Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Глава 2
Возвращение в детство и пушкинская Татьяна

– Ну что, Туман, готов посоревноваться со мной?

Около моего дома с ярко-красным мотоциклом – копией моего DRW RT 125, стоял высокий светловолосый парень в тельняшке, стильной холщовой куртке темно-синего цвета, наброшенной на плечи, и темных широких штанах.

– Валерка, мне надо к контрольной готовится, – миролюбиво сказал я, гонять сейчас на мотоцикле совсем не хотелось. – Давай лучше в воскресенье. И день свободный.

– Смотри, он уже струсил, – малец, что стоял за спиной Валерки, презрительно харкнул в сторону. – Зачем тебе готовиться? Ты и так все знаешь. Вон как нашего математика уделал.

За спиной моего соперника маячило, переминаясь с ноги на ногу, двое обормотов – один высокий, выше на голову меня, но худой, впалые щеки, лохматый. Второй наоборот – коротконогий коротышка, постриженный наголо, от чего голова его казалась мячом, который побывал в сильных переделках и обзавёлся кучей вмятин и шишек. Одет в куртку, перешитую из пальто. Кажется, первого звали Петькой по прозвищу Оглобля. А второго… Как же звали его? А, Тимофей Дубинин, естественно, по прозвищу Дубина.

Смотрели оба на меня с насмешливым презрением. Ощущали своё превосходство.

– Ладно, переоденусь и покатаемся.

– Смотри, не сбеги от нас по балкону, – ухмыльнулся коротышка. – Иначе завтра все узнают, какой ты трус.

Я молча вбежал в подъезд, вновь окунувшись в море запахов из старого дерева, ржавчины, вездесущей кошачьей мочи, отбросов, самосада и дешёвого пива. На звонок открыла мать, удивлённо взглянула:

– Сынок, ты что так трезвонишь? Давай переодевайся, будем сейчас обедать. Проголодался, зайчик?

– Мама, я спешу.

Постарался вежливо отстранить её, проскользнул мимо в нашу комнату. Сбросил школьный китель, штаны. Переоделся в старые спортивные, мягкие и удобные, клетчатую рубашку и куртку. Сбежал по лестницу вниз. И бросился к гаражу. Снял замок и растворил обе железные створки с лязгом. Вот он мой «конь», ждёт меня. Быстро долил бензин, проверил уровень масла.

Вывел мотоцикл наружу и поставил рядом с ярко-красным мотиком, который прозвали «макакой», по какой причине я не знал. Правда, Валерка так свою машину никогда не называл. И по башке мог настучать любому, кто обозвал бы его «жеребца» обидным прозвищем.

– Ну давай, – сказал я. – Где поедем? Предлагай.

– А вот, – Валерка вытащил из кармана куртки сложенный трубочкой лист ватмана. Развернул передо мной, и я увидел стилизованную схему улиц нашего города, проложенных на белом полотне чёткими чёрными линиями – брат Валерки учился в МАИ, делал отличные чертежи. В центре каждой улице красной тушью был прорисован маршрут. – Ну как? Согласен? Стартуем вместе. Кто придёт первым, тот победил.

– И чего победитель получит? – спокойно поинтересовался я.

– Если я приду первым, ты мне будешь домашку делать по всем предметам. Пока я школу не закончу. Согласен?

– Ну и лентяй ты, Валерка. Знаний это тебе не прибавит.

– А это тебе знания нужны. Ты ж у нас в универ собрался. А мы люди простые, щи лаптем хлебаем. Я в училище ремесленное пойду, меня там и без знаний всему научат.

– Хорошо, – согласился я. – А если я первым приду. Ты мне отдашь подзорную трубу, которую твой батяня с фронта привёз. Согласен?

– У, чего захотел. А труба тебе на что? – насмешливо протянул Валерка.

– Звезды буду наблюдать ночью.

– Астрономом решил стать? – он сплюнул. – Ну-ну. Ладно, согласен.

Валерка действительно хвастался этой штукой. Только скорее это был не монокуляр, а часть перископа с подводной лодки. А я хотел использовать линзы и зеркала для телескопа, который мастерил уже несколько месяцев.

– Ну, поехали! – сказал я модное словечко, которое в этом году услышал весь мир от первого человека, побывавшего в космосе.

Валерка пару раз дёрнул стартер, мотор взвыл трубным гласом – парень специально снимал глушитель, чтобы весь город слышал, как едет Он на своём шикарном «жеребце». И унёсся с места прочь. А я сделал вид, что мой мотоцикл не заводится. Под гогот прихлебателей Валерки.

Но потом все-таки вскочил в седло и понёсся по улице стрелой. Свернув на улицу, что вела к железнодорожной станции, я аккуратно нажал рычаг, который увеличивал мощность мотора раза в полтора, так что я мог развить скорость почти в сто километров.

И мгновенно догнал красную «макаку» Валерки, пролетел мимо, словно космический корабль. Выехал на проспект, промчался через мост над железнодорожными путями, где, стуча на стыках рельс, издавая громкий гудок, пронёсся экспресс. Вот уже спереди выросла высокая стела из блестящего металла на площади Победы.

Прижимаясь к седлу всем телом, я слился со своим «конём». Он нёс меня так, словно выросли крылья. Добравшись до завода, где работал отец, я развернулся и помчался обратно, обгоняя немногочисленные легковушки и пикапы, которые лишь обиженно гудели мне вслед клаксонами.

Вновь перемахнул через мост, доехал до Ленинградки, справа от которой расходилась пустыня с редко растущими деревцами. И вновь оказался под мостом.

Поворот и я въехал на нашу улицу, лихо развернувшись, затормозил прямо у подъезда, где росла развесистая ветла.

И только сейчас ощутил, как взмокла спина, руки.

Пацаны Валерки стояли в одиночестве. По грустному взгляду Дубины понял, что я победил. Оглобля смолил вонючую папиросу, сильно затягиваясь и выпуская вверх струйки дыма, которые расплывались в седое марево. На бледном обветренном лице с покрасневшим носом ничего не отражалось, никаких эмоций.

– Все, пацаны, – сказал я. – Передайте Валерке, чтобы трубу мне домой занёс. Я пошёл, жрать охота.

– Подожди, – Петька схватил меня за рукав, как-то жалостливо попросил: – Валерку дождёмся.

– Зачем мне время терять? Я пришёл первым. Всё.

– Ну, чего ты. Давай подождём. Может у него мотик сломался, – примирительно протянул коротышка.

– Если даже сломался, я все равно победил.

Но решил все-таки остаться. Оставив мотоцикл, прошёл за дом, сорвал пару яблок, обтёр курткой и вцепился в сочную сладкую мякоть зубами. Протянул Тимону второе:

– На, пожри, у нас тут сладкие яблоки. Вкусные.

Он вяло взял из моих рук янтарно-красный плод, обтирать не стал, сразу впился острыми мелким зубами, начал хрумкать.

Я сам начал волноваться, что Валерка не возвращается. Да, я ехал километров на десять-пятнадцать быстрее, чем может его мотик. Но для такой короткой дистанции выигрыш всего в пару минут.

И тут увидел парня из моего класса. Он стремительно бежал к нам, подпрыгивая. Остановившись рядом, задыхаясь, согнулся, уперев руки в колени, и выпалил:

– Там… Там Валерка… Разбился.

– Где?

– Около салона… Салона для новобрачных.

Я вскочил в седло, развернувшись, понёсся в сторону станции вновь, но не заезжая, промчался по мосту. И тут же остановился, увидев на противоположной стороне улицы толпу около магазина, карету скорой помощи ГАЗ-12Б (ЗИМ) бежевого цвета с фарой на крыше и надписью «Скорая помощь», и сине-красный ЗИМ милиции. У дерева валялся красный остов, в котором ещё угадывался мотоцикл.

Спрыгнув с седла, я бросился к толпе, и только увидел, как через багажник скорой грузят носилки, закрытые белой простыней.

– Чего тебе, пацан? – спросил милиционер в темно-синем кителе, галифе, заправленных в высокие сапоги и фуражке с гербом, схватив меня за рукав.

– Он жив? – выдохнул я.

– Будешь тут жив, если голову оторвало, – пробурчал какой-то мужик из толпы, обернувшись к нам.

Я замер, меня сотрясало крупной дрожью, ноги стали как ватные, подгибались, по спине, ногам потекли горячие струйки пота.

– Не пугайте мальчика, – с упрёком сказала немолодая женщина в юбке и пиджаке, явно перешитым из гимнастёрки, обернулась ко мне: – Жив, жив, твой приятель. Сильно ранен, но его сейчас в больницу отвезут.

Я хотел подойти ближе, проскользнуть сквозь людей, что собираются поглазеть на чужое несчастье, получить удовольствие, что случилось это не с ними, а с кем-то другим. Но даже не успел подойти к карете скорой помощи, как ко мне выскочил широкоплечий брюнет в тельняшке и куртке, перешитой из матросского бушлата.

Схватил меня за грудки и заорал:

– Убью тебя, гада! Это ты виноват, что Валера разбился! Ты! Ты! Убью! Задушу мерзавца! – орал он, а по плохо выбритым щекам катились слезы.

Я пытался вырваться, вцепился зубами в волосатую руку.

И проснулся. Сон медленно расползался лохмотьями, проступала реальность. Белый потолок, люстра-блюдо из матового стекла с цветными треугольниками. Я лежал на продавленном диване, ощущая каждой клеточкой тела вылезшие пружины, и по щекам катились слезы, заливаясь в уши.

Валерка не погиб, но стал инвалидом. Его отец пришёл к нам, принёс эту проклятую трубу перископа. Извинялся за грубость, и плакал, винил себя, что купил сыну мотоцикл. А я так и не смог использовать эту оптическую систему для создания телескопа. Собрал его из тех деталей, которые сумел найти, выменять, купить. И потом установил на крыше нашего двухэтажного дома, наблюдал за звёздами, планетами, созвездиями. Я начал мечтать о космосе, когда СССР запустил в 1957-м году первый искусственный спутник Земли. Это стало шоком для меня, прорывом в иной мир, манящий таинственным светом неизведанного. Тогда я понял, что могу связать свою жизнь только с изучением этого невероятно прекрасного мира – Вселенной. И полёт в космос Гагарина только укрепил меня в моих устремлениях. Вначале хотел стать космонавтом, но отец сказал, что для этого надо вначале освоить профессию военного лётчика, и лишь потом, может быть, меня возьмут в отряд космонавтов, но шанс полететь в космос невелик. Потом я хотел стать, как отец конструктором ракетных двигателей, но подумал, что у нас в семье есть уже один конструктор. И в какой-то момент меня осенило – буду астрофизиком! И звезды станут ближе, и Вселенная будет открывать свои тайны. Начал планомерно осуществлять свою идею, но, увы, ректор МГУ уничтожил, растоптал мою мечту, я остался лишь учителем астрономии. Но вот сейчас система вновь дала мне шанс.

Я присел на диване, потёр лицо руками. На часах – восемь. Я так составил расписание уроков, чтобы большая их часть начиналась ближе к обеду: наши сменщики могли провести занятия лишь после того, как они закончат их на основном месте работы.

Но пару минут я сидел, уставившись бездумно в одну точку – не отпускала мысль, сколько раз мои поступки, совершенно случайно, без какого-то умысла наносили вред людям? Что я мог с этим поделать? Если бы я вернулся в своё детство, мог ли спасти Валерку? Но как? Отказаться от гонки с ним? Но тогда он объявил бы меня трусом, а разбиться мог все равно.

Принял душ, и когда вышел в халате в кухню, жена уже приготовила роскошный завтрак, даже сварила целую миску вкуснейших пельменей, которые источали невероятный мясной аромат, выставила кофе, нарезку из колбаски и сыра. Когда сел за стол, в нос ударил невероятно сильный запах типографской краски. На стуле напротив заметил целую пачку газет. Взял один номер сверху, под ним оказался ещё один за то же число.

– Зачем столько макулатуры? – усмехнулся я. – Ты что решила талоны приобрести для подписки Дюма?

– Нет, – жена в золотистом махровом халатике, скрестив руки на груди, стояла у окна, загадочно улыбаясь. – Совсем по другой причине. Жаль, что ты вчера так поздно пришёл и не посмотрел программу «Время».

Я ненавидел эту программу, она вызывала тошнотворную скуку, и смотрел я только новости спорта и прогноз погоды.

– А что там такого интересного могли показать? – спросил, намазывая на кусочек хлеба сливочного масла.

– Там показывали награждение в Кремле и тебя показали. Вместе с Леонидом Ильичом.

Я едва не выронил бутерброд, который бы точно приземлился на пол маслом вниз. Уставился на жену, пытаясь понять, не шутит ли она.

– Меня одного?

– Нет, конечно. Показывали многих, но тебя крупным планом. Трудно не узнать. А сегодня вот.

Она развернула свежий номер «Правды» и ткнула пальцем в передовицу, где рассказывалось о награждении в Большом Кремлёвском дверце. И опять среди всех фотографий редактор выбрал мою, хотя немного с другим ракурсом, чем в «Вечёрке». Рядом со мной «дорогой Леонид Ильич» выглядел на удивление бодрым, улыбался, словно я поделился с ним своей молодостью.

– Утром соседка прибежала, показала газету: смотри, говорит, твой муж на первой странице в «Правде»! – объяснила Людка свою осведомлённость. – И я пошла в киоск и купила побольше. Раздам на работе.

– Киоскёрша небось обрадовалась, что выполнила за счёт тебя месячный план. И не придётся списывать всю эту макулатуру.

Жена на мой сарказм среагировала лишь снисходительной улыбкой. А я обдумывал, поехать на мотоцикле или на автобусе, но решил, что Людка зря устроила этот кипеж по поводу моего награждения, вряд ли кто-то вообще смотрит программу «Время», да и читают «Правду» все с последней страницы. И до первой никто не доходит.

После завтрака я переоделся в обычный костюм, только надел водолазку, а не рубашку и отправился на остановку. За ночь выросли огромные сугробы, я пробрался сквозь них, едва не переломав ноги, и весь проспект выглядел, будто сюда свезли снег со всего города. Салон был переполнен: унылая масса в почти одинаковых пальто, шубах, равнодушные, сонные лица. Я бросил пятак в кассу, открутив билет, стал разглядывать проплывающие мимо нагие деревья, скрытые белыми шапками, держась за поручень.

– Надо же, ему сам Брежнев награду вручил, а он в автобусе ездит.

Меня отвлёк мужской издевательский голос. Я повернул голову, и увидел здоровенного мужика, занявшего в автобусе места, которого бы хватило на троих. Его плохо выбритое красное лицо кривила ухмылка.

– Чо глядишь, ихтилихент? Никогда работягу не видел?

Я решил не вступать в дискуссию о том, кто мне чего вручал и какой я – интеллигент. Но мужик не унимался, испуская волны перегара, начал крыть меня последними словами, и словно вытягивал всю энергию. Дать в морду я не мог, мешали плотно сжимавшие меня пассажиры, поэтому пришлось выслушивать весь этот поток пьяной брани, который лился на меня, как помои из окон в средневековом городе.

– Я вот, пятнадцать лет на заводе отрубил. А мне никто награды не давал. Хоть вот такой, малюсенькой. А этот стоит красавец, а уж пролез к самому Брежневу.

Я понимал, что мужик завидует черной завистью, и пассажиры в автобусе для него аудитория, где он может выплеснуть все своё недовольство.

– Ну чо молчишь, интилихент гребанный? – не унимался амбал. – Язык в ж… спрятал? Испугался?

– Внимаю вашему красноречию, – ответил я снисходительно, посмотрев ему прямо в осоловевшие, налитые кровью глаза.

Это простые слова вызвали у мужика такой поток нецензурных слов, что в автобусе не выдержали.

– Мужчина, зачем вы матом ругаетесь? Здесь же дети! – проронила худощавая дама в серо-голубом поношенном пальто с рыжим воротником, из-под вязаной шапочки выбивались седые колечки волос.

– Не лезьте, мадам, в разговор, – буркнул мужик. – Я вот узнать хочу, почему таким вот хлыщам награды дают, а рабочего человека обижают.

– Слушай, ну так напиши в ЦК, спроси, почему мне дали орден, а не тебе. Я же не генеральный секретарь, не председатель Президиума Верховного совета. Простой учитель. Вот, в школу еду, на общественном транспорте. Как и ты.

На мой спокойный голос вдруг обернулись все, кто был рядом и заговорили хором:

«А это вам вчера Леонид Ильич орден вручал? А я-то думаю, почему лицо знакомо…» и все в том же духе. Стало невыносимо жарко, зачесалась спина, нос и я уже не знал, куда мне спрятаться от этого внимания. Представить не мог, что оказывается столько людей смотрело это проклятое награждение и запомнило меня.

И только то, что я увидел, как автобус подъезжает к остановке, спасло меня. Я протиснулся к двери, и выскочил с облегчением в морозный свежий воздух. Я глубоко вдохнул, выдохнул и уже собирался направиться по дорожке к школе, как услышал робкий голос:

– Простите, а вы не могли бы Леониду Ильичу сказать, чтобы у нас в городе дороги чистили зимой?

Обернулся, увидев старушку в длинном чёрном старомодном пальто, закутанную в серый пуховой платок. Она смотрела на меня с таким благоговейным восторгом, будто я – каким-то невероятно важным человеком, с партийного Олимпа.

– Не могу сказать. Я не знаком с генеральным секретарём. Просто меня наградили. Простите.

Подняв воротник, я быстрым шагом направился к школе, надеясь, что за мной никто не увяжется и не начнёт вываливать на меня свои просьбы.

Когда вошёл в школу, сразу услышал крики и стук мяча из физкультурного зала. Наш толстяк физрук на поминках тоже не пил спиртное, как и я. И это спасло его.

Техничка равнодушно взяла мой полушубок, отнесла на вешалку. Устроившись на стуле, взяла со стойки корзинку, где лежал огромный клубок синего лохматого мохера, начала вязать, стуча спицами. А я поднялся в учительскую. И тут обнаружил Татьяну, юную учительницу литературы. Она что-то усердно переписывали из открытой книги. Заметив меня, вскочила с места, словно ученица и пробормотала:

– Здравствуйте, Олег Николаевич, а я тут к урокам готовлюсь.

Залилась краской, смутилась, накрутила локон на палец, что вызвало у меня улыбку.

– Добрый день, Татьяна Дмитриевна. Садитесь, садитесь. Я вижу. Вы молодец.

Бросил взгляд на расписание уроков. Отметил с удовлетворением, наша секретарша расположила всё так, как я и хотел. И только мысль пронеслась, сколько же наша Анна Артёмовна тут сидела, перепечатывая Булгакова? До утра?

– Татьяна, а как называется ваша дипломная работа?

– «Исторические темы в творчестве А. С. Пушкина на уроках литературы в средней школе».

– Интересная тема. Пушкина любите?

– А вы нет?

– Честно говоря, не люблю, – я дошёл до стола завуча, повесил там свой пиджак. Присев за стол, открыл папку со списком дел. – Знаете, в школе отбили охоту читать любую классическую литературу. Хотя учился я отлично. С золотой медалью школу окончил. Но больше технические дисциплины уважал: физику, математику. А Пушкин… Не знаю, наверно, я упал в ваших глазах?

– Нет. Не упали. Просто… Это сложно объяснить. А вы вообще стихи не любите? Или только Пушкина?

– Не люблю стихи. Вернее, только в виде песен люблю.

Бесцеремонно резко прозвенел звонок, и девушка закрыла учебник. Подхватив сумку из светло-коричневой кожи, направилась к двери.

Я вскочил и оказался рядом:

– Татьяна, давайте я вас представлю нашим ученикам? Не возражаете? Все-таки девятый класс. Лоботрясы.

– Я умею за себя постоять, – ответила Татьяна, и в голосе её я услышал ту самую уверенность, которую совсем не ожидал от такой хрупкой девушки.

– Ничего. Ничего. Я вам верю. Просто это моя обязанность. Я же все-таки завуч.

Мы вместе поднялись на второй этаж, в класс, увешанный портретами классиков: Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Маяковского, Чехова. Над классной доской висели портреты Горького, Льва Толстого и Достоевского.

Когда мы вошли, все вскочили, выпрямились. Впились в меня взглядами. А я состроил самую серьёзную мину:

– Вот, эта наша новая учительница литературы, Татьяна Дмитриевна. Любить не обязательно, но уважать – да. Садитесь. А если кто-то не послушается, того выпорю, – шутливо погрозил кулаком.

Все грохнули смехом, уселись за парты с улыбками, а я взглянул на Татьяну:

– Начинайте, я у вас тут немного посижу. Не возражаете?

Прошёл на последний ряд, присел за парту. Но теперь девушка совсем не конфузилась. Повесила сумку на стул и сразу стала читать стихи:

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь,

Так воспитаньем, слава богу,

У нас немудрено блеснуть.

«Евгений Онегин» всегда навевал у меня невыносимую скуку, но то, как девушка читала эти стихи из поэмы Пушкина, почему-то увлекло меня, она вкладывала в каждое слово смысл, которого раньше я не замечал. Её медовый, с отличной дикцией голос, ласкающий слух, сексуальный, от чего щекотало и холодило в горле, заставлял не слушать, а внимать каждому слову.

Она не стала рассказывать про «лишнего человека» Онегина, проводить какие-то аналогии, наоборот начала рисовать портрет эпохи, с таким знанием дела, словно сама жила рядом с Пушкиным. Рассказывала о балах, о моде для женщин и мужчин. И на миг показалось, что я перенёсся куда-то в старинную усадьбу. Сижу на стуле, обитым сафьяном, среди гостей – мужчин в сюртуках и фраках, женщин в белых, розовых платьях с глубоким декольте, а перед нами юная дева в лёгком платье, стянутом под высокой грудью поясом – оно напоминало античную тунику, читает чудесные стихи.

Я так заслушался, что, бросив взгляд на часы, понял, что уже сильно опоздал на свой урок. Но уходить совсем не хотелось. Жаждал узнать, что ещё нового сможет рассказать эта юная девушка.

Когда она вытащила из сумки небольшую картину и отвернулась к доске, чтобы повесить ее, я все-таки встал, подошёл к ней. Она обернулась с каким-то испугом.

– Татьяна Дмитриевна, к сожалению, мне самому надо на урок. Жаль покидать. Вы так интересно рассказываете. Прошу продолжайте.

Сжал ее руку в своих, быстро прижал к губам, вызвав у неё прилив смущения, она зарделась, как маков цвет. И направился к двери. Чуть постоял рядом, слушая её голос, который не отпускал. Но потом все-таки, встряхнув головой, отгоняя видение хрупкой девушки, которая словно перенесла меня в эпоху XIX века, направился к кабинету физики.

Но дойти до класса не успел. Мне навстречу, едва не сбив меня с ног, бежал пацан, растрёпанный, со свисающим набок красным галстуком. Я успел перехватить его, взглянув в его выпученные глаза, поинтересовался:

– Ты чего такой взъерошенный?

– Олег Николаевич! Данька повесился! В туалете!

Я замер, ноги будто примёрзли к полу, настолько это звучало чудовищно.

– Какой Данька? – машинально переспросил я.

– Данька Ефимов. Из шестого «Б»!

И тут перед глазами пронеслись картинки: переполненное пассажирами нутро электрички и пацан, шарящий по карманам пассажиров. Даня Ефимов, которого поймал на краже и отвёз в школу. Это было… Да. В тот самый день, когда хоронили Витольдовну. Я потребовал, чтобы он родителей в школу привёл. Но тут прощание с Витольдовной, выстрел на кладбище, поминки, Ольга, Егор, которому возил лекарства, награждение, банкет. Все смешалось, и я совершенно забыл о парне.

Отпустив мальца, я бросился в туалет.