Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Глава 22
Я люблю тебя, жизнь

Когда я подходил к кабинету доктора Хансена, услышал обрывок разговора на немецком.

– Доктор Хансен, я же сказал: он сбежал, даже не закончив партию! – отозвался, судя по голосу, Ульман. – Он трус! Это все видели в столовой.

– Фрау Дилмар говорила, он хороший шахматист, – проговорил задумчиво Хансен.

– Болтовня! – горячо воскликнул Ульман. – Эти русские только болтать умеют. А когда дело доходит до реальной борьбы, сдаются без боя. Этот русский наболтал нашей фрау, как он хорош, чтобы произвести на неё впечатление. Она и поверила.

– Может быть, его мозг просто не восстановился после комы, – протянул доктор. – Физическая форма у него отличная. Просто отличная. Я даже не ожидал. Шмидт, ты согласен с Вольфгангом?

– Да, согласен. Все так и было.

Оба нагло врали, внутри закипела злость, так что захотелось выскочить из-за угла и спросить, почему Ульман решил скрыть, что проиграл мне?

– Ну что ж, господа, спасибо за сотрудничество.

Вернувшись на лестницу, я подождал там пару минут, и направился к кабинету врача. Постучал и когда услышал: «Komm», открыл дверь и вошёл.

– А, герр Туманов. Проходите. Сейчас я закончу отчёт о вашем физическом состоянии, и мы начать тесты.

Я присел на кушетку, бездумно рассматривая помещение: узкое, больше смахивающее на длинный коридор, стены выкрашены светло-зелёной краской, большой стол с металлической столешницей в конце, около большого окна. Высокий и длинный шкаф, выкрашенный белой краской, стойкий запах медикаментов и озона что ли. Чисто, опрятно, по-деловому.

Он закончил писать, аккуратно сложил все листы в папку. Взял со стола другую папку и подошёл ко мне.

– Перейдём в другое помещение, там будет удобней.

Пока мы шли по коридору, я мучительно соображал, почему врач не предложил исследовать мои мозги с помощью МРТ, не мог вспомнить, а когда вообще появился этот аппарат. И мог он существовать здесь, в Берлине?

Хансен отвёл меня в помещение, которое напоминало школьный класс. Несколько столов, уставленных в три ряда, доска на стене, диаскоп на столике за последними рядами. Видимо, здесь проходили какие-то научные конференции. Сейчас здесь царила чистота, порядок и абсолютная пустота.

– Присаживайтесь, герр Туманов, – произнёс доктор, когда мы вошли.

Когда я устроился за столом в первом ряду, он выложил передо мной несколько листов с текстами.

– Вначале мы пройдём тест IQ.

– Какой конкретно? Айзенка, Векслера, Равена? Или ещё кого-то?

Хансен нахмурился, взглянул на меня как-то странно, пожевал губами.

– Я не мочь знать, тест передать наш специалист-психолог.

– Да не важно, – я решил не доводить доброго доктора своими знаниями из будущего.

– И вот эти задачи. По математике, физике. Вы же учитель физики?

– Да, я – учитель физики и астрономии. По образовании астрофизик.

– Вот как? – последние мои слова явно очень заинтересовали Хансена. – Тогда я вам принести ещё один задача. Не возражать?

Он быстро исчез за дверью, я углубился в изучение условий, написанных по-немецки. Они показались мне довольно простыми. И пока Хансен отсутствовал, я набросал ответы. Отложил и подошёл к окну, за которым простирался парк больницы: извилистые дорожки, по краям засаженные деревьями, газоны, на которых пока ничего не росло, фонтан, который я не мог хорошо разглядеть, но он что-то мне напоминал. Чаша из белого камня, украшенного ажурной резьбой, в центре её – высокий водопад, по которому стекали плоские овальные часы.

У меня дрожь пробежала по спине, когда я вспомнил. Точно такой же фонтан стоял во дворе офиса компании «Второй шанс», которая и перенесла моё сознание в это тело. Могло ли это быть совпадением? Я встряхнул головой и вдруг увидел, что там нет никакого фонтана. Толкнул створку одного окна, выглянул – ничего не изменилось, и я облегчённо вздохнул, подумав, что, то страшное видение моего запертого сознания в странном месте, окружённом тьмой, могло быть просто порождением травмы, которую я получил, когда ударился сильно головой.

– Вот, герр Туманов, пожалуйста, для вас… Puzzlespiel.

Голос доктора, раздавшегося за спиной, заставил меня обернуться. Хансен выложил на стол пару листков.

Вначале пришлось отвечать на вопросы дурацкого текста, который якобы определяет уровень интеллекта. Сколько я видел этих тестов, задач, и все они были идиотскими, и не могли дать никакой оценки мышления. Я быстро написал ответы, и углубился в ту задачу, которую доктор принёс последней. Она не оказалась сложной. Просто вопрос: «Опишите все известные на сегодняшний момент в астрофизике методы измерения расстояний вплоть до самых удалённых объектов Вселенной». Хансен, узнав, что я – астрофизик, решил выяснить, что я из этого помню. А я помнил все. Единственная проблема для меня была в том, что пришлось описывать всё это по-немецки, иногда я просто не знал, как перевести русское название.

Я описал метод стандартных «свечей» измерения расстояний от окраин нашей Галактики до соседних скоплений галактик: радиолокация, тригонометрический параллакс, цефеиды, сверхновые, метод Хаббла. И, конечно, больше всего текста я посвятил своему любимому методу: по квазарам. Исписав полдюжины листов, я потряс рукой, которая уже начала неметь и затекать. Подняв взгляд, заметил, что Хансен сидит за столом со скучающим видом. Так что решил больше не мучить несчастного доктора и передал ему мои труды.

Он довольно равнодушно перелистал список задач, которые я решил вначале, поставил какой-то странный значок, похожий на А с плюсом. Но, когда увидел мой ответ на последний вопрос, его лицо вытянулось, глаза широко раскрылись, кажется, он даже побледнел.

– Герр Туманов, откуда вам известны все эти вещи? Вы же простой учитель.

– Ну, я не простой учитель, – я усмехнулся. – Я окончил отделение астрономии московского университета, защитил диссертацию, как раз по методам измерения расстояний до звёзд. По вашей терминологии, я – доктор наук. На самом деле пока нет, но моя диссертация при доработке вполне бы потянула.

– Не понимаю, не понимаю, – пробормотал он с растерянным видом. – Скажите, почему вы не стали доигрывать партию с Маттиасом? – как-то невпопад спросил он.

– Я видел, что проигрываю, поэтому сдался. Я видел, что у меня цугцванг – каждый мой ход привёл бы к ухудшению позиции.

– А вы не общаться с другие шахматисты?

– Ко мне в палату приходил Ульман, ваш чемпион по шахматам и Лотар. Я сыграл с Ульманом и выиграл у него.

– Вы проиграть Хайнриху, но выиграть Ульмана? Как такое возможно?

Я вздохнул, задумался на миг, рассказывать ли доктору об обмане шахматистов или нет. Но потом решился все-таки сказать правду:

– Ульман и Лотар вдвоём подсказывали Маттиусу ход игры. Против двух гроссмейстеров я играть не смог.

– Тогда понятно.

Почему-то мои слова совсем не обрадовали Хансена. Наоборот, он стал ещё более мрачным, ушёл в себя. И пришлось даже настойчиво поинтересоваться:

– Доктор Хансен, вы выпишите меня? Я чувствую себя отлично.

– Да-да, – Хансен вздрогнул. – Конечно, я вас выписать. Хотя мне хотелось бы исследовать ваш феномен. День назад вы, Entschuldigen Sie, bitte, Sie befanden sich im Wachkoma, быть овощем, еле живым трупом. И вдруг словно открыли кран, влили в вас жизнь.

– Немецкая медицина творит чудеса.

– Сомневаюсь. При такая травма, как ваша, люди восстанавливаются месяцами, годами. Порой остаются неходячими инвалидами с мышлением на уровне ребёнка пять лет. А вы не просто иметь прекрасная физическая форма, ваша голова… Она работать отлично. Знаете, я дать вам вопрос, который мой сын заниматься много-много лет. Он посвятить этому жизнь. А вы так просто всё изложить. Не возражать, я дам ваш описание ему?

– Он тоже астрофизик?

– Да. Он работать в Центральный институт астрофизики Академии наук.

– Понятно. Я иногда публикую статьи об этом в журналах в своей стране.

– О! Это прекрасно. Если вы написать такая статья здесь, для публикации. Мы быть благодарны.

– Хорошо, будет время, напишу. Кому мне её передать?

– Мой сын свяжется с вами?

Я кивнул, увидев, какой радостью осветилось лицо доктора.

На следующее утро меня действительно выписали. Пока ждал машину, которая должна была отвезти в отель, погулял в парке перед зданием, отделанное красным кирпичом. Оно напоминало старинный готический замок, с двумя остроконечными башенками по краям, арочными окнами. Над входом с дверью, выкрашенной яркой зелёной краской, я прочёл надпись: «Psychiatrische und Nervenklinik». То есть меня держали, строго говоря, в психушке. Поскольку пострадал у меня только мозг, из-за того, что я ударился о пенёк, который торчал в овраге, куда я выкатился.

Подкатила белая машина с длинным плоским капотом, и когда я уселся на сидение рядом с водителем, он молча завёл мотор, и мы довольно медленно поехали по узким улочкам между зданий, которые напоминали город Средневековья, только абсолютно пустой. Проехали мимо длинного высокого здания, где на квадратном пустынном дворе я увидел чашу фонтана. Все это походило на университетский городок – кампус. Наверно, доктор Хансен очень хотел продемонстрировать мой уникальный случай возвращения к жизни студентам, но я счастливым образом избежал участи экспоната.

Ехали мы недолго, но машина постоянно поворачивала на улицы, которые меняли интерьер, то узкие, с жилыми домами по краям, больше напоминающими спальный район Москвы, то на брусчатку рядом с эстакадой, отделанной кирпичом. Свернули на длинную прямую улицу, проехав мимо медленно тащившего вагоны красно-желтого трамвая.

Наконец, выехали на Фридрихштрассе – торговую артерию Берлина, где все первые этажи заполняли высокие витрины магазинов. И затем на улицу Роза-Люксембург-штрассе, по сторонам которой тянулись разномастные, то с гладкими фасадами, то отделанными грубым камнем, то кирпичные, но одинаковой высоты здания, построенные впритык друг к другу, как в любом европейском городе, где ценится каждый дюйм земли.

Потом узкая улица перешла в широкий бульвар, и на фоне сереющего неба прорисовалась голубая глыба 40-этажного здания отеля, и торчащая за ним телебашня.

Машина остановилась на парковке и шофёр, который молчал все это время, произнёс одну фразу: «Wir sind angekommen».

Я поблагодарил его и направился к входу в отель. Поднялся в свой номер, и Брутцера я там не нашёл. Возможно, он уже уехал в театр. Решил принять душ, смыть этот противный запах больницы. По времени я ещё успевал на завтрак, и, хотя я успел поесть в столовой клиники, все также ощущал чувство голода. Мой организм постоянно требовал энергии, иногда меня это даже пугало.

Но когда поднялся на тридцать второй этаж, и вошёл в ресторан, увидел, что мои ребята сидят за столами, и за одним уминал что-то из большой тарелки Брутцер.

И тут все они замерли, увидев меня. Шум отодвигаемых стульев, топот шагов. Ко мне бросились все с такой скоростью, что это даже напугало меня. Первой подбежала Ксения, бросилась мне на шею, прижалась, будто я вернулся с фронта. Оторвалась на мгновение, и я увидел, как у неё по щекам текут слезы.

– Олег Николаевич! – она прижалась к моей груди, и я чувствовал, как колотится её сердце.

– Да все в порядке, Ксения, – я попытался оторвать девушку от себя, ее чувства смущали меня.

Они все обступили меня, загалдели, заулыбались, так что пришлось призвать их к порядку, на нас уже начали оборачиваться другие посетители ресторана. Ко мне пробился Брутцер, мы обнялись и он, отодвинув меня, взглянул с шутливой мрачностью:

– Ты когда помирать прекратишь?

– Когда ты к этому привыкнешь.

– А ведь они все уже подготовили, – с печальной задумчивостью Брутцер качнул головой.

– Подготовили в театре?

– Да нет, мон шер ами, не в театре. Подготовили перевезти твоё тело на родину. Все, как обычно. Цинковый гроб, документы.

На мгновение у меня пробежал холодок по спине, я вдруг представил, что мог очнуться в запаянном цинковом гробу, и уже не смог бы выбраться и вернуться к жизни.

– Жене моей звонили?

– А то. Конечно, все её сообщили, объяснили.

– И что она сказала на это?

– Сказала: «Пакуйте и везите». Не очень-то она сильно огорчилась.

– Ну, так, зачем ей огорчаться? Приеду, она там небось цветник из любовников уже развела.

– И чего ты её не убьёшь, амиго?

– Так я ж буду первым подозреваемым, – я продолжил этот шутливый диалог.

– Да, это верно, – согласился Брутцер, задумчиво почесал нос. – Но я бы на твоём месте все равно её убил. Лет через семь выйдешь. И полная свобода.

Но я не стал продолжать этот неприятный для меня разговор.

– И как наши детки?

– Отлично. Хорошо кушают, гуляют, играют.

Он вздохнул, похлопал меня по спине и повёл к своему столику. Усадил. И я подождал, когда подойдёт официант, чтобы сделать заказ. Минуты через две он уже появился вновь, выставил передо мной огромное блюдо с кусочками мяса, залитые острым соусом, с тушёной квашенной капустой, картофельным пюре, хорошо подрумяненные кусочки бройлера: крылышки, ножки. На столе перед Брутцером уже стояла корзинка, заполненная свежими булочками, от которых исходил такой невероятно приятный аромат свежей сдобы, что хотелось схватить одну из них и впиться зубами. Но официант притащил дополнительно такую же корзинку, но там уже лежали пончики, крендельки, и вся эта роскошь предназначалась одному мне, хотя хватило бы человек на пять. И также официант выставил кофейник и большую стеклянную кружку с пивом.

– А как с театром? – спросил я, утолив первый жгучий голод.

– Нормально все. Репетируем. Ты сегодня сможешь с нами участвовать?

– Конечно, смогу. Врач сказал, что я в прекрасной форме.

Брутцер оглядел меня, недоверчиво покачал головой.

– Не знаю. Не знаю. Я пару раз был в твоей клинике. Душераздирающее зрелище, скажу я тебе. Ты понимаешь, да? Ты лежал, вытянулся, бледный, холодный. Чисто мертвец. Извини.

Он бросил на меня изучающий взгляд, словно пытался понять, реально я сижу перед ним живой, или это мой призрак.

– Эдуард, не смотри на меня, как на ходячий труп. Меня в клинике проверили, – отчеканил я. – Все, что могли. И физическая форма, и мозги у меня в порядке. Я буду участвовать в репетиции, буду играть.

– Ну ладно, – Брутцер чуть нахмурился и вновь углубился в салат, запивая пивом.

После завтрака нам опять ждал автобус, куда загрузились все ребята. И я уселся на переднее сидение после шофёра. Заурчал мотор, и мы вновь выехали на широкий бульвар Карл-Либнехт-штрассе, который перешёл в Дворцовую площадь, миновали дважды Шпрее, оказались на Унтер-ден-Линден, но после Цейхгауза мы не свернули, а покатились дальше, мимо красивейшего, выполненного в старинном стиле, с колоннами, здания университета Гумбольдтов, по узкой Университетштрассе, которую с двух сторон сжимали здания в стиле классицизма. Эта центральная часть Берлина – район Mitte, казалось, выглядела, как старинный европейский город, но я знал, что все это лишь «новодел», призрак прошлого, которое пытались восстановить.

И вот мы, наконец, выехали на набережную Шпрее, и я издалека увидел между домов угол театра с входом, который выделялся высокой серой крышей в виде колпака. Пересекли по широкому мосту Шпрее, по которой шёл теплоход, на верхней палубе сидело несколько человек. И вот, наконец, наш автобус остановился на парковке.

Мы прошли мимо центрального входа в театр, украшенный портиком с колоннами, мимо стены с афишами, где я заметил плакат с нашим спектаклем. И оказались у служебного входа.

И вот я вышел на сцену, и сердце застучало в груди так сильно, что отозвалось болью в рёбрах. Зрительный зал, выполненный в стиле барокко, поражал роскошным убранством, с партером, двумя ярусами, с выступающими изогнутыми балкончиками, украшенными резьбой и позолотой. Верхний ярус поддерживали колонны, переходящие в мраморные скульптуры. Из живописного плафона с потолка свисала огромная хрустальная люстра

Я спрыгнул вниз, прошёлся между рядами кресел, обитых ярко-красным бархатом. Забежал на первый ярус, взглянул оттуда в зал. Добрался до самого верха – галёрки – оттуда открывался такой завораживающий вид, что голова закружилась.

Когда вернулся вниз, у меня дрожали руки, и ноги ослабели до такой степени, что пришлось присесть в кресло на первом ряду. Рядом оказался Брутцер.

– Что? Впечатляет?

Я только тяжело вздохнул. Конечно, я бывал в этом театре несколько раз, смотрел постановки, но тогда я находился в зрительном зале и от меня никто ничего не требовал. А здесь я должен буду выйти на сцену перед этим шикарным залом. Словно на эшафот.

– Да, красиво, – выдавил я из себя, чувствуя комок в горле, откашлялся и более уверенно сказал: – Ну, давай репетировать.

Я собрал все силы в кулак, поднялся на сцену. И вновь у меня закружилась голова от моря невыносимой красоты этого зала, который рождал воспоминания о театрах прошлого, когда в ложах, украшенных обильной резьбой и позолотой, могли сидеть и члены царского фамилии.

– Да, кстати, я тебе не сказал, – голос Брутцера, который словно подкрался ко мне, заставил вздрогнуть. – Мы теперь под живую музыку репетируем.

Он махнул в сторону оркестровой ямы, где я увидел несколько роялей и наш синтезатор. За одним из роялей сидел худощавый плохо выбритый мужик в очках, одетый в светло-синий пиджак, распахнутый на груди, так что виднелась белая футболка. Я спрыгнул вниз, подошёл к нему:

– О! Вы вернулись, герр Туманов, приветствую. Меня зовут Георг Хартман.

Он привстал, протянул мне руку с длинными костистыми пальцами.

– Вы хорошо говорите по-русски, – сказал я.

– А я учился в России, в консерватории имени Чайковского. По классу фортепиано. Что вам сыграть?

– Давайте попробуем основную балладу.

Он уверенно начал наигрывать мотив «Баллады Мэкки-ножа», а я пытался подстроиться под ноты, которые вырывались из-под клавиш. Поначалу получалось довольно средне, я никак не мог уловить ритм, мне больше нравилась та фонограммы-минусовка, которую я записал для себя. Репетировать вживую было некомфортно, и постепенно начала расти досада.

– Олег, ну что ты как оперный певец пытаешься петь, – к нам подошёл Брутцер. – Ты расслабься, получи удовольствие. Похулигань.

Я бросил на него раздосадованный взгляд, злясь и на себя, и на него. Он вёл себя уже, как хозяин здесь, распоряжался мною, будто я реально подневольный актёр.

– Ну все-все, – он поднял руки, словно отгораживаясь ладонями от моего недовольства. – Делай, что хочешь.

Отошёл в сторону, оперся спиной о другой рояль, не сводя взгляда с нас с Хартманом, сложил руки на груди.

– Георг, давайте я буду петь, по-своему, как мне хочется, а вы будете подыгрывать?

– Окей! – спокойно отозвался пианист.

И тогда я начал петь в стиле Синатры, глухо, сипло, как я себе представлял гангстера. И услышал именно тот аккомпанемент, который правильно следовал моим потугам. Спев ещё пару зонгов от имени Мэкхита, я уже начал успокаиваться.

Когда мы продолжили репетицию на сцене, к Георгу присоединилась ещё пара музыкантов: пожилой седой мужчина отлично играл на саксофоне, а немолодая полная женщина в просторном коричневом платье – на скрипке.

Где-то к середине первого акта я вдруг ощутил, как разнится игра моих подопечных от того, что я видел раньше. Они произносили реплики, двигались, словно всю жизнь играли на сцене. И мне казалось, что на их фоне я выгляжу жалко, по-дилетантски, словно в профессиональный театр забрёл какой-то бомж с улицы.

В перерыве я ушёл в гримёрку, которая совсем не походила на ту, что была у меня в театре Горького. Небольшая комната с трёхстворчатым трюмо, утыканным по краям ярко-горящими лампочками, простой стул. Я плюхнулся на него и мне захотелось запустить чем-нибудь в своё бездарное отражение.

– Олег, что с тобой? – за моей спиной появился Брутцер, и в его голосе звучала не злость или досада, а скорее жалость. – Почему ты такой скованный, зажатый? Ты же всегда просто фонтанировал импровизациями. Не восстановился? Ну отдохни. Перенесём прогон на завтра, на послезавтра.

– Эд, я не могу играть! – выпалил я своему отражению. – Ребята играют прекрасно, а я на их фоне профан, шут ряженный.

Брутцер отошёл к окну, широко улыбнулся и посмотрел на меня, как на маленького ребёнка, который лепечет какие-то глупости.

– Олег! Ты – национальный герой. Звезда постановки. Чтобы ты не сказал, как бы ты не сыграл, тебе будут внимать! Как Богу! Я серьёзно. Да поверь в себя, чёрт тебя дери!

Слова Брутцера не успокоили меня, не заставили в себя поверить. Подумал, что никогда больше не свяжусь с постановкой, с театром. Слишком много это забирает нервов, усилий, здоровья. И зачем? Ради чего?