Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Глава 3
Беспокойное хозяйство

В туалете остро воняло дешёвым куревом и мочой. Свет, пробивавшийся сквозь мутное, заиндевевшее окно высвечивал кафельный пол с выбитыми кое-где плитками, унитазы, в которых плавали обрывки газет и окурки, писсуары с пожелтевшим сливом. Я поморщился, решив, что буду бороться с курением и здесь, и чтобы уборщицы мыли туалеты тщательно, хорошими средствами. Но тут же все мысли мои стали заняты длинной фигуркой, что висела у окна. Парень прикрепил ремень к выступающей трубе, забрался на колченогий стул, который здесь стоял для желающих курить сидя.

В туалет забежало несколько старшеклассников, они помогли мне снять мальчика. Я держал его за ноги, а один из парней, освободил шею. И аккуратно усадили его на стул. Пошлёпал по щекам, Данька пришёл в себя. Увидев меня, закрыл лицо руками и зарыдал с таким отчаяньем, что сердце у меня пронзила острая боль.

– Ребята, позовите медсестру. Пусть принесёт что-нибудь успокоительное.

Один из старшеклассников кивнул и исчез. А я бросил взгляд на аккуратно сложенную курточку на подоконнике. Там сверху лежал листок бумаги. Корявым полудетским почерком с ошибками было написано совершенно по-взрослому: «В моей смерти прошу винить Туманова, учителя. Который совершал розвратные дийствия…»

Даня отнял руки от зарёванного лица, выхватил у меня из рук листок и разорвал на мелкие клочки, и даже попытался засунуть их в рот, но я остановил его руку, вытащил бумажки и сунул в карман.

– Даня, зачем ты вообще это сделал? – держа за обе руки мальчика, спросил как можно мягче: – Тебя кто надоумил это сделать? Те ребята, для которых ты воровал?

Парень кивнул, повесил голову.

– Они обещали, если я повешусь, передадут деньги бабушке. На лекарство.

Ну что за наивный ребёнок⁈ Но говорить этого не стал. Зачем сильнее расстраивать? Поднял мальчика за подбородок, взглянул ему в глаза:

– А ты не подумал, каким ударом будет для твоих родителей твоя смерть?

Он помотал головой, буркнул:

– Матери плевать будет. А бабушка… – он вдруг опять закрыл лицо руками, и плечи его затряслись.

– Бабушка ведь расстроилась бы. Правда?

Он отнял руки и уже серьёзно, как-то очень печально объяснил:

– Мне для бабушки лекарство нужно было. Она задыхается. Хотел денег добыть, чтобы купить.

– Какое лекарство?

– От астмы, – он протянул руку к куртке, что лежала на подоконнике, вытащил клочок бумаги и показал мне.

Название мне ни о чем не говорило. Хотя, откуда мне знать о таких лекарствах? Представил, что мог бы достать через Ольгу, но так не хотелось обращаться к ней вновь. Но тут вспомнил, что наша медсестра тоже каким-то образом добывает препараты через 4-ое управление.

И тут как раз в туалет быстрым шагом прошла Марья Тимофеевна с белым боксом, на боку которого был нарисован красный крест. Оглядев всю нашу компанию, покачала головой. Аккуратно пощупала шею мальчику, раздвинула веки.

– Хорошо, вы успели, Олег Николаевич, – выдала удовлетворённо вердикт. – Пойдём, Даня в мой кабинет.

Мальчик попытался встать, но его качнуло и он опять шлёпнулся на стул.

– Я отнесу его, – сказал я.

На руках я отнёс Даньку на четвёртый этаж, занёс в комнатку и уложил на кушетку.

– Марья Тимофеевна, вы его в порядок приведите, обследуйте. И если скорую не нужно вызывать, то отпустите домой.

– Нет! – вскрикнул тут же парень. – Не пойду домой!

– Ну хорошо, хорошо. Пусть он оклемается. А потом в класс идёт, если хочет.

Положил рядом на кушетку курточку и собрался уйти. Но потом вспомнил о лекарстве. Прикрыв дверь в комнатку, присел на стул рядом с медсестрой. И спросил:

– Марья Тимофеевна, тут такое дело. Парню для бабушки нужно лекарство. Вот это, – я выложил на столе клочок бумаги. – Если вы сможете достать, я заплачу любые деньги. Вы знаете, что это такое?

Она взяла листок, прочла и подняла на меня глаза:

– Честно, Олег Николаевич, впервые вижу это название. Но если оно существует, я достать смогу. Только уверены вы, что парень не врёт? Может лучше у бабушки его узнать, что на самом деле ей нужно. А потом доставать.

– Согласен. Поговорю с его бабушкой. Узнаю, что и как. Но в любом случае…

– Достану, не волнуйтесь.

– Странно, бабушка его должна быть не такой уж старой. Может быть, лет пятьдесят, почему она больна?

– Так бывает. Болеют и совсем молодые.

– Марья Тимофеевна, я ещё хотел попросить. Не сообщать в милицию об этом случае. Иначе мальчика поместят в психиатрическую клинику.

– Да, я понимаю. Но это только под вашу ответственность.

Я вздохнул и решил поговорить с Данькой. Он лежал на спине на кушетке, уставившись в потолок. Когда услышал, как скрипнула дверь, подскочил, но я жестом показал, чтобы он лежал.

– Даня, – я присел рядом. – Думаю, что смогу достать тебе лекарство для бабушки. Но если ты дашь обещание больше не воровать и не связываться с этими ребятами.

Я понимал, что в милицию идти бесполезно. Парня могут тут же привлечь за воровство.

– Обещаю, Олег Николаевич, – медленно и как-то печально проговорил мальчик.

– Слушай, Даня, а вот это лекарство, название ты откуда взял?

– Мне ребята сказали. Я им рассказал, что бабушка задыхается, они сказали, что это хорошее лекарство.

– Ясно. Ну, хорошо, отдохни, потом иди на урок. И всегда знай, что можешь на меня рассчитывать.

Я похлопал его по руке и вышел. Медсестра что-то писала в тетради, подняла глаза на меня.

– Я пойду в класс, Марья Тимофеевна.

Она кивнула, и я вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь. От урока оставалось минут десять, но я все-таки решил подняться в кабинет физики, хотя почти был уверен, что мой девятый «Б» давно уже разбежался.

Но к моему удивлению, они все сидели на своих местах, даже Звонарёв, а Ксения с открытым учебником что-то рассказывала певучим голоском. Как только я вошёл, они вскочили с мест и хором начали скандировать: «Поздравляем! Поздравляем! Ура!» Меня бросило в жар, но душу залила тёплая волна, так приятно было услышать, как тебе радуются.

Я присел за стол, поставил рядом портфель.

– Ну, времени у нас совсем мало осталось. На чем остановились, Ксения?

– Транзисторы.

Я хотел занять ребят чем-то, отвлечь их, потому что страшно боялся, что кто-нибудь спросит о поездке в Берлин. И я вышел к доске, начал увлечённо рассказывать о том, что первый транзистор в СССР был создан в 1949-м году, но поначалу они использовались только в слуховых аппаратах. Но затем эта отрасль начала бурно развиваться, и в 1958-м году были разработаны электронные наручные часы на интегральных схемах.

– Транзистор – это краеугольный камень, на котором построена вся современная цивилизация. Несколько функций: усиление сигнала в радиоприёмниках, телевизорах, акустике. Управление в стиральных машинах, кухонных комбайнах. Преобразования напряжения в любой бытовой технике…

Звонок на перемену спас меня, шпиона из будущего, от провала, и я не успел рассказать до какого высочайшего уровня дойдёт техника в 21-м веке, благодаря этому изобретению.

– Вопросы есть? – я обвёл класс взглядом. – Нет? Ну тогда дома параграф с восемь десятого по восемьдесят второй. И задача.

– Олег Николаевич! А можно вопрос не по уроку? – поднял руку Генка Бессонов.

Внутри меня все вздрогнуло, сжалось, сердце подскочило в груди, застучало быстро-быстро, отдаваясь в горле.

– Давай, Гена.

– А правда, что у нас новая учительница литературы? Говорят, хорошенькая?

По классу пробежал смешок, а я посмотрел на парня, который тоже широко улыбался. А я вздохнул с облегчением. Генка не спросил про поездку в ГДР.

– Да, мы пригласили несколько учителей, пока наши в больнице, – объяснил я. – Татьяна Дмитриевна – студентка пятого курса, проходит у нас практику. Я посидел на одном ее уроке, по-моему, она замечательно рассказывает. Очень и очень увлекательно. И надеюсь, вы не посрамите меня перед ней. Если ей у нас понравится, возможно, она захочет остаться.

– Конечно, не волнуйтесь, Олег Николаевич! Обязательно.

Шум отодвигаемых стульев, все начали собираться, складывать учебники и тетради в портфели, сумки, кое-то даже обзавёлся «дипломатами». Парочками, по трое проходили мимо к выходу, беседуя друг с другом. А я со страхом ждал, что кто-нибудь остановится, задаст этот проклятый вопрос. И когда закрылась дверь за последним учеником, я наконец вздохнул свободно.

Отправился в учительскую, а там к другим нашим – Полине Комиссаровой, которая на поминках пила только белое вино, и тоже не пострадала, учителя химии, который вообще не поехал в ресторан, добавилась наша новая смена. И представилось, что я здесь – дирижёр огромного оркестра, но пока ещё вместо красивой мелодии, симфонии я слышу лишь отдельный набор звуков, какофонию. Это раздражало, лишало равновесия.

– Приветствую всех, коллеги. Я составил расписание уроков для вас. Если у кого-то будут возражения, прошу мне сообщить. Может быть, кому-то не удобно. Кому-то «окно» нужно.

– А скажите, Олег Николаевич, – раздался бас Кузнецова, учителя математики. – У вас есть столовая?

– Столовая? Конечно, Иван Васильевич. Около физкультурного зала, поднимаетесь на третий этаж. Вкусно готовят и цены скромные. Первое-второе-третье. Супы, борщи, мясо и пирожки. У нас их сами пекут.

– Вот как, – с удивлением протянул мужчина. – А в нашей школе только буфет, бутерброды да чай. Приходится с собой таскать.

– Ничего таскать не надо. У нас две больших перемены. Всегда можете пообедать.

Я бросил взгляд на часы и увидел, что время уже как раз подошло к обеду. И предложил:

– Давайте, как раз сходим в столовую, пообедаем. Заодно познакомитесь с нашими раздатчицами. Очень милые девушки.

И я уже решил пойти вместе со всеми, как заметил ко мне спешит наша секретарша, почти бежит, что при ее габаритах выглядело даже смешно.

– Олег Николаевич, – задыхаясь. – К вам пришли. Пойдёмте. Быстрее.

Пришлось пойти за ней следом, мы дошли до кабинета директора, и я уж решил, что появился наш новый школьный глава. Но в предбаннике заметил Эльзу Дилмар. Она сидела на кожаном диване напротив стола секретарши. Выражение ее лица напугало, никогда не видел её такой серьёзной.

– Олег Николаевич, здравствуйте, – она протянула руку, которую я сжал в своих ладонях.

– Фрау Дилмар, очень приятно вас видеть, – пробормотал я.

– У меня важное сообщение для вас. Где мы можем поговорить?

– Фрау Дилмар, – подала голос Анна Артёмовна. – Арсений Валерьянович уехал. Так что вы можете побеседовать в его кабинете. Пожалуйста, я вам открою.

Вместе с немкой мы прошли в кабинет. На место директора я, естественно, не стал садиться. Лишь отодвинул большое кресло у стола, которое примыкало к столу директора, помог сесть Эльзе. Сел напротив.

Она скрестила пальцы рук, внимательно оглядела меня, а я пытался понять, зачем она вообще приехала?

– Это очень деликатный вопрос, – наконец, начала Эльза. – Ну, во-первых, я вам скажу, что все уладилось. Вы едете в Берлин со своими подопечными.

У меня вырвался вздох облегчения, и я откинулся на спинку кресла, бездумно вглядываясь в кроны нагих деревьев, скрытые белыми шапками.

– Эльза, вы даже не представляете, как вы меня обрадовали. Это просто чудо.

– Никаких чудес нет, – довольно резко оборвала она меня. – Это дипломатический скандал.

– Скандал? В чем проблема?

– Хорст добился аудиенции у вашего министра образования. Тот его принял.

Эльза сделал театральную паузу, видимо, для усиления эффекта своих слов.

– И что он сказал? Что ошибся?

– Нет, Олег Николаевич. Ваш министр сообщил Хорсту, что никакого письма в министерство культуры он не писал, не посылал. И вообще подобными вещами он не занимается. Он даже был, как это сказать по-русски…

– Удивлён?

– Nein! Er war wütend!

– Разозлён?

– Ja! Он сказал, что такой мелкий вопрос не в его компетенции. И потребовал, чтобы ему принесли это письмо. Он хотел увидеть, что это. Но никто не смог найти никаких следов. Пришлось ждать, когда оригинал прибудет из министерства культуры.

Рассказ Эльзы стал напоминать сюжет лихо закрученного детектива, хотя меня коробило, что из-за такой мелкой вещи, как поездка школьного самодеятельного театра, государственному советнику по культуре пришлось обращаться к министру образования.

– В итоге выяснилось, что письмо – подделка. Подпись – подделка. Хорст рассказывал, что министр звонил куда-то по телефону, кричал и ругался. Вы понимаете, насколько все серьёзно? Будет служебное расследование.

– Мне очень неудобно, фрау Дилмар, что из-за меня вы оказались в центре дипломатического скандала, – пробормотал я, ощущая, как от стыда горят уши и щеки.

Она помолчала, покачала головой.

– Олег Николаевич, я могла бы не приезжать и просто позвонить вам. Но я хочу понять. Есть у вас какие-то мысли, кто мог хотеть помешать вам?

– Эльза, я не могу…

– Олег Николаевич, – она хлопнула ладонью по столу. – Я вижу, вы очень… как бы это сказать… Sie sind sehr ehrlich und anständig Mensch…[2]2
  Вы очень честный и порядочный человек…


[Закрыть]

– Ну хорошо я скажу. Хотя… – я покачал головой. – Это лишь мои предположения.

– Я слушаю.

– В нашей школе учится мальчик, он сын какого-то большого чиновника из министерства образования.

– Как фамилия?

– Анатолий Леонидович Тимофеев. Он хотел устроить так, чтобы его сын один поехал на олимпиаду по физике. Для этого устроили контрольную с задачей повышенной сложности. Сын Тимофеева в физике слабо понимает, но ему помогли решить все задачи. А другие, сильные ученики, решить не смогли. Я узнал об этом и разоблачил эту махинацию. Тимофеев-старший, видимо, очень зол на меня. Поэтому, может быть, устроил это. Но я не утверждаю.

– Scheiße! Das ist ein ungeheures Verbrechen![3]3
  Дерьмо! Это возмутительное преступление!


[Закрыть] Нет слов. Если вы правы, то этот человек – последний мерзавец. Не знаю, как ваша полиция поступит с ним. Но в нашей стране его бы ждала тюрьма. Олег Николаевич, у вас есть какие-то доказательства его отношения к вам?

Я задумался, и Эльза заметила это, положила мягко руку на мою, сжала.

– У меня есть кассета с записью его разговора и нашего прежнего завуча. Там Тимофеев подбивает завуча оклеветать меня, обвинить в развратных действиях в отношении девочек.

У Эльзы широко раскрылись глаза, она даже побледнела.

– Почему же вы не обратились в вашу полицию? Это же… А что же ваш завуч? Что сделал он?

– Она. Завуч собрала с девочек липовые обвинения и пыталась выгнать меня из школы. Но я дал прослушать ей эту запись…

– И? Она извинилась?

– Она умерла. Старая женщина, у нее случился инсульт. После этого мы решили, как бы это сказать… Есть такое русское выражение: «не выносить сор из избы».

– Передайте мне эту кассету. Сейчас вы можете её использовать.

– Хорошо. Я сделаю для вас копию.

– Я все поняла, Олег Николаевич, – Эльза взяла свою сумочку со стола.

Я подскочил к ней, помог встать. Она с мягкой улыбкой подала мне руку, а у меня промелькнула мысль, какое счастье, что в этом мире никто подобное поведение не расценивают, как приставание, харассмент, а лишь как жест вежливости в отношении женщины.

Я проводил ее до выхода из школы, и вернулся в учительскую, ощущая, как легко стало на душе, будто выросли крылья за спиной, и неприятности стали казаться не страшными, мелкими.

Бросив взгляд на расписание уроков, понял, что сейчас в моем 9 «Б» урок немецкого, вести его будет пожилая дама, уже пенсионерка, которая согласилась вернуться временно в школу, чтобы помочь нам.

– Анна Петровна, – обратился я к ней. – Не возражаете, если я посижу на вашем уроке? Это мой класс, где я классный руководитель. Лоботрясы. Но я за них особенно отвечаю.

Она усмехнулась:

– Конечно, не возражаю. Вы – завуч, имеете право контролировать преподавание.

– Ну что вы, – запротестовал я. – Боюсь за моих хулиганов.

Мы поднялись на второй этаж, в лингафонный кабинет. Класс ждал у дверей, увидев меня, они оживились, заулыбались. Но я показал жестом, что не доволен шумом, который они производили. Показал на учительницу. И ребята сразу стали серьёзными, замолкли.

Открыв дверь ключом, толкнула створку, жестом приглашая войти.

Этот класс отличался от других. Тяжёлые шторы на окнах сейчас были раскрыты, но все равно придавали этому месту солидный, даже мрачный вид. На партах, заключённых в кабинки, стойки с наушниками с массивными чёрными амбрюшурами.

Вместо стола учителя – массивный, из тёмно-красного лакированного дерева пульт, отдалённо напоминающий командный пост инопланетного космического корабля. На его наклонной панели – ряды светодиодов, индикаторы, ручки громкости, кнопки переключения, рычажки. Наверху классной доски висел рулонный экран, убранный в корпус. Сзади рядов кабинок стол с проектором, с классной доской – столик с виниловым проигрывателем, закрытым темной полупрозрачной крышкой, и шкаф, на полках которого пластинки в потрёпанных бумажных конвертах и бобины с записями в плоских картонных коробках. На стенах плакаты: транскрипционные знаки с примерами, схемы времён глаголов, шаблонные достопримечательности – Тауэр, статуя Свободы, Эйфелева башня, Бранденбургские ворота.

Чётко поставленным голосом, Анна Петровна сказала:

– Guten Tag, Kinder! Bitte setzt euch.

Все ребята начали рассаживаться по кабинкам, а решил сесть в конце класса за стол, где стоял диапроектор/фильмоскоп «Свет ДМ-3», чей стальной матовый корпус сразу вызвал приступ ностальгии – точно такой же, как был у нас дома.

Но расположился я там зря. Смирнова достала из своей большой кожаной сумки плоскую картонную коробку и обратилась ко мне:

– Олег Николаевич, помогите поставить эту запись на магнитофон.

Я вскочил с места, как примерный ученик, словно скинул двадцать лет, вытащил из шкафа тяжеленный катушечный магнитофон с надписью «Комета модель 209», такой древний, я засомневался, что у него вообще запустится мотор. Но оттащив виниловую вертушку на подоконник, подсоединил эту громадину к динамикам, установил ленту. И остался рядом – стало интересно, чем эта женщина может удивить меня.

– Как вы знаете, Германия не была единой страной. Она состояла из мелких княжеств, со своим языком, деньгами, законами, – начала рассказывать Анна Петровна. – После объединения был создан так называемый литературный язык или Хох-Дойч. На нем печатают книги, статьи, его понимают все немцы. Но диалекты немецкого языка остались. И сейчас мы послушаем, как одна и та же фраза звучит на разных диалектах.

Она кивнула мне, и я нажал кнопку на магнитофоне и сам стал слушать. Вспомнилось, что Хорст похвалил меня за Хох-Дойч, тогда я решил, что в его устах – высшая похвала. А на самом деле это лишь литературный язык, которому меня учили в школе, в универе.

Когда зазвучали голоса с плёнки, мне показалось, что это вообще не немецкий язык, настолько дико это звучало.

Когда звук оборвался, женщина стал объяснять, чем отличается каждый диалект. И я узнал, что есть баварский, швабский, алеманнский, гессенский, нижнесаксонский диалект. И особенно важно – Берлинско-бранденбургский, который звучал как будто над немецким кто-то издевался.

– Также за пределами Германии существует австрийско-баварский, алеманнский, люксембургский. Идиш и пенсильванско-немецкий также сформировались на основе немецких диалектов.

Смирнова так интересно рассказывала, что я совершенно забыл, что у меня самого урок, что меня ждут ребята. Лишь думал, какое счастье, что есть такие учителя, расширяющие кругозор. И было бы здорово подучить немного берлинский диалект, щегольнуть знаниями перед Эльзой и Хорстом.

Мне жутко не хотелось уходить с урока, но я с огромным сожалением попросил у Анны Петровны разрешения уйти. Она улыбнулась, качнула головой и продолжала рассказывать о разнообразие диалектов, акцентов, об истории и культуре Германии, не разделяя страну на ФРГ и ГДР.

Я чувствовал, как женщина влюблена в свой предмет, знает гораздо больше за пределами учебника.

Я провёл сам несколько уроков физики и математики, каждый раз, когда звенел звонок, замечал, как часовая стрелка неумолимо подбирается к семи. Когда будет нужно поехать в горком, на самый важный экзамен в моей жизни, который не имею права провалить, потому что никто уже не даст мне его пересдать. Если что-то забуду, перепутаю, отвечу неправильно на любой самый идиотский вопрос и всё – стану не выездным. Провалю всё: не только поездку с Тузовским в Болгарию, но самое главное – в Берлин. «Берлин – город моей мечты», звучал в моей голове голос Йогана Вайса в исполнении Станислава Любшина из легендарной трилогии «Щит и меч».

Когда закончились все уроки, я заехал домой, переоделся. Даже принял душ, словно отправлялся на свидание с любимой женщиной. Долго думал надеть ли мне мой орден, или хотя бы планку от него. Но потом решил все-таки не хвастаться этим. Оставить лишь на лацкане значок МГУ.

Горком выходил своим фасадом с колоннами на широкую плошать с бюстом Ленина, который не убрали даже в современное время. За ним располагалась детская библиотека, куда я какое-то время ходил, пока не перерос все эти книжки про дядю Федора и Незнайку.

Входил в фойе на подгибающихся ногах, ступая по красной ковровой дорожке. Напротив высоких выкрашенных белой масляной краской двухстворчатых дверей располагался ряд театральных кресел, обитых полинявшим и вытертым бордовым бархатом. Здесь уже сидело несколько мужчин, также, как и я одетых с иголочки, пытавшихся всеми силами скрыть нервозность. Если бы не возраст ожидающих – за сорок-пятьдесят, их можно было принять за студентов-первокурсников. Я осторожно, стараясь не скрипеть, присел на свободное кресло и принялся ждать, мысленно перебирая вопросы, которые прислал Тузовский, чтобы не промахнуться и не перепутать компартию Парагвая с народно-революционной партией Лаоса.