Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

– Ребята, я не цербер вам. Вы люди взрослые. Но, пожалуйста, пощадите меня, пожалуйста. Я ведь не услежу за вами всеми.

– Олег Николаевич, да мы не на деньги играли, – вырвалось у Ромки.

Он тут же отвернулся, опустив глаза, ударился в краску, Аркаша толкнул его в бок,

Я не стал узнавать, где Гена и Вадик, которые должны были быть тоже в этом купе. Лишь задвинул створку, ощутив себя строгим пионервожатым, который бессилен что-либо сделать с этой бандой.

Добравшись до туалета, сразу ощутил горький, землистого вкуса табачный дым. В горле запершило, я закашлялся. Генка и Вадик курили в тамбуре что-то мерзкое и дешёвое. Заметив меня через стекло, мгновенно выбросили окурки, и когда я отодвинул дверь, на мне скрестилось две пары совершенно невинных глаз.

– Выпорю, – сказал я строго. – Твоя мама, Нина Максимовна, очень просила меня последить за тобой, Гена.

Генка сразу понурился, пробормотал глухо:

– Не рассказывайте маме, пожалуйста, Олег Николаевич.

– Все. Ещё раз увижу с сигаретами, больше со мной никуда не поедете. Понятно? Давайте, дуйте обратно на свои места.

Когда пацаны исчезли за дверью, я отодвину створку туалета, вошёл. Сразу уперевшись в своё отражение: усталое лицо с печальными глазами старика. Всем хороша молодость, когда не нужно нести ни за кого ответственности. Не нужно наводить порядок, думать одновременно о дюжине подростков, которые могут натворить, что угодно.

Глава 8
Западные ворота

Я прошёл по коридору, в первую очередь вытащил из купе Воронина и заставил его перейти к ребятам, девчонок вернул к Ксении. Отобрал у Генки красную пачку сигарет «Прима», у игроков забрал карты. «Приму» я выкинул в туалет, а карты оставил. Выбросить рука не поднялась, все-таки кто-то покупал их. Да использовать их можно было по-разному, гадать, или раскладывать пасьянсы. Сам баловался этим на компьютере.

Вернувшись в купе, застал Брутцера уже спящим. Он переоделся в темно-оранжевый видавший виды халат, закрылся одеялом и с удовольствием похрапывал. Я же, когда лёг на диванчик, понял, что единственным достоинством этого места был мягкий плюш, сам диван оказался очень узким, спать здесь одно мучение. Но бросив карты на стол, я все-таки прилёг, и под ритмичный стук колёс задремал. Тёмная хмарь надвинулась на меня, заполонила мысли, хотя рядом крутились другие – о новом директоре, о нашей новой смене, и о тех учителях, что остались в больнице. Потом пронеслись мысли об Егоре, перед отъездом я звонил в больницу, меня обнадёжили, что есть улучшения. Что возможно, парень сможет прийти в себя. Не очень я поверил в эти слова, но это лучше, чем ничего.

Вспомнил о Марине, и сердце сжалось тоской, словно не видел её целую вечность. Проклятое время – не мог я просто так позвонить ей, услышать её голос. И в таком сумбуре пребывал я довольно долго.

И тут поезд вздрогнул, затормозил и встал. Я мгновенно проснулся от лязга открывшейся двери в вагон, топота ног, странной гортанной речи. Может быть, мы приехали уже к Бресту? Но что-то слишком быстро. Я взял со столика часы, попытался рассмотреть под неярким ночным светом, который час. Но, увы, перед глазами все расплывалось, мутилось. И это даже напугало меня. Я быстро натянул брюки и выскочил в коридор.

Навстречу мне вышагивал офицер, чья форма поразила меня – точь-в-точь из фильмов о Великой Отечественной. Но только это был не офицер Красной армии, а Вермахта. Каменно-серый мундир с серебристыми пуговицами, серо-синие бриджи, высокие чёрные сапоги, коричневая портупея, высокая фуражка с темно-зелёным околышем, выпуклый серебристый шнур на тулье. За ним шло ещё двое в такой же форме. Конечно, пограничники могли носить и такую, я ездил в поездах за границу в современное время. А как они одевались в 1970е просто не знал.

Но когда они подошли ближе, ноги у меня будто примёрзли к полу, я застыл. Над нагрудным карманом с острыми углами у них были вышиты алюминиевой нитью орлы, как у гитлеровцев. И такие же орлы на фуражках. Что за маскарад? Театрализованное представление?

– Всем выйти из купе! – скомандовал первый офицер на ломанном русском языке. – Schneller! Schneller!

Шедшие за ним солдаты, начали громко стучать в двери, открывать рывком те, которые были не заперты. Вытаскивать наружу ребят.

– Вы что делаете⁈ – не выдержал я. – Вы кто вообще?

Офицер сделал стремительный шаг ко мне, оказавшись рядом, врезал со всей силы. Скулу пронзила острая боль, в голове помутилось, подкосились ноги. И я уже едва ощущал, как кто-то, подхватив меня под мышки, потащил по коридору. И вытолкнул на платформу, рядом с которой стоял наш поезд. В последнее мгновение я сумел сконцентрировался и приземлился на шершавую поверхность на руки, ободрал ладони. Перекувырнувшись, тут же вскочил. Здесь уже стояли так же одетые в нацистскую форму солдаты, по большей части с карабинами со светло-коричневым прикладами, и только у нескольких был перекинут на грудь автомат – штурмовая винтовка StG 44.

Небо посветлело, блекло-сиреневые облака снизу уже окрасились в алый цвет. Задувал пронзительный ветер, и я мгновенно продрог. Нет, я точно сплю. Это сон. Я вцепился в ладони ногтями, но вновь пронзила боль. Может быть, моё сознание переместилось куда-то в другое место – во Вторую мировую?

Моих подопечных – сонных ребят и девушек вывели на платформу. Они дрожали от холода и страха, поглядывали на меня, но молчали. У кого-то я уже заметил расплывающиеся синяки – видно, сопротивлялись. Но почему-то я не увидел Воронина и Брутцера. Будто в этой реальности их не существовало.

Офицер прошёлся мимо нас, высоко поднимая длинные ноги в черных, отлично вычищенных сапогах, постукивая по ним длинным серебристым стеком. И шаги нациста отдавались гулким эхом.

Вернувшись в центр, встал перед колонной, и отчеканил на ломанном русском, чуть грассируя:

– Вы есть нарушители! И будете расстреляны!

Чёрт возьми, если это не сон, то что? Почему-то вспомнился фильм «Идентификация», когда сознание одного маньяка расщепилось на десяток людей. И что моё сознание – вот эти все нацисты? Почему⁈

И тут из толпы ребят отделился парень, в котором я узнал Генку Бессонова. Оттолкнув солдата, он кинулся бежать по платформе к мутно-темнеющему в тумане арочному металлическому мосту и одноэтажному зданию с серой двухскатной крышей. И мне оставалось только скрипеть зубами, когда я увидел, как несколько солдат синхронно перехватили свои винтовки. Присев на одно колено, выпустили очередь. Генка, пронизанный десятком пуль, замер, раскрыв руки, как крылья, пошатнутся и упал навзничь.

– Сволочи! Мерзавцы! Свиньи! – услышал я женский отчаянный крик.

В истерике билась Ксения, Жанна пыталась успокоить её, сдержать. А я беспомощный, безоружный, смотрел и ждал, когда весь этот ужас закончится. Может быть, Комиссарам времени надоело ждать, когда альтернативная реальность уничтожит меня, решили убить таким способом? Но зачем они прихватили в этот кошмар моих ребят? Для чего? Меня начало трясти противной дрожью. И уже не от холода или страха, а от омерзения. Слезы жгли глаза, оставляя на щеках горячие дорожки.

Офицер издал какой-то гортанный звук, что-то приказал, но из всей фразы сумел разобрать только одно слово «Schaufeln» – лопаты. И сразу понял, зачем это им понадобилось. От колонны отделилось двое солдат, они быстрым шагом направились к зданию, чьи очертания проступали сквозь голубоватую дымку. И через пару минут вернулись, с грохотом катили по платформе тележку, в котором гремели большие лопаты с деревянными черенками.

– Взять лопаты! – приказал офицер по-русски. – Копать!

Рядом со мной оказался один из солдат с мрачным синеватым лицом, словно зомби, вылезший из могилы. Сунул мне в руки черенок лопаты и жестом указал куда-то за платформу.

Я схватил лопату, и тут же хотел пришибить этого парня, чтобы меня расстреляли, а не мучили. Но он разгадал мой манёвр, схватил за ручку и прошипел в лицо: «Erwarte keinen leichten Tod!»[7]7
  Не жди лёгкой смерти


[Закрыть]

Подталкивая в спину ребят, их заставили спуститься вниз. И они начали ковырять мёрзлую землю. Поддавалась она с трудом, удавалось выбить только маленькие комки. Я спустился последним, начал тоже имитировать бурную деятельность. Краем глаза замечая физиономию главаря, который хоть и выглядел равнодушным, проявлял все больше и больше нетерпения. Расставив широко ноги, выкрикнул:

– Genug! Diese widerlichen russischen Schweine sind zu keiner nützlichen Arbeit fähig. Erschießt sie sofort![8]8
  Довольно! Эти отвратительные русские свиньи не способны ни на какую полезную работу. Расстреляйте их немедленно!


[Закрыть]

Вот эту фразу я как раз понял хорошо, и ощутил облегчение. Только думал о том, куда переместится, перепрыгнет моё сознание. А, может быть, и сознание моих питомцев тоже окажется в чьих-то телах?

– Что, Туманов, получишь, наконец своё⁈

Фраза, сказанная на отличном русском языке очень знакомым голосом, заставила меня резко оглянуться. Рядом стоял Назаров собственной персоной, новый директор школы. В такой же форме Вермахта, в мундире, бриджах, фуражке с темно-зелёным околышем. Только у воротника на позолоченных дубовых листьях свисал рыцарский крест со свастикой в центре. Директор выглядел таким же старым, как и в 1978-м. Но тут он снял фуражку, что-то подцепил внизу подбородка и снял с себя личину. Под ней оказалась вовсе не маска Фантомаса, а лицо молодого человека лет двадцати пяти-тридцати, но с теми же самими чертами, как у Назарова.

– Ты, значит, фашистам продался⁈ Подонок! – я скрипнул зубами, ощущая, как поднимается, кипит бессильная ярость в груди.

Назаров вдруг заржал, отклоняя голову назад. А я не выдержал. Оказавшись рядом, быстро выхватил из кобуры, что висела у подонка на поясе, маузер, ручка из светлого ребристого дерева приятно легла в ладонь, сдвинул рычажок предохранителя. Нажал на спусковой крючок, выпустил всю обойму прямо в рожу мерзавца.

Он зашатался, взглянул на меня с невероятным удивлением, улыбка сползла с залитого багровыми потёками лица, перекосился рот. Медленно опустился на колени, а потом свалился кулём мне под ноги.

Оглушил грохот автоматных очередей, пули, словно раскалённые спицы пронзали спину, грудь. Но боли я не ощущал, только видел, словно при замедленной съёмки, как острые куски свинца выбивают дырки на груди.

– Олег! – услышал женский взвизг.

Обрушилась тьма, словно на голову набросили тёмное покрывало. Дышать стало трудно. Я дёрнулся и проснулся.

Всё тело ещё трясло, словно в лихорадке. Но сквозь клочья расползавшегося тумана я увидел белый потолок купе, встроенные лампы, излучавшие еле-еле мертвенный синеватый свет. Тяжело дыша, откинул плед и присел на диванчике. Брутцер спал на боку, повернувшись ко мне, похрапывал.

Под мерный стук колёс на стыках рельс, скрип вагона, качающегося туда-сюда, я наконец пришёл в себя. Взглянул на часы. По моим прикидкам скоро должны подъехать к Бресту. Внизу плотной шторки, закрывавшей окно, робко пробивался утренний свет, ложился бледной пеленой на столик с колодой карт, книжкой о шахматах и коробки с шахматами, как я оставил их вечером.

Я потёр лицо руками, согнулся, опершись взглядом в коврик на полу. Что за чертовщина мне приснилась? Посмотрел на свои руки, на грудь – естественно, никаких царапин, следов от пуль. Взяв полотенце из держалки, поплёлся в умывальник. Когда поднял глаза на собственную физиономию в зеркале, отшатнулся, оттуда взглянул старик, седой, сквозь редкие волосы просвечивала розовая кожа, выцветшие глаза, морщины, синеватые прожилки. Я с ужасом взглянул на собственные руки, ощупал лицо. И успокоился. Показалось.

Когда вернулся в купе, Брутцер уже проснулся, сидел за столом и лакомился чем-то пахучим, судя по всему, жареными куриными ножками.

– Сейчас после Бреста ресторан откроют, – сказал я, присаживаясь за столик. – Там поедим.

– Не знаю, не знаю. Может и не откроют, – возразил он с набитым ртом.

А я достал остатки бутербродов, запил остывшим чаем. И лёг на полку, уткнувшись в справочник с шахматными задачами. Одна мне так и не давалась. В ответ я смотреть не хотел, пытался поломать голову сам.

– Кстати, в Бресте тоже ресторан имеется, – подал голос Брутцер. – Там, правда, дорого, плюс цыгане шастают. Но все равно нас там высадят, когда колеса будут менять.

Да, точно, я вспомнил, что в современное время все равно в этом месте приходилось сходить с поезда и сидеть или в кафе, или в зале ожидания шикарного вокзала в Бресте.

– А тебе как спалось? – поинтересовался я. – Не узковата полка?

– Да нормально все. А у тебя как?

– А мне какие-то кошмары снились. О фашистах, как будто они нас тут высадили на какой-то станции и расстрелять хотят.

Брутцер на миг замер с наполовину объеденной куриной ножкой, и вперился в меня взглядом:

– Фашисты? Расстрелы? Смотрю ты такой чувствительный. И мнительный. Не привыкший к переездам-то.

– Да нет, я часто на поездах ездил. Но тут что-то приснилось странное.

– Ну я, как толкователь снов, могу предположить. У тебя в подкорке засела мысль, что немцы – враги, с которыми мы воевали. Отсюда твои переживания. У меня, знаешь, подобные мысли имеются. Ведь там, в Берлине ещё живы те, кто убивал наших. Вот как к ним относиться?

– А ещё живы те, кто из наших, русских, служил нацистам, – задумчиво проговорил я, вдруг вспомнив видение молодого Назарова с рыцарским крестом.

– Ну да, ну да. Их ведь много. И не всех выловили. Говорят, полицаи, все, кто служил фашистам, отличался особой жестокостью. Даже сами немцы поражались. И ведь где-то среди нас обитают, сволочи.

Я вздрогнул, когда дверь затряслась от ударов – это осязаемо напомнило мой кошмар. Но сдвинул створку, облегчённо вздохнул, увидев нашего проводника:

– Будите своих ребят. Через час прибываем в Брест. Минут через десять закрою туалеты в санитарной зоне.

– Хорошо. Спасибо.

И я пошёл по коридору, стуча в двери. Одно из них открылось, и я увидел на пороге зевающего и взлохмаченного Воронина.

– Андрей, а мы с тобой здесь расстаёмся, – предупредил я его. – Ты помнишь?

Он почесал в затылке, поморгал, словно не до конца проснувшись, думал, что мне ответить.

– Да, помню, Олег Николаевич, – сказал с сожалением, будто от меня зависело, оставить его в поезде или отправить обратно.

В голове у меня вертелась мысль, спросить, как старлей вообще смог проехать без билета. Но потом решил, что парень мог показать своё удостоверение проводнику. Наврать что-нибудь, или взятку сунуть. Конечно, при большом желании можно было Воронина довезти до Берлина. Но что потом с ним делать? Да и не хотел я близких контактов парня с Ксенией.

Ребята стали просыпаться, потянулись в туалет с разномастными полотенцами, девочки – в халатах, ребята в спортивных штанах и майках. Проводив их взглядом, я вновь стал бездумно наблюдать проносящийся мимо пейзаж: заснеженные деревенские домики сменялись на сплошную стену густого леса, затем на бескрайние колхозные поля, укрытые высоким белым покрывалом, под которыми спали озимые. Несколько раз мелькнули белыми фасадами невысокие здания станций, где наш поезд не останавливался.

Ребята возвращались, пахнущие мятной зубной пастой, мылом и одеколоном.

– Олег Николаевич, а завтракать когда будем? – ко мне подошла Жанна.

– Сейчас доедем до вокзала в Бресте, там есть кафе. Там перекусим, а потом здесь в поезде вагон-ресторан откроют и уже нормально позавтракаем. Вы как там, выспались?

– Ага, все хорошо, Олег Николаевич, – она улыбнулась, зевнув, прикрыла рот ладошкой. – А что вам мой отец сказал?

– Спрашивал, кто за вами будет присматривать, кроме меня. Я ему рассказал. Он остался доволен.

– А он не хотел отпускать меня. Говорил, что нельзя пропускать занятия в музыкальном училище. Но я его уговорила. Сказала, что без меня спектакль сорвётся. Ведь так?

– Конечно, Жанна.

Впрочем, так можно было сказать о любом из ребят. Обычно в театре есть дублёры, у нас их не было. И вообще только сейчас я начал представлять, насколько все это сложно. Одно дело играть в актовом зале в школе, и совсем по-другому это видится, когда мы будем выступать в Берлине. Любая мелочь может уничтожить все наши усилия.

Я бросил взгляд на часы, понял, что осталось минут пять, вернулся в купе и переоделся.

– Чего, уже подъезжаем? – зевнув во весь рот, спросил Брутцер.

Когда я кивнул, он медленно приподнялся, лениво снял халат, небрежно сбросил его на полку, натянул свитер, но брюки переодевать не стал. А мне пришлось сменить свои спортивные штаны на обычные брюки.

Ребята тоже переоделись, высыпали в коридор, наблюдая вместе со мной, как поезд медленно приближается к платформе, на которой высится комплекс зданий строгих линий и колоннадой.

Прошёл проводник, закрывая своим ключом все купе в вагоне.

– Выходим все, – объявил он. – Переходим в зал ожидания или, кто хочет, идёт в ресторан. Ждём, когда по громкой связи вызовут на варшавское направление.

Я оказался на платформе, подождал ребят. Замечая, как из всех вагонов вывалилась толпа пассажиров.

Ксения вышла под ручку с Ворониным, он наклонялся и что-то шептал ей на ухо, вызывая у неё лукавую улыбку, или смешок. Отошли в сторонку от общей команды, воркуя, как влюблённые голубки. Появились наши «воспитатели в штатском», все как на подбор с невыразительными лицами, различались лишь возрастом. Смирнов, самый молодой. Пониже ростом, но более широкий в плечах, в тёмном пальто, видно, их начальник, которого Смирнов назвал «Григорий Иванович». Мужчина лет пятидесяти, с аккуратной стрижкой седых густых волос. И ещё один, выше всех, худой, с вытянутым унылым лицом, как я помнил из методички – Горелов Матвей Дмитриевич. Все они курили, и дым в смеси дорогого амортизированного табака, видно, импортного и дешёвого отечественного, ядовито-горького, ветер относил к нам.

– У, Олег Николаевич, – разочарованно протянул Вадик Лаптев, оглядевшись. – А говорили, вокзал в Бресте прямо шедевр архитектурный.

Действительно, фасад, выходивший на московское направление, облицованный серо-зеленоватым камнем, выглядел хоть вполне элегантно, но немного простовато, словно мы прибыли в какой-то провинциальный городок. А не к Воротам в западный мир.

– Основное здание выходит на площадь, которая разделяет московскую линию и варшавскую. Когда на нашем поезде переставят колёсные пары, и перегонят на другую сторону, то мы как раз из главного выхода попадём на площадь и всю красоту увидим. Ну что пойдём внутрь?

Мы прошли через зал ожидания, где смогли полюбоваться роскошным интерьером. Высокий арочный свод со старинной двухуровневой люстрой, свисающей из центра изящного резного плафона, облицовка стен и плоских колонн из красного мрамора с причудливыми прожилками белого цвета. Стильная лепнина на границе стен и потолка. На многочисленных диванах, стоящих друг к другу спинками, расположилось очень много пассажиров – они занимали почти все места. Между рядами шныряли чернявые плохо одетые пацаны, останавливались около скучающих людей, что заставляло тех встрепенуться, лихорадочно прижать к себе сумки, и придвинуть чемоданы и баулы.

В углу я заметил автомат с газировкой и удивительный для этого времени шкаф для выдачи разных вкусняшек – вафель, печенья, леденцов. Генка сразу ринулся к ним, но постояв, вернулся с разочарованным лицом.

– Что дорого? – поинтересовался я.

– Да ваще офигеть, – протянул парень.

Когда дошли до входа в ресторан, я сделал жест, чтобы все остановились. И объяснил:

– Сейчас будем завтракать. Скромно. Только перекусим. А нормально позавтракаем в вагоне-ресторане поезда. Если кому надо в туалет, предупредите меня. Никуда не шастайте, ничего не исследуйте. Чтобы потом вас искать не пришлось? Понятно?

– Ну что мы маленькие что ли, Олег Николаевич? – протянул с досадой Ромка.

– Вот именно, что не маленькие. Решите, что всё можно. И запомните: это место не просто вокзал. Это граница Советского союза и Польши. Другого государства!

Зал ресторана ошеломил меня, словно мы перенеслись в дореволюционные времена, и здесь могли кутить купцы. Под гитарный перезвон и завыванье цыган. Тем более, что представителей этого хитрожопового племени я обнаружил тут немало. И это меня совсем не обрадовало. Также я заметил множество семей из представителей того народа, которому генсек Брежнев разрешил с 1965-го года выезжать в Израиль. Видно, поездами они вывозили всё, что было нажито непосильным трудом, в первую очередь, дорогую и красивую мебель, по которой специализировался «король Филипп».

Также, как в зале ожидания, стены здесь радовали облицовкой из красного мрамора с прожилками. Высокий арочный потолок. Круглые столики, застеленные белоснежными скатертями, рядом стулья с гнутыми спинками и ножками. И на стенах – многочисленные зеркала, которые увеличивали пространство.

На входе стоял швейцар-охранник, грузный дядька с мрачным лицом, в мешковатом тёмном костюме. Поднял на меня глаза и пробурчал: «Билеты?», но, увидев у меня таможенную декларацию на провоз наших декораций в ГДР, сразу подобрел. Чуть поклонившись, отстранился, пропустив нас внутрь. И когда ребята расселились за столики, я решил заказать что-нибудь поесть. Воронин нагнал меня:

– Мы с Ксенией отдельно поедим. Не возражаете? – спросил уж совсем как-то подобострастно.

Я кивнул, и мы вместе подошли к стене, где в пластиковом конверте висело меню, напечатанное типографским способом на хорошей мелованной бумаге с гербом Бреста. Нельзя сказать, что набор блюд меня удивил, но присутствовали даже бутерброды с красной икрой, сыро-копчённой колбасой, конфеты «Грильяж» и «Белочка». Естественно, все дороже раза в два, чем в обычном буфете.

– Что будете заказывать? – вежливо поинтересовалась буфетчица, стройная девушка в белой блузке с вышитым стоячим воротничком и обтягивающей юбке с разрезом сбоку. Густые волосы цвета спелой пшеницы, заплетённые в толстую косу, уложены вокруг головы.

Я пропустил вперёд Воронина, который заказал пару бутербродов с икрой, красной рыбой, салат, кофе и пирожные, красиво украшенные кремовыми розочками. Отнёс все на столик, где его поджидала Ксения. Она уже сняла шубку, которая висела на спинке и, положив ногу на ногу в красных сапожках, с расслабленной улыбкой поджидала ухажёра. Я сделал заказ попроще: бутерброды с сыром и варёной колбасой, которая выглядела вполне съедобно, себе все-таки взял чёрный кофе в маленькой чашечке. Официантка выложила на поднос блюдо с бутербродами, пустые чашечки и чайник с заваркой. Отнесла на столике к ребятам, аккуратно расставила.

Вместе с Брутцером мы заняли столик у стены. Увидев, что я заказал себе, режиссёр криво ухмыльнулся. Возвратился от стойки с бутылкой вина, где на этикетке значилось «Минское, янтарное» и пустой тарелкой, на которую выложил принесённые с собой куриные крылья и сваренные в мундире картофелины.

– Будешь? – спросил он, наливая себе в бокал.

Я покачал отрицательно головой, откусив маленький кусочек бутерброда, сделал маленький глоток из фарфоровой чашечки. Кофе оказался крепким, и на этом его достоинства заканчивались.

– Отравиться этим «шмурдяком» не боишься? – спросил я. – Белорусы не умеют делать вино.

– Ты смотри, сам не пьёшь, а разбираешься? – ухмыльнулся Брутцер. – Зато дерёт хорошо. У них и водка с коньяком имеется. Но за валюту. Для интуристов.

Он счистил с картошки шелуху, порезал и принялся есть, аккуратно насаживая на вилку кусочки. Запивая из рюмки вином, словно это был сок.

– Дядя, дай на хлебушек, – рядом нарисовался цыганёнок лет семи, с давно немытыми иссиня-чёрными спутанными кудрями, с выпачканной чем-то мордашкой, в просторных штанишках, где на коленке демонстративно выделялась заплатка другого цвета, грязно-белой рубашонке, на которую была надета жилетка.

– Пшёл вон, – совершенно без злобы, как-то даже равнодушно бросил Брутцер. – Ты ему ничего не давай. Иначе сюда весь табор набежит, – предупредил он меня.

Но мальчонка не ушёл, а лишь стоял и делал вид, что голодными глазами смотрит на куриное крылышко, которое объедал Брутцер.

Я решил не обращать внимание на цыганёнка и развернулся к ребятам, заметив, что куда-то исчез Генка Бессонов.

Хвать! Краем глаза я уловил стремительное движение. Кучерявый мальчонка схватил со стола мой беспечно оставленный на виду кошелёк и кинулся бежать. Я вскочил, бросился за ним, мгновенно настиг, поднял за шиворот. Отобрав добычу, повернул мальца к себе, повисшего в моих руках словно наделавший лужу щенок, и отчеканил:

– Ещё раз поймаю, убью!

Пацан начал выворачиваться, орать благим матом. Я опустил его на пол спиной к себе и шлёпнул по заднице.

И тут же рядом возникла полная пожилая цыганка в пышной юбке с оборками, просторной рубашке и в цветастом платке с бахромой. Увешенная бусами, монисто, звенящими на руках браслетами. Вялые мочки ушей оттянули огромные серьги с фальшивыми камнями.

Пацан бросился к ней, зарылся в цветастые юбки, а женщина зыркнула на меня чёрными, сильно подведёнными сурьмой глазами, и пробормотала что-то по-цыгански. Я не понял, что она сказала. Но сам знал несколько слов на языке ромалов. И просто сказал:

– Мэ шукАр. Tire vorbe ka irinen pes tute.[9]9
  Я в порядке. Пусть твои слова обернутся на тебя.


[Закрыть]

И лицо цыганки сразу вытянулось, рот открылся. Она прижала паренька к себе и выставила вперёд ладони, словно пыталась защититься уже от меня.

Но я лишь усмехнулся, развернулся и отошёл к нашему столику.

– А чего ты ей сказал? – Брутцер явно с интересом следил за нашим разговором.

– Да ничего особенного.