предупредил я. – Не разбегайтесь.

– Хорошо, хорошо, Олег Николаевич! – воскликнула Жанна, её глаза горели азартом больше, чем у других, словно она впервые видела такой магазин.

Я отошёл к прилавку с настольными часами, наблюдая, как девушки увлечённо бродят между металлических прилавков, рассматривают упакованные в целлофан вещи. Брутцера я заметил у прилавка с люстрами, которые словно грозди инопланетного винограда свисали с потолка.

– Олег, а вы ничего не хотите себе присмотреть? – Эльза осталась со мной.

Я бросил на неё взгляд, чуть улыбнулся.

– Зачем? Мне тут, собственно говоря, ничего не надо.

– Неужели вам не хочется что-нибудь купить? – в голосе женщины звучала досада.

Она будто бы расстроилась, что я не выказал никакого удивления разнообразию товаров. Этот торговый мир представлялся мне бестолковым, хаотичным, скучным.

– Скажем какой-нибудь одеколон.

– Я могу купить какой-то одеколон, но он же у меня закончится. Так что я буду «Шипром» пользоваться.

Меня удивило, с каким напором Эльза начала меня уговаривать, словно сама была торговым представителем какой-то фирмы:

– Но все-таки что-то вы бы хотели купить, ну признайтесь? Куртку, или джинсы? Здесь есть очень хорошие джинсы. Конечно, фирменных вы не найдёте. Но наши фабрики шьют вполне приличные.

Джинсы, которые шили в ГДР с лейбаками «Wisent» и «Boxer», уступали фирменным американским, хотя выглядели вполне на уровне, особенно на фоне выпускаемых нашей лёгкой промышленностью страшных штанов. Но тратить на это барахло драгоценные дойчемарки я не собирался. Но в то же время совершенно не хотелось обижать Эльзу. И я решил выйти из положения:

– Эльза, я не очень люблю джинсы. Больше предпочитаю классические брюки. Все-таки джинсы для молодёжи.

Эльза не очень мне поверила, видно, вспомнила, что все-таки в Союзе я джинсы носил. Задумалась, прикусив губу, осмотрелась, видно, пытаясь придумать, чем меня заинтересовать.

– Олег Николаевич! Мы тут все осмотрели.

Девочки вернулись. И я заметил, что у Жанны в руках пластиковый пакет с картинкой и в нем что-то топорщилось.

– Что прикупили? – спросил я, ведь явно девочки захотели бы похвастаться.

– Вот, – Жанна вытащила из пакета свёрток. – Очень красивый батник.

Я плохо себе представлял, что такое «батник». Только, если из фильма «По семейным обстоятельствам», где героиня Ханаевой разговаривает на «птичьем языке» с «чёрным маклером» по обмену квартир, которого изумительно сыграл Владимир Басов. И оттуда я вспомнил, что это такая рубашка с планкой.