Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Глава 12
Происшествие в отеле

Оформление в отеле прошло совершенно без проблем. За стойкой миловидная, с пучком темных волос девушка в белой блузке и тёмно-синем жилете взяла наши документы, выдала карточку гостя, и мы вместе с Брутцером отошли к стене, где под картиной, изображавшей какой-то городской пейзаж, стоял низкий диван из мягкой темно-коричневой кожи. Куда я с удовольствием опустился. Откинувшись на спинку, прикрыл глаза. Лишь расслабленно улавливая звуки, исходящие от стойки регистрации, где оформлялись мои подопечные. Мне не хотелось думать, что будет завтра. Как пройдёт репетиция и самое главное – наше представление. После успеха нашего спектакля в школе, я понимал, что здесь все иное. И зрителей может придёт полторы штуки. Но все равно надо выступить, как надо.

– Олег Николаевич! Мы уже все! Мы готовы!

Я открыл глаза, увидев, как рядом столпились мои ребята, с радостными, возбуждёнными лицами. Глаза блестят, и все выражают нетерпение, желание сразу начать изучать новый незнакомый мир.

– Так, все оформились? – пришлось поднять задницу с мягкого удобного сидения.

– Да! – заорали все.

– Не надо только кричать. Немцы этого не любят. Шуметь, слушать громко телек не стоит. Давайте будем вести себя прилично. Согласны?

Ребята молча, но энергично закивали. Оказалось, что нас всех поселили на одном этаже, что меня, разумеется, порадовало. И так всей толпой мы направились к шахтам лифта. В холл выходило несколько штук.

Скоростной лифт, вжав в пол, словно мы взлетали на ракете, почти мгновенно перенёс нас на наш этаж, и мы оказались в широком коридоре, устланной темно-зелёной, прямо как настоящая трава, ковровой дорожкой с мягким длинным ворсом, который гасил все звуки.

Брутцер первым вошёл в номер, присвистнул от удивления. Номер нам дали шикарный, угловой. Из окон гостиной, где стояло два мягких диванчика, можно было наблюдать не только всю панораму города, утопавшего в ярких огнях, до самого горизонта, но и знаменитую телебашню, чей ствол казалось можно достать рукой, если открыть окно.

В номере оказался письменный стол с лампой под зелёным металлическим абажуром. И, разумеется, телевизор, выглядевший по-советски довольно унылым. Но Брутцер тут же схватил лежащий на столе пульт и включил. Экран вспыхнул и когда нагрелся я увидел вполне приличную картинку, но черно-белую. Шёл какой-то фильм, или скорее сериал, судя по крупным планам. На мгновение экран заслонила картинка с надписью «Polizeiruf 110», и я вспомнил, что на нашем ТВ показали несколько эпизодов этого сериала, который назывался «Телефон полиции 110».

Я распахнул дверь, что вела в другую комнату и обнаружил там две широкие кровати с высокими спинками, над которыми висела картина в металлической раме, Слева – длинный шкаф из полированного светлого дерева, с раздвижными зеркальными дверями. Я разложил свой немудрящий скарб на полки и решил принять душ, смыть этот противный запах поезда, который, казалось, прилип к коже, и не выветривался ничем.

Ванны тут не оказалось, но раковина, душ с лейкой вполне мне подошёл. На стене, на изящном кронштейне, даже покоился симпатичный в черном блестящем корпусе фен. И когда взял его в руки, вдруг нахлынули воспоминания о дне рождения Марины в ресторане «Архангельское», где мы с ней были так близки в сауне, плавали вместе в маленьком бассейне, а потом она сушила свои прекрасные волосы советским феном под розовой клеёнчатой шапочкой. И в груди что-то защемило, стало трудно дышать, сердце пронзила острая боль, и я оперся на раковину, пытаясь сдержать слезы. Казалось, мы не виделись целую вечность, и я бы все отдал, чтобы услышать её голос, смех, ощутить тепло её дыхания.

С трудом взяв себя в руки, я вышел обратно в спальню, уже в халате и прилёг на кровать, прямо на одеяло. И только сейчас ощутил в полной мере, как гудят мускулы, и, кажется, по-прежнему, я ощущаю, как все пространство качается туда-сюда, будто слышу перестук колёс.

– Ну чего разлёгся? – услышал я насмешливый голос Брутцера, и с неудовольствием открыл глаза. – Эльза Дилмар звонила. Просила тебя подняться в ресторан.

– Куда она звонила? – не понял я.

– Как куда? Сюда в номер. Тут же внутренний телефон имеется. Давай, давай, вставай, – Брутцер плюхнулся рядом и потряс меня за плечо.

– Не хочу, – я закрыл глаза и скрестил руки на груди, словно у покойника.

– Да ладно тебе капризничать. Вставай! Если дама, которой мы всем обязаны, просит с ней встретиться. Ты не должен отказываться.

Я тяжело вздохнул, присел на кровати и начал стаскивать халат. Брутцер вскочил, выбежал из спальни и вернулся с бутылочкой зелёного стекла с распылителем:

– Давай я тебе спрысну отличным одеколончиком.

– На надо на меня прыскать, – я успел отстранить его руку. – Слушай, я ж не на свидание иду.

– Ну, как хочешь, – пожал плечами Брутцер.

Я быстро натянул брюки, рубашку, галстук и направился к двери.

– Эй, забыл карточку гостя, – крикнул мне в спину мой чересчур заботливый сосед.

Пришлось вернуться, захватить карточку, что дали на стойке администрации с моей фамилией, датой приезда и отъезда. И только после этого я на лифте поднялся на тридцать второй этаж. И вошёл внутрь. Справа у входа начинался бар, где на высоких стульях с ярко-красными кожаными сидениями расположились посетители, рядом с ними на полированной столешнице под дерево, стояли высокие бокалы, у кого с коктейлем, у кого с пивом, судя по запаху и пене. А дальше шли столики из стекла. Потолок поддерживали массивные колонны квадратного сечения. За широкими и высокими окнами до самого горизонта раскрывалась во всю ширь лежащий в сиреневой дымке Берлин, залитый огнями.

У окна я увидел Эльзу за столиком вместе с мужчиной средних лет в отлично сшитом костюме в ёлочку, вытянутое лицо, седые редкие волосы, бородка и элегантные очки в золотистой квадратной оправе.

– Guten Abend, Frau Dilmar.

Она улыбнулась, изящным движением подала мне узкую руку, которую я приложил к своим губам. Повернулся к ее гостю и представился:

– Guten Abend. Darf ich vorstellen? Mein Name ist Oleg Tumanov.[11]11
  Добрый вечер. Разрешите представиться. Олег Туманов


[Закрыть]

– Это Герхард Шмидт, – представила мужчину Эльза. – Директор театра Горького. В котором вам предстоит выступать, Олег. Присаживайтесь.

Я чуть поклонился, отставил стул, и присел, положив руки перед собой.

– Очень прият-тно познак-комиться с вами, герр Туманов, – с акцентом, медленно и тягуче, почти по слогам, но ясно и понятно, отозвался Шмидт. – Вы ка-рошо говорит-те по-немецки.

И я предложил:

– Wir können Deutsch sprechen.[12]12
  Мы можем разговаривать по-немецки


[Закрыть]

– Nein! Я тоже хотеть тренировать русский, – возразил немец. – Я хотеть предупредить вас, герр Туманов. Ваше представление должно длиться два часа. Вы понимайт? Два. Не больше.

– Да, я понимаю, герр Шмидт. Мы обязательно уложимся.

– Карашо. Первый спектакль будет как… Generalprobe.

– Прогон. Генеральная репетиция, – понял я.

– Ja! – Шмидт удовлетворённо кивнул. – Зрителей может быть не много. На следующий день мы устроим два представления. И зрителей будет больше.

Я прекрасно понимал, что зрителей может три с половиной штуки. И готовился к этому. Но немец так старательно подготавливал меня, словно пытался удержать от разочарования маленького ребёнка, который мечтал о велосипеде, а родители решили подарить ему плюшевую игрушку.

Словно из воздуха, абсолютно бесшумно, нарисовался официант в темных брюках, белой рубашке с галстуком-бабочкой и приталенном жилете. С круглого серебристого подноса выставил передо мной блюдце с пирожным и фарфоровую чашечку.

– Vielen Dank, – я проводил взглядом официанта и отпил глоток из чашечки, ощутив приятное послевкусие с ореховыми и фруктовыми нотками.

– Герр Туманов, – продолжил Шмидт. – Нам бы хотелось, чтобы вы сыграть… – он задумался, видимо, пытаясь подобрать слова. – Русская классика. Вы понимаете?

– Герр Шмидт имеет в виду, – вмешалась Эльза. – Чтобы вы показали какую-то сцену из пьесы русского писателя.

– Чехова, Островского?

– Ja! – воскликнул обрадованно немец. – Чехов!

– Хорошо. Из какой пьесы? «Вишнёвый сад», «Чайка», «Дядя Ваня»?

– Sie können nach Ihrem Geschmack wählen.[13]13
  Вы можете выбрать на свой вкус


[Закрыть] Ваш выбор.

– Мы обязательно сделаем.

– Мы отлично понимать друг друга, – немец, кажется, остался доволен. – Если у вас будет пожелания, сообщить мне или Эльза. Или вы испытать проблем…

– Благодарю вас.

Я понял, что аудиенция закончена, и, отодвинув стул, встал.

– Auf Wiedersehen, Herr Schmidt. Auf Wiedersehen, Frau Dilmar.

Я направился к выходу, но, когда вышел к шахтам лифта, вдруг вспомнил, что забыл эту проклятую карточку гостя. И решил вернуться. Подошёл к колонне, за которой сидела Эльза с директором театра, замедлив шаг, услышал обрывок разговора. Они говорили по-немецки, но я все прекрасно понимал. Стало неуютно и неприятно, что я подслушиваю, но отказать от соблазна не смог.

– У него действительно хороший голос? – вопрос Шмидта звучал с явным недоверием.

– Я давала послушать кассету с записью профессору Мартину Вайсу из консерватории, – объясняла Эльза. – Он сказал, что у Туманова голос – две с половиной октавы, но связки не очень развиты. Зато очень красивый тембр.

– Да, и красив, и хороший голос. Есть только одно «но». Он – еврей.

– Нет, Герхард. Думаю, что нет. У него голубые глаза…

– Это ни о чем не говорит. У евреев бывают голубые глаза.

– Он – кандидат в члены партии. В Союзе с этим сложно. И он окончил университет. С отличием.

Повисла странная пауза, словно Шмидт не мог справиться с удивлением.

– Подожди, Эльза, разве он не учитель музыки? И что же он окончил в университете?

– Герхард, я говорила тебе, – недовольно проворчала Эльза. – Он окончил астрономическое отделение. Защитил диссертацию.

Эльза сказала по-немецки: «Doktor der physikalischen und mathematischen Wissenschaften».[14]14
  Доктор физико-математических наук


[Закрыть] Я помнил, что на западе моё звание кандидата соответствует «доктору» на западный манер, что не делало меня выше того, что было на самом деле. Но все равно эта мысль доставила удовольствие.

– Эльза, наши коллеги перемудрили. Привлекательный мужественный брюнет с голубыми глазами и оперным баритоном, знает в совершенстве хохдойч, да ещё учёный – такое в природе не встречается.

Я услышал, как Эльза коротко рассмеялась. А мне самому жутко захотелось добавить, как коту Матроскину из «Простоквашино», что ещё я – мотогонщик, плюс умею печатать на машинке слепым методом на русском, английском и немецком.

– Герхард, представь себе, он существует. Я видела в его досье статьи, которые опубликованы в журналах. Он писал о квазарах. Судя по отзывам его коллег, это что-то новое в астрономии. Он действительно талантливый учёный.

– Квазары? – удивлённо протянул Шмидт. – Интересно, интересно. И что это?

– Такие астрономические объекты, которые излучают много энергии. Насколько я поняла. Одна его статья называлась: «Quasare sind die Leuchtfeuer des Universums».[15]15
  «Квазары – маяки Вселенной»


[Закрыть]

Кажется, я услышал достаточно. Пришлось вернуться к выходу и подойти к ним так, чтобы они заметили меня заранее. И когда дошагал, они мило болтали о чем-то совершенно нейтральном.

Пришлось извиниться, и сделать вид, что я ничего не слышал.

– Entschuldigen Sie, bitte, Frau Dilmar, Herr Schmidt. Ich habe meine Gästekarte vergessen.[16]16
  Извините, пожалуйста, фрау Дилмар, герр Шмидт. Я забыл свою гостевую карточку.


[Закрыть]

– Да-да, конечно, – Эльза, улыбнувшись, подала мне карточку, а Шмидт осмотрел меня недоверчивым взглядом, словно сканером провёл. Видимо, никак не мог поверить, что во мне столько достоинств.

Когда вернулся в номер, то увидел Брутцера перед телевизором, который на этот раз фонтанировал всеми цветами спектра, издавая раздражающе-фривольную музыку. И судя по двум десяткам длинноногих кобылок, зажигательно танцующих топлесс, мой сосед наслаждался выступлением балета телевидения ГДР. Хотя какой же это был балет? Обычное варьете, в Союзе пользовалось невероятной популярностью. Но радовали нас подобными шоу лишь на Новый год, а здесь, в Берлине, это крутили постоянно.

https://ok.ru/video/27192593136

– Ты посмотри, какие красотки! – воскликнул Брутцер, услышав, как я вошёл. – Какие ножки, попки.

– Телек хороший, – сказал я.

– А ты что думал⁈ Это ж Филипс, не наше говно.

– Хочешь купить такой же здесь?

– Да ты что⁈ Тащить эту тяжесть.

– Ну в «Берёзке» купи.

Брутцер посмотрел на меня с таким молчаливым осуждением, словно я сморозил невероятную глупость.

– Для «Берёзки» нужно чеков на две тыщи. Где бедный режиссёр их достанет? Ну чего, завербовала тебя наша фрау? – спросил он, ухмыльнувшись. – Ладно, ладно, я пошутил.

– Я познакомился с директором этого театра Горького, Герхардом Шмидтом. Он сказал, что наше шоу должно длиться не больше двух часов.

– Ну, понятно, что потом у них самая лафа начнётся для каких-то высших начальников. Ну а что ещё?

– А ещё, – я расположился с удобством в кресле, напротив телевизора, где теперь пожилая Марика Рёкк пыталась изобразить что-то в компании мужиков, одетых в белые костюмы. – Сказал, что хочет, чтобы мы показали что-то из русской классики.

https://ok.ru/video/1948114225854

https://ok.ru/video/1947995998910

– А ну это понятно, – одобрительно кивнул Брутцер.

– Ты мне очень нужен, Эдуард.

– Это хорошо, что я нужен.

– Хочу изменить сцену в доме с проститутками, – объяснил я. – Вернуть, как было в пьесе Брехта. Ну и выбрать какую-то сцену из Чехова.

– Хорошо. Только завтра меня до обеда не будет. Приеду в театр позже. Пока без меня начинайте.

Я открыл глаза, бросил изучающий взгляд на Брутцера, и всё понял:

– Будешь толкать своё барахло фрицам? А с нашими чекистами договорился?

– А то⁈ Конечно, договорился. Как же без них. А у тебя так и нет ничего толкнуть? А?

– Нет. Ничего. Мне и не надо ничего.

– Олег, – протянул он с насмешкой. – Не верю, что мужику ничего не нужно.

– Эдуард, то, что мне нужно, здесь все равно нет. Я хотел бы пласты купить западных групп, Queen. И Синатры. Знаю, что здесь это не продают. И даже по лицензии не выпускают.

– Продают и выпускают. Ты от жизни отстал, amigo! – он похлопал меня по колену. – Только это продают в «Интершоп» – аналог нашей «Берёзки», за валюту – марки ФРГ.

– Ну все равно, у меня их нет, – я устало прикрыл глаза.

– Вот видишь, а если бы привёз чего-нибудь, то были бы.

– Ладно, хрен с ними. Было – не было, – я бодро вскочил с кресла, потянулся с хрустом, чтобы размять затёкшие мускулы и направился в спальню. – Громко свою шарманку не включай, хочу лечь спать. Устал, как собака.

Я ушёл в спальню. Стащив халат, с удовольствием улёгся в постель, натянув одеяло до подбородка. В комнате было прохладно, но увеличивать мощность батарей я не решился. Закрыл глаза, пытаясь отогнать все мысли о завтрашней репетиции, представлении. Перед глазами вертелась физиономия Шмидта. Вспоминал его диалог с Эльзой, я размышлял, что немец имел в виду под словом «коллеги»?

Заснуть мне не удалось. Раздался громкий стук в дверь. Топот ног, словно бежало стадо слонов, какие-то странные выкрики. Я быстро накинул халат и вышел в гостиную. Увидел перепуганных до полусмерти, бледных, с трясущимися губами парней – Аркашу Горбунова и Романа Мартынова.

– Что случилось, парни?

– Олег Николаевич! Олег Николаевич! Генка… – заорали оба наперебой.

Сердце у меня подпрыгнуло, замерло и часто-часто застучало в районе горла, отдаваясь болью в висках.

– Да что Генка⁈

Хотелось матерно выругаться, но при парнях я не стал этого делать.

– Он с балкона сигануть хочет, – выпалил, наконец, Ромка с вытаращенными глазами.

Я выскочил в коридор вслед за ребятами. Бросился к двери их номера. Но остановился и тихо приоткрыл. Бесшумно проник внутрь. И осмотрелся.

Дверь на балкон была открыта, а там за ограждением стоял Генка, пронизывающий ветер полоскал его брюки и рубашку, как флаги. Парень держался сзади за перила, и явно не соображал, что делает.

Я приложил палец к губам, приказывая ребятам заткнуться. И на цыпочках подкрался к балкону.

Выяснять, что сподвигло Генку на этот идиотский поступок я не стал, естественно. Сейчас меня занимала одна мысль – вытащить его оттуда. Малейший шорох, скрип мог стать поводом, что парень спрыгнет с тридцатого этажа. Внутри меня боролись два чувства: раздражение, что опять не уследил за пацаном. И страх, что Генка все-таки спрыгнет.

Тихо-тихо я прокрался к балкону. Медленно и осторожно вышел, в лицо ударила ледяная волна воздуха, аж перехватило дыхание, проникла внутрь, под тонкую ткань халата, заставив мгновенно продрогнуть.

– Гена! Что ты делаешь⁈ – дикий женский взвизг заставил меня передёрнуться.

И Генка, словно вышел из стазиса, наклонился вперёд, и отцепил пальцы от перил. Но я успел сделать шаг, обхватить его сзади. Он стал вырываться, ноги его соскользнули, и он рухнул вниз.

Каким-то чудом я успел схватить его за рукав, и сам чуть не перевалился через перила под тяжестью тела Генки. Рукав уже начал трещать, рваться. Но тут на балкон выскочил кто-то из ребят. Они схватили меня за ноги, удержав на балконе. И я, буквально нырнув вслед за Генкой, обхватил его под мышки и невероятным усилием втащил обратно. Перевалил через перила, мы оба с ним упали на пол. И только сейчас я увидел лицо Аркаши Горбунова, сосредоточенное, сжатые губы в одну линию.

Бессильное тело несостоявшегося самоубийцы я поднял на руках и внёс внутрь. Аккуратно опустил в кресло. Тут же к балконной двери метнулся Вадик и закрыл её. Остановился там, тяжело дыша.

– Что… тут… случилось? – Генка медленно приподнял голову, оглядев окруживших его ребят.

– Ты просто сознание потерял, – сказал я, как можно спокойней.

– Какое сознание! – заорал Горбунов. – Генка, ты спятил, хотел прыгнуть с балкона! Мы тебя еле вытащили!

– Заткнись! – не выдержал я, размахнувшись, дал пощёчину Аркаше.

Он отлетел в сторону, упал на задницу. Удивлённо воззрившись на меня, машинально потирал щёку, на которой быстро расплывалось красное пятно.

– Сказал вам наблюдать за Генкой! – я совершенно потерял контроль над собой, страх сменился диким раздражением. – Почему, черт возьми, вы не слушаете⁈ Почему вам плевать на то, что я требую⁈ Почему нельзя сделать хотя бы элементарные вещи⁈

Я совсем потерял голову, орал что-то несусветное, даже не слыша своего голоса. И тут краем глаза зацепил стоявшую в ступоре за спинами ребят Ксению, которая с широко раскрытыми глазами смотрела на меня, прикрыв рот ладонями с таким ужасом, словно я превратился с дракона, в чудовище.

И оборвал поток яростных ругательств, и меня сразу залил с ног до головы невероятный стыд, что так сорвался. Замолчал, отошёл к окну, опершись на подоконник, огляделся.

– Извините меня, ребята. Извини, Аркаша, я не хотел…

В дверях я увидел Селиванова, который с хмурым видом, который не предвещал ничего хорошего, оглядывал нашу ораву. Он ничего не спросил, лишь чуть кивнул и произнёс:

– Туманов, пошли поговорим.

Он вышел в коридор, а я – за ним. Ни слова не говоря, он прошёлся до номера, даже не обернувшись, не проверив, иду ли я за ним или нет. Распахнул дверь, прошагал внутрь.

Номер главного чекиста был не угловой, но выглядел также роскошно, как и наш. В гостиной у окна стоял телевизор с темным экраном, большой письменный стол, несколько глубоких мягких кресел. Рядом с ними высокий торшер с шарообразным бежевым абажуром.

Селиванов не предложил мне сесть, но сам расположился в кресле. Бросив на меня хмурый взгляд, взял со стола изящный серебристый портсигар. Вытащив тонкую сигарету, прикурил, выпустив вверх струйку дыма.

Я не выдержал его пронизывающего взгляда и, отодвинув одно из кресел, плюхнулся туда, широко расставив ноги.

– И что у вас произошло? – наконец, поинтересовался он таким ледяным тоном, словно это был допрос.

Казалось, он стукнет ладонью по столику рядом и заорёт: «Говори, гнида, с кем снюхался!».

Глава 13
Незваные гости

 – Ну так что, Туманов? Что у вас случилось? Почему ты так орал? Не советую тебе врать, все равно узнаю.

– Генка Бессонов хотел выпрыгнуть с балкона.

– Ясно, – Селиванов затянулся сигаретой, потом с каким-то раздражением затушил в пепельнице. – Не могу привыкнуть к этим дамским штучкам.

– Это я виноват, не уследил, – сказал я с виноватым видом ученика, которого вызвали к директору, чтобы пропесочить, как следует.

Но чекист даже глазом не моргнул, лишь бросил на меня быстрый взгляд, покачал головой, словно хотел сказать, что я не понимаю чего-то очень важного.

– Генку я отправлю назад.

– Его в психушке запрут?

– А ты, что думал, Туманов? – он смотрел на меня почему-то без осуждения, даже с какой-то грустью.

– Генка занят в спектакле. Как мне его заменить?

Чекист молча встал с кресла, осторожно по-стариковски опираясь на подлокотники. Подошёл к окну, постоял там, перекатываясь с пятки на носок. Потом развернулся и посмотрел не меня, а будто насквозь, не замечая:

– Ничего. Заменишь кем-нибудь. Иди работай.

– Я понимаю, – обронил я, вставая. – Я виноват. Это моя первая и последняя поездка за кордон.

Селиванов замер, потом криво ухмыльнулся:

– Дурак ты, Туманов. И не лечишься. Там, – он ткнул указательным пальцем вверх. – Уже все одобрили. Наоборот, будешь кататься по заграницам, сколько хочешь. В тебе очень заинтересовались.

– Серьёзно? И кто?

– Вроде говорили, что ты – умный, а спрашиваешь идиотские вещи. Ну немцы наши, что ты не понимаешь?

– Мне ещё никто ничего не предлагал. А если я откажусь?

– Откажешься, будешь дураком. Не думай, что такие предложения каждый день получают. Иди, отдыхай.

Это удивительное изменение, которое произошло с нашим подполковником, занимало все мои мысли, пока я шёл к нашему номеру. Заглянул к ребятам, чей бубнеж доносился из-за двери. Они сразу замолчали и уставились на меня, как только я вошёл.

Генка по-прежнему сидел в кресле, прикрыв глаза, будто спал. А вокруг него на стульях, на столах, в креслах сидела остальная команда.

– Не смотрите на меня так, – произнёс я с досадой. – Пришёл просто извиниться, что наорал на вас. Особенно перед тобой, Аркаша, – я подошёл к парню, который в каком-то удивлении уставился на меня.

– Аркаша, простишь меня?

– К-конечно, Олег Николаевич, я сам виноват, – пробормотал парень, даже чуть заикаясь.

– Я сорвался.

– Н-ничего, бывает, Олег Николаевич.

Ребята как будто даже повеселели. И Ксения больше не смотрела на меня с ужасом, будто я чудище.

– В общем, завтра. После завтрака поедем в театр, будем репетировать. Вечером – представление. Я познакомился с директором этого театра. Думаю, что все нам обеспечат. А сейчас давайте все расходитесь по номерам. Отдохнуть надо. И выступить хорошо. Всем понятно.

– Понятно! – нестройным хором, но весело заорали.

– Мы теперь за Генкой будем следить особенно, – подал голос Вадик. – Глаз с него не спустим. Не волнуйтесь, Олег Николаевич!

– Гену домой отправят, – сказал я, понизив голос. – Все. Расходитесь. Проверять не буду. Вы все уже взрослые.

Я развернулся и отправился по коридору в наш номер с Брутцером. Мой сосед храпел в кресле, уронив пульт на пол, и забросив голову на спинку кресла. На экране шёл теперь фильм про индейцев. С длинными черными волосами, голый по пояс «самый знаменитый индеец СССР», югославский актёр Гойко Митич держал в руках белую фигурку слона и что-то говорил про «зверя с двумя хвостами». Я выключил телек и потряс Брутцера за плечо.

– А? Что? – режиссёр вздрогнул, открыл глаза, бросил на меня заспанный и недовольный взгляд, будто не сразу понял, кто я такой и что тут делаю.

Но потом поднялся, потянулся с хрустом.

– Ну чего у тебя там произошло? – спросил он, зевнув во весь рот.

– Да, ничего особенного. Давай спать пойдём. Устал я зверски.

Заснул я лишь под утром, с большим трудом. Почему-то одна мысль не оставляла меня. Перед мысленным взором вертелся сюжет моей любимой игры «Биошок», где главного героя закодировали на выполнение действий с помощью триггер-фразы. Но учёная, Бриджит Таненбаум, немка по происхождению, сумела снять эту кодировку. Если бы здесь удалось найти такого врача, который бы сумел раскодировать Генку, спасти его!

Под утро мне приснилась какая-то чепуха. Будто я вместе с танцовщицами из кордебалета телевидения ГДР танцевал на сцене перед расфуфыренной публикой. И что-то даже пел. Они вскидывали свои невероятно длинные ноги к потолку, взмахивали руками. Дефилировали перед моим носом туда-сюда. А я пытался двигаться с ними в такт, и это мне не удавалось. Бесило, и вызывало невероятную досаду, что я такой неуклюжий, как белый слон.

Резкий звон будильника заставил противный кошмар рассеяться, я открыл глаза, увидел белый потолок, свисавшую с него люстру.

– Вставай давай, – Брутцер уже стоял рядом с кроватью, одетый в брюки, рубашку и пиджак. – Бужу тебя, а ты брыкаешься. Пришлось будильник тебе под самое ухо всунуть. У тебя вообще, как со слухом?

– Да вроде сейчас нормально, – я присел на кровати, и задумался.

Вспомнил, что действительно после взрыва гранаты, которую закинул в класс какой-то отморозок (менты его так и не нашли), я какое-то время ничего не слышал, оглох. Но врач скорой, который осмотрел мои уши, сказал, что есть шанс слух вернуть. После этого случая я у врачей не проверялся.

Потряс головой, пощёлкал пальцами рядом с каждым ухом. Левое слышал хуже, чем правое. Это расстроило, но я подбодрил себя мыслью, что Синатра вообще был глухим на одно ухо, и это не мешало ему петь и вообще стать легендарным крунером.

Я вскочил с кровати. Встав на коврик рядом с кроватью, погрузив ступни в мягкий ворс, начал энергично делать зарядку, ощущая, как приятно гудят мускулы. Я стал лениться, перестал бегать по утрам, перестал заниматься с гантелями, появился жирок на животе. Заставил себя сделать полсотни отжиманий от пола. И когда встал, увидел, как стоявший в дверном проёме Брутцер, наблюдает за мной, подняв брови. Покачав головой, он ушёл в гостиную, на ходу заводя механические часы.

После душа я переоделся и вместе с Брутцером мы поднялись в ресторан, где нас ждал завтрак. Не шведский стол, а обычный завтрак, но очень сытный: на каждом столике – огромное блюдо с кучей разнообразных булочек, яичница из нескольких яиц с жаренными колбасками, несколько видов сыра, нарезанных ломтиками. С таким количеством жратвы я совсем разжирею, – подумал я с досадой, увидев всё это великолепие. На каждом столике я заметил ещё и бутылки зелёного стекла с яркими этикетками и надписью готическим шрифтом – пиво. Пришлось звать официанта, просить, чтобы он убрал к сильнейшему неудовольствию ребят, которые выразили его гудением, словно рой злых диких пчёл. Но я показал всем шутливо кулак, и они уткнулись в свои тарелки.

После завтрака мы спустились в холл отеля и тут я вдруг понял, что вообще не представляю, кто нас повезёт в театр. Конечно, мы могли сесть на автобус и доехать, но это значит надо покупать билеты, тратить несчастную валюту. И выглядел я в глазах ребят глупо.

– Герр Туманов? Guten Tag! – ко мне подошёл высокий светловолосый парень в джинсах и темной куртке. – Меня зовут Гюнтер. Я есть ваш водитель.

В душу хлынула такая радость, что я готов был этого парня расцеловать. Но, естественно, делать этого не стал. Даже вида не показал, что пережил за те минуты, когда обдумывал, как будем добираться до театра Горького. И лишь уверенно скомандовал ребятам выйти на площадь к автобусу. Словно все шло по плану.

На парковке наш ждал тот самый «Икарус», белый с бордовыми полосами, который вёз нас с вокзала до отеля. Брутцер после завтрака слинял, так что только я ехал вместе с ребятами.

Солнце не по-зимнему заливало широчайший бульвар – Карл-Либкнехт-Штрассе, на который мы свернули. После тесной Москвы, где кажется, застроен каждый клочок земли, огромные просторы удивляли меня, даже шокировали. Потом этот бульвар перешёл в знаменитую Ундер-Ден-Линден – «Под липами», которая выглядела, как целых три улицы – две проезжих части и широкий пешеходный бульвар. И, конечно, никаких цветущих лип я увидеть не мог, все деревья щеголяли нагими кронами, и нельзя было разобрать, где там липы, где осины, а где вязы или каштаны.

Здания в стиле классицизма, со всеми архитектурными излишествами – статуями, колоннами, обильной лепниной, портиками могли радовать невзыскательного туриста, но я-то знал, что к сожалению, на самом деле это все – так называемый «новодел», из реально старинных зданий сохранился Кафедральный Домский собор. Который тоже сильно пострадал во время войны. Его купол был разрушен, власти ГДР при реконструкции изуродовали этот несчастный храм, как только могли. Снесли кресты, шпили заменили на какие-то странные сооружения, смахивающие на пивные бочонки.

Напротив раскинувшегося парка Lustgarden с неработающим фонтаном в центре я увидел пафосный символ социализма – Дом республики – массивный параллелепипед высотой с восьмиэтажный дом, с бронзовой сеткой зеркальных оранжевых окон, на фасаде – герб ГДР. На парковке – десятки, если не сотни разноцветных «трабантов», похожих на наши «запорожцы». Когда я ездил в Берлин в современное время, этот дворец был уже закрыт, обветшал, выглядел унылым мертвецом. Его называли «магазином люстр Эриха Хонеккера». И не прошло и двадцати лет, как его снесли. Немцы – народ горячий, расставались с символами социализма с большим удовольствием.

Мы дважды пересекли мосты через реку Шпрее, которая медленно несла свои тёмные воды, поддёрнутые лёгкими барашками.

Справа показалось великолепное здание, одно из немногих реально старинных, сохранившихся – Цейхгауз в стиле барокко, фасад украшали аллегорические фигуры, арочные окна с решётками на первом этаже, в центре – портик с треугольным фронтоном. На крыше, ограниченной балюстрадой с фигурными балясинами – несколько статуй.

Во время войны здесь был арсенал, и в марте сорок третьего могло произойти убийство Гитлера, который вместе с Герингом, Гиммлером и Кейтелем собирался посетить выставку армейских трофеев. Но фюрер пробыл на выставке недолго и план покушения сорвался. Удивительно, как судьба хранила Гитлера, чтобы дать ему возможность самоубиться в апреле 1945-го.

За Цейхгаузом автобус свернул в проулок, проехал совсем немного, остановился и мы все вышли. Шофёр спустился из своей кабины, открыл багажное отделение и вытащил огромный чемодан, один из которых тащил Воронин на вокзале в Москве.

– Это чего такое? – поинтересовался я у Ксении, которая тут же оказалась рядом.

– Костюмы, Олег Николаевич, – девушка растянула губы в хитрой улыбке.

– Как костюмы? – не понял я. – Мы же их везли вместе с декорациями?

– А я, – с шутливой гордостью Ксения вздёрнула подбородок. – Ещё сшила. Поможете донести?

Чемодан оказался не очень тяжёлым, и мне ужасно стало любопытно, что красотка умудрилась сшить дополнительно.