Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Глава 10
Расследование: карты и шахматы

Я перехватил руку Генки, перекрутил запястье и нож выпал с тихим стуком. А парень как-то сразу обмяк, ослаб и я едва успел его подхватить под мышки, усадить на стул. Похлопал по щекам, несколько раз произнёс его имя. И Генка, наконец, пришёл в себя, пробормотал:

– Что случилось?

– А ты ничего не помнишь?

Он помахал головой, затравленно огляделся, понурился. А я с досадой подумал, что теперь Генка – бомба замедленного действия. Что-то заставляет его терять контроль над собой и становится марионеткой в чьих-то руках. Но кто и как им руководит? Я перебирал в памяти все возможности манипуляции сознанием. Первое, это конечно, триггер-фраза, как в «Биошок» – «Wouldyou kindly» и человек выполняет все, что ему скажут. Второе, какой-то предмет, который вводит в транс, как в фильме «Кандидат от Манчжурии» с Синатрой. Что ещё? Какой-то определенный звук, свист, стук. Не зная, как все это действует, любой из нас может сподвигнуть парня на какой-то чудовищный поступок – он может попытаться убить кого-нибудь, или себя.

И что делать теперь? Запереть парня в купе, потом в гостиничном номере? И держать его там, как в тюремной камере? Я не психолог, не психиатр, не знаю, как вывести пацана из этого состояния.

Жанна и Аня, что сидели за столом с Генкой, испуганно поглядывали то на меня, то на своего соседа, видно, опасаясь, что он выкинет ещё какой-нибудь финт.

– Девушки, не сможете воспроизвести, что вы тут делали перед тем, как Генка вскочил? Может карты доставали?

– Нет, нет, – замотали головой обе так демонстративно, что стало очевидно, что врут. – Вы же у нас все забрали.

– Жанна, Аня, я не буду вас ругать, если вы мне скажите, что вы их доставали. Обещаю.

– Ну, – робко начала Аня. – Я предложила Генке погадать.

– И какие карты ты ему показывала? Только мне покажи, не всем. Я же сказал, что ругаться не буду.

Аня, ударившись в краску, смущённо полезла куда-то вниз, вытащила колоду.

– Это не игральные карты, Олег Николаевич, – начала торопливо объяснять, подавая мне ещё тёплую пачку. – Это…

Я и сам увидел, что это карты Таро. Нарисованные от руки, но очень детально и красиво. Ламинированные в плёнку, видно, с помощью утюга.

– Вы у цыган купили или твой брат рисовал? – поинтересовался я, перебирая картонные прямоугольники.

Брат Ани, Аркадий, из десятого класса рисовал великолепно. Правда, лучше всего ему удавались карикатуры. Но он же вычертил и раскрасил все декорации к спектаклю по эскизам, которые представила Аня.

– Нет-нет, Олег Николаевич, это Аркаша рисовал, – горячо возразила Аня. – Я его попросила, так просто развлечение.

– Извините, Олег Николаевич, мы не хотели, – пробормотала Жанна.

– Да не переживайте вы так, девочки. Не собираюсь я вас ругать, наказывать. Хочу понять, что повлияло на Гену.

При этих словах парень встрепенулся, бросил на меня взгляд. А я похлопал его по плечу:

– Генка, ты давай, доешь свой обед. И иди в купе, отдохни. А мы тут сами разберёмся.

Парень развернулся к столу, взял осторожно вилку, словно боялся, что она оживёт. Наколов кусочек мяса, отправил в рот, стал медленно жевать, двигая челюстями.

– Так, я пока забираю с собой эту колоду, – сказал я. – Потом поговорим, что конкретно вы показали Генке. Хорошо?

Девочки синхронно кивнули, но по их лицам я видел, как они расстроены. И решил их немного ободрить:

– Не собираюсь я у вас эти карты отнимать. Верну, как только закончится обед. Хорошо?

Я ушёл за наш столик с Брутцером. Он смерил меня напряженным взглядом, и глухо спросил:

– И что это с ним такое?

– Не знаю точно, Эдуард, ощущение, что цыгане загипнотизировали.

– Не понял, при чем тут цыгане. Их же тут нет?

– Понимаешь, в чем дело, – я залпом допил уже пиво, положил в рот кусочек мяса. – Знакома тебе такая штука, как управлением сознанием с помощью какого-то предмета или фразы?

– Ну знакома. По фильмам. И читал что-то. Но в реальности такого не знаю. Ты подозреваешь, что парня околдовали? И зачем?

– Пока не могу сказать.

Хотя я подозревал, что этот гипноз направлен, чтобы убить меня. Но зачем так мудрить?

После обеда я вернулся в своё купе, прилёг на полку, рассматривая карты, которые взял у девочек. Задумался, и даже не заметил, как поезд медленно начал сбавлять ход, и остановился.

– Тересполь, – в мои мысли ворвался голос Брутцера. – Паспортный контроль у братьев поляков.

«Братьев», да уж, какие тут братья? Все помнят. И польскую войну 1920-х, и как наша армия не помогла Армии Крайовой во время Второй мировой. И восстание в Познане 1956-м. И до охлаждения отношения в 1980-м можно сказать рукой подать.

Почему-то в памяти всплыли сцены из польского фильма «Ва-Банк 2», где Квинто с друзьями устроили липовую проверку на границе сбежавшему Крамеру и его подручному. И внутренне передёрнулся.

Проводник с лязгом открыл дверь вагона, вошёл широкоплечий мужчина в форме, больше похожую на военную – зимняя куртка защитного цвета, перепоясанная широким ремнём, брюки такого же цвета, заправленные в высокие светло-коричневые ботинки, и фуражка, так сильно напомнившая министра национальной обороны и затем главы всей страны – Войцеха Ярузельского. С пышными усами и весёлыми карими глазами.

Я вытащил на столик все наши документы, и принялся ждать. Поляк открыл дверь, увидев нас с Брутцером, широко улыбнулся и сказал по-русски почти без акцента:

– Здравствуйте, панове!

На удивление проверка паспортов оказалась совершенно беспроблемным и даже лёгким делом. Поляк как-то даже без особого интереса просмотрел наши документы, свидетельства о рождения ребят, которым не исполнилось ещё шестнадцати.

С такой же доброжелательной улыбкой отдал мне все бумаги и откозырял:

– Все в порядке, панове! Добро пожаловать в Польшу!

Когда он ушёл, Брутцер как-то странно взглянул на меня и поинтересовался:

– Ты чего так напрягся? Нормальные мужики эти поляки. Всегда здесь без проблем проверка. А на тебе прям лица нет. Будто золотой песок в ботинках везёшь. Или у тебя какие-то счёты с поляками?

– Да нет. Никаких счетов. Просто… – объяснять мне не хотелось. – Ладно, отойду я, проверю как дела у ребят.

Сдвинув дверь, я вышел в коридор. Бросил взгляд на шастающих по перрону польских пограничников. За их спинами вырастал вокзал – двухэтажное здание в стиле советского конструктивизма. В современное время его перестроят, будет выглядеть вполне современным в стекле и бетоне. А сейчас просто два этажа, смахивающих на длинные плоские ящики – верхний выступал вперёд, нависал над нижним, вход в который украшал ряд столбов, выкрашенных черной краской.

Когда прошёл к купе с Аней и Жанной, услышал, как девушки увлечённо болтают, смеются, несмотря на разницу в возрасте, явно подружились. Но тут же замолкли, когда я после стука сдвинул дверь, взгляды скрестились на меня. Повисла напряженная тишина, но я решил разрядить наэлектризованную атмосферу.

– Ну как вы тут живете? Все нормально? – спросил я улыбкой, присел на полку рядом с Аней. – Я возвращаю вам ваши карты.

Выложил на столик колоду.

– Олег Николаевич, вам погадать? – губы Ани растянулись в слабой улыбке, а в глубине глаз все равно бился страх.

– Нет, я не верю в это, Аня. А без веры какой смысл? Знаете, я все-таки решил вас расспросить, когда вы Генке гадали, сможете вспомнить, какие карты перед ним выкладывали. Или хотя бы последние? Помните?

– Ну… – замялась Жанна. – Мы делали расклад.

– А это что такое?

Обе девушки посмотрели на меня с удивлением, Аня даже чуть улыбнулась, но тут же стала серьёзной.

– Мы раскладываем карты в определённом порядке. Затем трактуем их значение и сочетание. Вот, например, кельтский крест.

Аня перемешала стопку карта и быстро выложила несколько карт на столике. Слева крестом, сбоку – в ряд, сверху вниз.

– Первая карта – положение в настоящем, вторая карта – проблемы, третья карта – недавнее прошлое…

– Все это хорошо, Аня, – перебил я ее, не в силах наблюдать за всей этой чертовщиной. – А какие конкретно карты вы выложили?

– Олег Николаевич, карты разные выпадают, – объяснила Аня таким тоном, словно объясняла маленькому ребёнку.

– То есть вы не можете сказать, какие конкретно вы Генке показали? А зачем вы вообще это делали? Он вас попросил?

Девушки переглянулись, Жанна смутилась даже, прикусила губу. Потом все-таки объяснила:

– Гена сам попросил, когда карты эти увидел. На любовь погадать. Есть у него шанс завоевать девушку или нет.

– Да? И какую девушку?

– Олег Николаевич, – у Ани от удивления даже рот открылся. – Ну как же вы не знаете, что Гена влюблён в Ксюшу?

«Генка влюблен в Ксению, как и Звонарёв?», – промелькнула у меня мысль. А что, если не Звонарев, а Генка охотится за красотками, которые похожи на Добровольскую? Чёрт возьми, этого ещё не хватало. Но тут я вспомнил ту историю, после горкома, когда я дал по физиономию напавшему на девушку-милиционера, которая была приманкой. У парня должны были следы остаться на лице. Но у Генки я этого не замечал.

– Ну хорошо, девушки. То есть вы могли любые карты выложить? Я правильно понимаю? – они обе синхронно кивнули. – А сколько карт в колоде?

– 78. Старшие арканы – 22, остальные – младшие. Четыре масти: жезлы, кубки, мечи, пентакли.

Я непроизвольно присвистнул, представить себе не мог, как тут все сложно. Значит, любая карта могла служить триггером, или несколько карт. Хотя… Может быть, я зря вообще привязался к этим картам. Что-то покоя не даёт «Кандидат от Манчжурии» с Синатрой, где корейцы обработали захваченного в плен парня так, что он мог выполнять любые действия, если показать ему определённую карту. А персонаж Синатры смог раскодировать этого человека.

– Ладно, я понял. Не переживайте, карты я у вас не отниму. Только Генке больше их не показывайте. Но может быть, они мне самому понадобятся…

– А давайте мы вам, Олег Николаевич, погадаем, – выпалила Жанна.

– Не надо, Жанна, – оборвал я ее, вставая. – Отдыхайте. Спасибо за объяснение.

Я вышел в коридор, положив руки на поручень, стал расслаблено наблюдать за проносящимся мимо заснеженными лесами, местными железнодорожными станциями, домами из камня или дерева, выкрашенными в белый цвет, под двухскатными черепичными крышами. На самом деле, я к полякам относился хорошо. И фильмы их мне нравились, особенно «Ва-банк», и музыкой Шопена наслаждался. Правда, Анну Герман не любил. Но не потому, что она полячка, а потому что ее заунывные песни вгоняли в тоску. А вот Эдиту Пьеху обожал: неповторимый тембр, глубокое контральто, едва уловимый акцент, который придавал ее исполнению иноземный шарм.

Когда вернулся в наше купе, увидел, что Брутцер, прикрывшись журналом, дрыхнет. И я сам улёгся на полку. Нас по-прежнему кидало из стороны в сторону, потрясывало над плохо пригнанных стыками рельс. Но мне это перестало мешать. Я тоже задремал, и мне приснилась песня гадалки из телефильма Юнгвальда-Хилькевича «Ах, водевиль, водевиль». В пёстрых одеждах, с длинными волнистыми иссиня-чёрными волосами красивые стройные девушки пели:

 
Ежедневно меняется мода,
Но покуда стоит белый свет,
У цыганки со старой колодой
Хоть один да найдётся клиент.
 

https://yandex.ru/video/preview/5875294470456943729

И каждая бросала передо мной какую-то карту из тех, что я увидел у Жанны и Ани. Разноцветные картонки складывались в высокий домик, разлетались словно птицы, и вновь выкладывались в странные, причудливые цепочки, то в виде креста, то в виде пирамиды. Лица певиц то мутнели, то проявлялись, и, кажется, я узнавал в них то Ксению, то ее мать Ольгу, то Эльзу. И тут на передний план вышла моя Марина, и душу залило тёплой волной нежности, и мне захотелось выскочить на эту арену, схватить ее в охапку, прижать к себе.

С лязгом отошла дверь купе, заставил вздрогнуть резкий окрик:

– Туманов! С вещами на выход!

Я аж подскочил на полке, уставился в изумлении на стоявшего в проёме седого КГБ-шника. С широкой ухмылкой на физиономии. По которой мне жутко хотелось треснуть. Руки подрагивали, и ног не ощущал.

Брутцер тоже проснулся, медленно присел на полке, почесал голую грудь с редкими курчавыми завитками, и мутным сонным взглядом посмотрел на мужчину.

– Давай в шахматишки перекинемся, – предложил тот. – Мишаня сказал, что у тебя первый разряд? А я – Григорий Иванович Селиванов, – он протянул мне руку лопатой, и я заметил, что у него на правой руке нет фаланги безымянного пальца, на конце черный резиновый колпачок. – Кандидат в мастера спорта по шахматам, – добавил с нескрываемой гордостью.

Я бросил взгляд на часы и понял, что спал я довольно долго, время уже к ужину.

– Мне в вагон-ресторан надо, – сказал я спокойно. – Ужин ребятам организовать.

– Ну давай, давай, – миролюбиво согласился КГБ-шник. – Потом к нам в купе приходи сыгранём, – он хлопнул в ладоши, потёр, словно речь шла о хорошей попойке, а не партии в шахматы. – И свою эту малипуську не бери. У нас своя доска имеется. Чемпионская.

Он развернулся и ушёл. А я поймал снисходительный взгляд Брутцера, мол, испугал он тебя.

В вагоне-ресторане меня вновь приняли очень любезно. Правда, за стойкой уже обнаружилась другая раздатчица. Молодая девушка с толстой косой цвета спелой пшеницы, обёрнутой вокруг головы, как короной, глаза с поволокой, прозрачные, как голубые топазы, выпуклые округлые скулы, маленький ротик, аккуратный прямой носик. Красотка. Взяв мои талоны, выложила меню, теперь уже с названиями, напечатанными по-немецки, с русским переводом. Vorspeisen (закуски), Suppen (супы), Hauptgerichte (основные блюда), Beilagen (гарниры), Desserts/Nachspeisen (десерты), Getränke (напитки). И я заказал айсбайн – свинную рульку с жареной корочкой, с брусничным соусом. Гарнир – гречневую кашу.

– А себе я могу заказать вот это? – поинтересовался я. – Грюнколь (тушёная капуста с колбасками и кудрявой капустой).

Я обожал это немецкое блюдо, но, разумеется, в этом времени ещё ни разу не смог попробовать.

– Конечно, – девушка очень любезно улыбнулась, аж на душе стало теплее. – Что будете заказывать из напитков?

– Мне кофе, если можно. Ребятам – компот и чай. Из десертов вот это, я ткнул в название, которое мне было очень знакомо. – Pfelstrudel (яблочный штрудель с ванильным соусом).

– Можем подать вам пиво.

– Нет, спасибо.

Подумал, что пусть Брутцер заказывает. Он разбирается, а я закажу какую-нибудь фигню.

Возвращался я в наш вагон уже заметно повеселевшим, мурлыча под нос песенку «Ежедневно меняется мода», и встреча с чекистами перестала казаться мрачной и опасной.

В купе чекистов было накурено так, что едва я вошёл, как тут же задохнулся в надсадном кашле. Григорий Иванович сидел с настоящей закруткой с махоркой. Я ощутил это по тяжёлому, землистому вкусу, вообще мало похожему на табачный.

– Извини, Туманов, – сказал он. – Привык, понимаешь, в войну такое курить.

Затушил толстую самокрутку в стеклянной пепельнице и взял с полки рядом с собой деревянную, лакированную складную шахматную доску.

– Ну пойдём в моё купе, а здесь проветрим.

Купе главного чекиста оказалось таким же двухместным, как у нас с Брутцером, но явно Григорий Иванович обитал тут в одиночестве. В углу на крючке висел двубортный полевой китель защитного цвета с множеством наградных планок, из которых я смог опознать медали и за взятие Вены, Берлина. Погоны с двумя просветами и двумя большими звёздочками. Я ошибся, главный чекист оказался подполковником.

– Ну давай, садись, – он раскрыл доску, выложил аккуратно изящные выточенные из дерева и покрытые лаком фигуры. – Как моему гостю, даю тебе фору – будешь белыми играть.

– Хорошо, – спорить с главным чекистом я не стал.

Мы быстро обменились пешками, слонами. Селиванов действительно играл отлично, но слишком самонадеянно. Видно, сразу решил, что я против него – младенец. Когда начал вырисовываться эндшпиль Карпов-Спасский, я пожертвовал ладьёй:

– Ладья, Д2-Д8.

– Зря, Туманов, зря. Слон Е7-Д8. Съел твою ладью, – он демонстративно снял фигуру с доски, повертел в руках. – Переходить не хочешь?

– Нет. У меня ещё одна есть. Мне хватит. Ладья F1-D1.

– Не выпендривайся, лучше сдавайся, Туманов. Конь А6-B8. Никуда ты не пройдёшь.

– Слон Е3-С5.

– Ладья F8-H8. Ну что взял ты меня?

– Ладья D1-D8.

– Ну ты подставился, Туманов. Съел твою ладью нафиг. H8-D8.

Селиванов так и не понял, что я загоняю его в ловушку. Он видел лишь на один ход вперёд.

– Слон С5-Е7.

– Да ладно, Туманов. Я же уйти могу. Король G7-H7.

– Ферзь E6-F7. Съел пешку.

– А я сюда, – совсем не уверенно сказал чекист, уже осознавая, что проиграл. – Король H7-H8.

– Слон Е7-F6. Шах и мат.

Чекист замер, потом расслабленно откинулся на стенку купе, сглотнул, так что кадык на худой морщинистой шее подскочил и опустился. И вновь наклонился над доской.

– И что это? – поинтересовался он, подняв на меня взгляд своих пронзительных темных глаз, от которых стало не по себе, аж ледяная змейка скользнула вдоль позвоночника.

– Эндшпиль Карпов– Спасский. Карпов выиграл. 74-й год.

– Ну ты значит меня, как Карпов уделал? Ну маладца.

Я заметил, что он расстроен. Вытащил из сетки на стенке купе плоскую флягу, открутив крышечку, сделал пару глотков, распространив приятный запах хорошего коньяка.

– Ладно, теперь я – белыми.

Он быстро расставил фигуры с мягким стуком на доске и выставил белую пешку:

– Пешка E2-E4

– Пешка С7-С5.

Теперь Селиванов задумывался дольше, иногда я даже хотел ему намекнуть, чтобы он поторапливался. Шахматных часов у нас, разумеется, не было, но у меня уже въелась в мозги структура любой партии. Чтобы на каждый ход уходило времени не больше, чем нужно.

Наконец, у нас обоих остались только пешки, по одному слону, и ферзи. Но белые явно были в невыгодном положении, хоть Селиванов и сгрудил их в одном месте, а мои черные оказались разбросанными. Но я уже видел нечто похожее на эндшпиль Фишер-Спасский. И мы разыграли игру в кошки-мышки с ферзями.

– Ферзь С3-Е3, – сказал он. – Сожру сейчас твоего ферзя-то. Уходи.

– Ухожу. Ферзь Е4-С2.

– А я опять к тебе. Жить без твоего ферзя не могу, – ухмыльнулся Селиванов. – Ферзь Е3-D2.

– А я опять уйду, – сказал я, переставляя своего ферзя. – Ферзь С2-B3.

– А я сюда ферзём. D2-D4.

– А мы вот сюда офицером. Слон F5-D3. Шах.

– Шах? А мы сюда… – он взял с доски короля, но так и замер, понимая, что это не шах, а уже мат. И уложил фигуру на бок. – Сдался. Положил ты меня на обе лопатки. Врёшь, что первый разряд. У тебя повыше моего.

Он откинулся на стенку купе и посмотрел на меня так пронзительно, словно рентгеном прошёлся, аж пробило жаром.

– С такими способностями и всего только учитель в школе.

– Я пока завуч. Хотя с новым директором вряд ли останусь.

– Да, Степан Артемыч – мужик сурьезный. Всю войну прошёл. Член партии с 1945-го года! Это тебе не хухры-мухры.

– С 45-го? Так ему все двадцать-два было.

– Ну и что? В войну, знаешь, быстро в партию вступали.

– Что же он за тридцать три года партийной карьеры не сделал? С таким багажом?

– Директор – тоже неплохо.

– Провинциальной школы-то? – я усмехнулся недоверчиво.

– Ладно. Шут с ним. Ты мне лучше вот, что скажи. Что у тебя там с этим парнем, Генкой Бессоновым случилось?

Наконец-то чекист решился на допрос, ради которого видно и привёл меня в своё купе.

– Ничего.

– Да ладно, ничего. Он же на тебя с ножом бросился.

– Пошутил. Сценку разыграл.

– Слушай, Туманов, – Селиванов зло сжал челюсти, наклонился ко мне. – Ты мне мозги не пудри. Быстро всю вашу весёлую компашку сниму с поезда. И обратно домой отправлю. Могу и пешком.

– У меня ощущение, что парня кто-то закодировал. Он теряет контроль над собой из-за какой фразы или ещё чего-нибудь.

Про карты Таро я рассказывать не решился. Знал, что в это время вся эта чертовщина была под запретом, хотя люди все равно распространяли через самиздат гороскопы, книжки по астрологии. Моя мать очень это любила. В постсоветское время купила столько книг, аж наша несчастная болгарская стенка перекосилась от их тяжести. Одних колод карт Таро у нее было штук тридцать.

– И раньше такое было?

– Нет. Обычный парень. Звёзд с неба не хватал. Учился так себе. Но хороший голос, поёт, играет на гитаре. Память слабовата.

– Ясно. Надо его домой отправить.

– Парень хотел Берлин увидеть. Жалко.

– Жалко у пчёлки в заднице, – ледяным тоном отчеканил Селиванов. – Парень может натворить, что угодно в Берлине. А за это у всех головы полетят. Понял, Туманов? Приедем в Берлин, я этим займусь. И имей в виду, я у тебя обязательно отыграюсь! – он растянул губы в улыбке и похлопал меня по плечу. – Не тушуйся, я тебя не съём. Ты у нас на особом счету. Неприкасаемый, – хитро сощурился, возле глаз лучисто разошлись морщинки.