Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

– Померила?

– Нет, – протянула Жанна. – Я взяла тот размер, который всегда ношу.

– А если не подойдёт? Ты в курсе, что здесь размеры отличаются от наших?

– Отличаются? – у несчастной девушки кровь отлила от лица, она стала бледной, как мертвец.

– Давайте, я посмотрю, – предложила Эльза. – Пойдём, Жанна, в примерочную. Не подойдёт, обменяем. Не переживай. Пойдёмте с нами, Олег Николаевич, – предложила она мне. – Тоже посмотрите.

Естественно, эта рубашка с планкой оказалась Жанне мала, при ее роскошном бюсте, она даже не могла застегнуть. И это так расстроило девушку, что огромные серо-зелёные глаза заполнились слезами.

Но к нам подошла продавщица в форменном сером платье, с аккуратной причёской каре. Узнав, в чем дело, она с милой улыбкой принесла несколько пакетов с такими же рубашками. И дала примерить каждую с такой приветливостью, что я поразился. Такого вежливого обслуживания я не помнил даже в современное время. А что говорить о советском, когда хамство продавщиц было привычным делом.

Жанна повеселела, крутилась возле зеркала, примеряя то одну, то другую рубашку, поскольку они оказались разной расцветки и рисунка. Так что я уже начал терять терпение. Но, наконец, девушка выбрала, и продавщица аккуратно сложила кофточку, упаковала в пакетик и добавила туда календарик.

Жанна прижала этот пакет к груди с таким ликующим видом, словно это приз за выигрыш в какой-то большой игре.

Мы направились к эскалатору, который вёл на второй этаж, и прошли мимо длинного прилавка с надписью «Bücher» (Книги), и я не удержался, чтобы не осмотреть ассортимент, выставленный на нескольких полках. И изумился огромному количеству изданий на русском языке. А когда увидел несколько полузапрещённых книг в Союзе – Булгакова, то не выдержал и купил, истратив драгоценную валюту.

– Любите Булгакова? – спросила Эльза.

Я чуть не ляпнул, что перечитывал много раз, и она одна из моих любимых. В Союзе она вышла в начале 70-х и мгновенно стала раритетом.

– Да, мне нравится «Мастер и маргарита». Давали почитать. У нас ее не найти. А тут такое роскошное издание.

– Ага, и «Собачье сердце» в придачу, – рядом оказался Брутцер, сунул нос в книжку, которую я держал в руках. – У! Да тут и «Роковые яйца» есть. Думаешь, дадут через кордон перевезти?

– Не знаю, Эдуард, спрячу в трусы. Не станут же меня до трусов раздевать.

Эдуард расплылся в пошлой ухмылке, одобрительно похлопал меня по плечу.

– А я вот это хотел взять, но думаю, такое в трусы не спрячешь.

Он показал мне массивный том на мелованной бумаге в суперобложке и надписью со стилизацией под арабскую вязь: «Камасутра».

– Да, это будет расцениваться, как порнография, – заметил я.

– Жаль, жаль, – Брутцер с явным сожалением отложил томик.

Продавщица спокойно, совершенно без раздражения, тут же поставил его на полку рядом с остальными.

Мы подошли к эскалатору, начали подниматься над огромным залом, где только, что были. И чем выше мы оказывались, тем сильнее у меня возникало ощущение, что это просто огромный рынок, а не торговый зал. Над нашим головами проехали таблички с теми товарами, которые должны нас встретить в зале на втором этаже – «лисичка» – меховые изделия, платья, костюмы.

И вот мы оказались наверху и сразу возникло дежавю, что я оказался в своём городском торговом центре – в «Стокмане». Огромный зал, залитый ярким светом из прямоугольных матовых ламп, висящих на потолке. Те же многочисленные выстроившиеся рядами стойки с одеждой. Хотя там обычно бродило с десяток потенциальных покупателей, а здесь все пространство заполняли люди. Они рассматривали одежду, снимали, уносили в примерочную.

Я прошёлся по рядам, где висели мужские костюмы, пиджаки, джемпера, плащи, кожаные пальто – элегантный фасон, яркие радующие глаз цвета, ткани. Посмотрел пару костюмов, вернее вывернул подкладку – качество шитья всегда легко определить по тому, как отстрочены швы на подкладке. Поразился идеальности исполнения. Немцы никогда не отходят от своих правил – делать всё аккуратно.

Чем-то все это напоминало «Лейпциг», только ассортимент шире, покупателей больше, и одеты они не в пример лучше, ярче что ли, моднее. Действительно глаза разбежались от обилия качественной и модной одежды и больно кольнула досада, почему в Союзе не могут сделать вот всё то же самое? Почему побеждённый народ живёт гораздо лучше нас, победителей? Почему в наших универмагах висит убогая, устаревшая, плохо сидящая по фигуре одежда. Даже глаза защипало от выступивших слёз.

– Олег, у вас такое лицо, будто вы чем-то расстроены.

Я обернулся на голос и увидел Эльзу, которая снисходительно, даже скорее торжествующе улыбалась, словно говорила: «ну что, увидели, как мы хорошо живём?»

– Расстроен? Поражаюсь, как у вас здорово шьют одежду. У нас бы выбросили такие плащи в ГУМе, так выстроилась бы очередь часа на четыре.

– Выбросили? – Эльза удивлённо подняла брови, видно, этот слэнг советского человека она не знала.

– «Выбросили» – это значит в конце квартала или месяца завезли что-то дефицитное, чтобы магазин выполнил план, – объяснил я.

– Ну так что, выберите себе что-нибудь? Вот, например, это.

Она подошла к одной из стоек и немного вытащила висящий белый костюм.

– Подойдёт вам для ваших концертов. Хотя… – она задумалась. – Может быть, вам лучше посмотреть что-то в «Exquisit». Мы можем туда съездить. Там продают одежду класса «люкс». Это будет очень красиво, модно.

– Эльза, я не гонюсь за модой. Мне главное, чтобы было удобно.

– Это потому, что, вы не можете купить модное, что хотели, ведь правда?

Я промолчал, в чем-то Эльза была права, но меня жгла обида и злость. Я вдруг ощутил себя нищим, голодранцем, которого привели в королевский дворец. А ведь все то, что я видел здесь, появится в российских магазинах лет через двадцать-тридцать. И не будет вызывать досаду, удивления. Если только ценами.

– Эльза, проблема в том, что у меня мало дойчемарок. У нас обменивают крохи. Поэтому ничего покупать я не могу.

– Я понимаю, Олег.

Она не стала мне больше ничего предлагать, но о чем-то задумалась, словно ушла в себя.

Я осмотрелся, заметив девушек около стойки с одеждой, Ксения вышла из примерочной в расклешённом платье из атласа в блестящую золотисто-черную полоску и крутилась, показывая себя во всей красе. Я лишь покачал головой.

– Присмотрел себе чего-нибудь? – к нам подошёл Брутцер с пакетом, в котором я заметил какую-то покупку, но показывать ее он не стал.

– Нет. Дорого слишком. У меня валюты столько нет.

– Ну да, ну да. А знаешь, какая тут мебель на третьем этаже. Закачаешься.

– На фига нам мебель? Мы что отсюда гарнитур повезём?

– Нет, конечно. Но пойдём посмотрим. Ты может больше такое никогда не увидишь.

Мы поднялись на эскалаторе ещё на один этаж, и тут уже у меня возникло ощущение, что я попал в коридоры Икеа. В основном стандартная мебель, собранная из панелей, сделанные под разные породы дерева – орех, дуб, вяз. Различие в отделке, фурнитуре – латунные ручки, декоративные вставки. Но Брутцер потащил меня куда-то в самый конец. И тут я узрел совершенно необычный гарнитур-стенку. В центре за стеклом были выставлен не хрусталь, как в советских домах, а фарфоровые фигурки.

– Видишь, какая красота, – восхитился Брутцер. – Панели под красное дерево. А смотри, какой рисунок, будто из драгоценных пород. И бар. Ты посмотри, какой шикарный бар!

Он откинул дверку, как полочку, и там в зеркальной нише стояли пузатые бутылки с красочными этикетками, естественно все пустые.

– Ты представляешь, – продолжил Брутцер. – Приходишь ты домой, садишься в мягкое кресло. Ты присядь, присядь.

Мы расположились в креслах, и моя задница погрузилась в нечто невообразимо мягкое и приятное.

– Ну вот, открываешь ты бар. А там коньячок…

– «Хеннеси», – добавил я.

– «Хеннеси»? Ну пусть будет «Хеннеси». Я «Наполеон» предпочитаю. И виски, и водочка…

– И текила.

– Текила? Это чего такое?

– Мексиканская водка. Из кактусов делают.

– Ну надо же, сам не пьёт, а знает. Ну вот, значит, берёшь бокальчик, коньячка. Садишься в кресло. Включаешь телек. Цветной…

– И смотришь выступление генерального секретаря ЦК КПСС…

– Да ну тебя на хрен, – перебил меня Брутцер. – Никакой у тебя фантазии. Физик-теоретик хренов. У тебя такой мебели никогда не будет. И «Хеннеси» тоже.

– У тебя тоже, – не удержался я от сарказма.

Как раз у меня была такая мебель, даже лучше. В современное время приобрести красивую элегантную мебель, декорированную под красное дерево, уже проблем не составляло. Люстры, ковры, кровати, диваны, пуфики и любая другая дребедень.

– Ну ладно, пошли посмотрим их технику.

– Не пойду, – проворчал я, вырывать задницу из мягких объятий кресла совершенно не хотелось.

– Да пошли! – он схватил меня за руку и силком вытащил.

Пришлось потащиться вслед за Брутцером. Я не смог пройти мимо отдела зоотоваров. Замер, когда увидел многоуровневые когтеточки для кошек. Точь-в-точь такие, какие были выставлены в современное время в зоомагазинах. Просто один в один. Оказывается, они уже существовали в 70-х в ГДР. Ноги сами понесли к прилавку, под стеклом обнаружились красивые ошейники, и вспомнил, что подарил Марине щенка английского сеттера и вновь сердце больно сжалось от тоски, когда представил её с щенком на руках. Не удержался и купил красивый ошейник, и миску.

Когда вернулся к Брутцеру, меня встретил его изумлённый взгляд:

– Ты чего там купил?

– Ошейник.

– У тебя есть собака?

– Есть. Пацан принёс щенка английского сеттера. Я взял. Его отчим хотел выкинуть. Пожалел.

– А кто за ним сейчас у тебя ухаживает? Жена что ли?

– Жена, жена, – соврал я. – Пошли, что встал столбом?

Брутцер постоял пару мгновений с приподнятыми вверх бровями, но потом быстрым шагом направился по коридору.

Это помещение занимали полки, уставленные кухонными комбайнами, печками СВЧ, кофемолками. Я увидел даже капельную кофеварку, и посудомоечную машину. В ряд выстроились стиральные машины, внешне они почти ничем не отличались от современных.

– Ну как? Твоей жене не хочешь приобрести?

Я постарался прожечь его самым злым взглядом, на какой был способен.

– Да не злись, – он похлопал меня по плечу. – Просто представь, как бы все это стояло у тебя на кухне и в ванной. А?

Он коротко хохотнул, а мне захотелось треснуть его по башке.

– Ну что ты с таким лицом стоишь? – Брутцер перестал смеяться. – Словно хоронишь кого-то?

– Не понимаю я, Эдуард. Не понимаю! Ну, вот почему у нас такое не могут сделать?

– Ну, не могут. Нельзя же и ракеты запускать в космос и стиралки делать.

– Не понимаю, почему это нельзя было совмещать!

Он вдруг как-то странно взглянул на меня, заморгал, спросил:

– А почему в прошедшем времени? Или ты против ракет?

– Слушай, я не против. Наоборот, только за. Но почему это мешает? Почему космос может мешать просто выпустить обычную стиральную машину⁈ Вот такую, – я хлопнул ладонью по гладкой белой поверхности стиральной машины, почти такой же, как стояла у меня в ванной в современное время.

– Ты чего так возбудился, амиго? Говорить начал прям, как антисоветчик. Ну не можем. Пока. Потом может и сможешь. Ладно пошли.

В следующем зале я вновь испытал дежавю, показалось, что я очутился в М-видео начала 2000-х, одну стену занимали телевизоры пока ещё на электролучевой трубке, там шёл какой-то военный фильм. На стеллажах стояли магнитолы, радиоприёмники, плееры, переносные телевизоры, фотоаппараты-мыльницы.

– Ты смотри, у них тоже дефицит есть, – протянул Брутцер, ткнув пальцем в табличку, которая стояла на самом большем телеке с наклейкой, что у него самый плоский экран в мире.

На табличке значилось: «Nach Vereinbarung», что означало привычное для нас словосочетание, которое сопровождало практически любую качественную технику: «По записи».

– Вот видишь, не всё у них так распрекрасно. Проблемы тоже имеются. Пошли, – он хлопнул меня по спине. – Экскурсия по вещевому раю закончилась.

Когда возвращались, я не удержался и заглянул в отдел детских товаров. Там, посреди зала, под прозрачным куполом был построен город, где по блестящим рельсам ездил тепловоз, который тащил вагоны. Проезжал по туннелям, мостам. Железная дорога «Пико», мечта идиота. Я не мог оторваться, рассматривая сквозь пластик маленькие аккуратные домики, фигурки людей, модели автобусов, легковых и грузовых.

– Да пойдём, – Брутцер потянул меня за рукав. – Ну что ты приклеился! В детство впал⁈

Не стал объяснять Брутцеру, что эта железная дорога является до сих пор огромной ценностью для коллекционеров, что люди собирают тепловозы, вагончики, цистерны, создают целые города.

Мы забрали с собой девушек, раскрасневшихся, с блестящими от радости глазами, все с пластиковыми пакетами, в которых топорщились покупки.

Когда мы вышли из магазина, Эльза с явным сожалением спросила:

– А вы, Олег, так ничего не купили?

– Он ошейник купил, – опередил меня с усмешкой Брутцер.

– У вас есть собака? – улыбнулась Эльза. – Ну а для себя что?

Я промолчал, и мы отправились к площади, где я уже заметил автобус и скучающего рядом с ним шофёра, который возил нас в театр. Около входа Эльза задержала меня, взглянула мне в глаза.

– Олег, ну все-таки, что вы хотели бы купить?

– Эльза, я хотел бы купить пластинки. Но у вас это не продают.

Она усмехнулась и с чувством превосходства, сказала:

– Вы имеете в виду западных исполнителей? А что именно?

– Queen, Синатра, Джонни Кэш.

– Хороший вкус. Но вы ошибаетесь. У нас есть магазины, где это можно купить. Я вас туда могу отвезти. Хотите? Давайте, я после спектакля заеду за вами. И вы сможете посмотреть то, что вам нравится. Согласны? Я надеюсь, это улучшит ваше настроение.

Глава 17
Бандиты на сцене и в жизни

Я считал, что дневной спектакль совершенно лишний. Вряд ли вообще кто-то придёт. И, кроме того, опасался, что наша игра превратится в рутину, от которой нам самим станет скучно, мы будем произносить текст, как роботы, машинально, не вкладывая никаких эмоций. Ведь это так трудно постоянно тратить душу. Меня всегда интересовало, как профессиональные артисты справляются с этим.

Но я решил вносить в каждый спектакль незначительные изменения, чтобы самому стало интересно сыграть что-то иначе, импровизировать. На этот раз я предложил Брутцеру сделать другой сцену ареста. На это меня вдохновил фильм, который мы смотрели с Брутцером 1931-го года «Трехгрошовая опера». Теперь в доме терпимости моего персонажа арестовывали не сразу, а он убегал. Вначале я носился по сцене, а за мной гнались констебли. Потом спрыгнул в зал, пробежал по проходу, спрятался за последними рядами кресел. Но потом констебли настигли меня, театрально побили и отвели в наручниках, в тюрьму уже с физиономией, измазанной красной и синей краской, и с оторванным рукавом, пришлось пожертвовать одним пиджаком, что сшила Ксения.

И зрители с интересом следили за моим побегом, оживлялись, и даже как будто хотели, чтобы Мэкхит сбежал.

На самом деле, я ошибался, хотя, на этот раз пришло не так много зрителей, как на генеральную репетицию, но все равно почти весь зал заполнился. Только балкон почти пустовал. Там я заметил всего несколько человек, сидевших у бордюра.

Но мне доставляло удовольствие валять дурака, менять реплики, добавлять что-то ироничное. Хотя чем больше я вживался в своего героя, тем противнее мне становилось. Мэкхит – бандит и подонок до мозга костей. Ни одной положительной черты. Он готов предавать всех – своих друзей-бандитов, женщин, которых соблазняет. Он не раскаивается в тюрьме из-за своих страшных преступлений: грабежей, убийств, изнасилований. То есть абсолютный мерзавец и полная противоположность моему характеру. Но самое страшное и пугающее в этом было то, что мне нравилось перевоплощаться в такого негодяя, я ощущал себя свободным, раскрепощённым, меня не сдерживали никакие законы.

И на эту тему вспомнилась любимая компьютерная игра Postal 2, где персонаж мог убивать, а мог и не убивать всех подряд: жителей городка, где он живёт, полицейских, собак, кошек. Вот собак и кошек я всегда жалел. И старался не трогать. А с людьми доходило до ужасающей кровавой бойни.

И когда я надевал костюм, сшитый руками Ксении, я становился этим обаятельным бандитом. Это заставляло мучиться мыслью, а не живёт ли внутри меня подобный мерзавец, и сдерживает его лишь тонкая внешняя оболочка из порядочности и честности.

Когда пришло время финального зонга, где Мэкхит просит у всех прощения, считая, что скоро умрёт, я вложил в исполнение столько трагичного, что в зале послышались всхлипывания. Черт возьми, зрители сопереживали мне, моему мерзавцу, которому нет пощады за его преступления.

Финал мы сыграли без проблем. Девушки – Жанна, Аня и Ксения вдоволь поплакали над моим телом в гробу. Особенно старалась Ксения, она так гладила меня по голове и страдала, что я ощущал на своих щеках горячие капли. И не мог удержаться от улыбки.

Ну а затем я выскочил из гроба, и под яростную музыку танго сплясал со всеми тремя моими «жёнушками».

И зал опять встретил нас овациями, хотя на этот раз никто не вставал. Но хлопали громко, кричали по-немецки: Perfect! Excellent!

Не знаю, насколько это все было искренним. Но мне это нравилось. Когда аплодисменты стихли, зрители засобирались к выходу. Зал опустел. И я уселся на край сцены, вновь и вновь возвращаясь к нашему шоу, вспоминая особенно интересные моменты.

И тут заметил, что один зритель не ушёл. Он сидел на среднем ряду и по-прежнему не сводил взгляда со сцены, будто ждал меня.

И я, спрыгнув вниз, направился к нему. И опять в желудке заворочался злой колючий ёж, свело спазмом, я подумал, что это критик из какой-нибудь газеты или журнала, сейчас разнесёт нашу белиберду к чёртовой матери, испортит настроение.

Когда подошёл ближе, сумел рассмотреть гостя. Плотный, широкоплечий, с длинным носом, который на конце был чуть приплюснут, узкие, голубые, с пронзительным умным взглядом глаза. Короткая стрижка и отлично сидящий на нем серо-голубой шерстяной костюм в рубчик.

– Guten Tag, was wollten Sie?[26]26
  Добрый день, чего вы хотели? (нем.)


[Закрыть]

– Меня зовут Макс Кляйн, – с чуть заметным акцентом представился он. – Присаживайтесь, герр Туманов. Есть разговор.

– С кем имею дело?

– Я заместитель директора компании «Exquisit». Вы знаете, что это такое?

– Конечно. Ваши лучшие дизайнеры шьют для этих магазинов одежду класса «люкс». Вы хотите нам что-то предложить?

– Nein, – усмехнулся он. – Совсем наоборот. Я хотеть узнать, герр Туманов, кто делать все эти замечательный костюмы для вашего шоу?

– Герр Кляйн, в программке же написано – Ксения Добровольская.

Я ткнул пальцем в сторону буклета с названием «Die Dreigroschenoper», который лежал рядом на кресле.

– Эта фройляйн, которая играла Полли Пичем? – он недоверчиво и даже обидно улыбнулся. – Ну, герр Туманов, я понимать, вы скрывать имя реального…э…э… Kostümbildnerin…

– Костюмера? Нет, герр Кляйн, именно Ксения и сшила все эти костюмы, и что на мне, и что на девочках. И остальных артистах. Мы с ней ездили в магазин вместе, она выбирала ткани. И, кстати, машинку «Veritas» – отличная машинка.

– Что⁈ – его редкие брови взлетели вверх, поднялась линия волос. – Вы хотеть сказать, что dieses Mädchen сама сшить эти костюмы?

Он деликатным, но профессиональным движением взял за полу моего пиджака, отвернул, чтобы увидеть строчку. Покачал головой.

– Я не мочь верить. Простите.

– Но это действительно так. У Ксении есть с собой альбом с набросками – можете убедиться. Она делает все эскизы, потом разрабатывает выкройки. Кроит, шьёт.

И я вспомнил, что сама Ксения переодевалась во время спектакля раза три и все время ее наряд меня восхищал.

– И ей никто не помогать? Ihre Mutter?

– Нет, герр Кляйн. Мать Ксении – врач-терапевт. Она носит одежду, которую шьёт Ксения, но сама этим не занимается.

– Я мочь говорить ваша фройляйн Ксения?

– Конечно! Я сейчас вам ее позову.

Я вернулся на сцену, ушёл в коридор, услышав, как в гримёрке девочек слышны голоса, смех, вскрики.

– А, Олег Николаевич! – на мой стук открыла раскрасневшиеся Жанна. – Проходите!

В гримёрке, раза в два больше моей, столпились все наши артисты.

– Смотрите, Олег Николаевич! – с блестящими от радости глазами воскликнула Аня. – О нашем спектакле в газете напечатали статью, с фотками!

Аня сунула мне газету, волнующе пахнущую типографской краской, на красном фоне красовались буквы: «Junge Welt», орган Свободной немецкой молодёжи ГДР, что-то типа нашего комсомола. На столике перед зеркалами лежала ещё стопка. Я развернул и на третьей странице в разделе «Kultur» нашёл большую статью с фотографиями из нашего спектакля. У меня чуть задрожали руки, когда я начал читать. Но тут же успокоился. Описание нашего шоу оказалось вполне лестным, иногда снисходительным, иногда восхищённым. Но, в общем и целом, статья оказалась положительной. И я выдохнул свободно, но тут же вспомнил, зачем пришёл.

– Ксения, возьми, пожалуйста, свой альбом с эскизами костюмов, там один товарищ хочет поговорить с тобой на эту тему.

Ксения вспорхнула с пуфика, где сидела в своём роскошном «вдовьем» платье к последней сцене, порылась в ящике, вытащив длинный альбом. И мы вернулись в зал.

Рядом с Кляйном я увидел Эльзу и вспомнил, что она хотела свозить меня в какой-то элитный магазин, где бы я мог купить пластинки. На её лице сразу заиграла улыбка, она протянула мне руку, которую я галантно поднёс к своим губам.

– Вы были великолепны, Олег Николаевич, – произнесла она мягким, глубоким голосом, а серо-голубые глаза ее излучали такой свет, что меня бросило в жар. – Я на этот раз наблюдала ваш спектакль с балкона. Потрясающее зрелище. Вы изменили кое-что в спектакле. Это выглядело так свежо. Присаживайтесь. А, Ксения, добрый день. Ты играла замечательно тоже.

– Danke Schön! – Ксения даже сделала шутливый книксен.

– Меня зовут Максимиллиан Кляйн, – представился ещё раз наш гость. – Заместитель директора компании «Exquisit».

– Sehr schön, – отозвалась Ксения.

– Мы мочь говорить русский, – сказал Кляйн, изучая внимательно девушку. – Ваш наставник представил вас, как костюмера постановки. Это так?

– Да, я сшила все костюмы, – просто ответила она. – Вот, можете посмотреть кое-какие наброски.

Она передала альбом, который Кляйн, как будто едва сдерживаясь, схватил, и начал перелистывать. Его брови поползли вверх, челюсть чуть отвисла. Он дошёл до последней страницы, сжал губы, задумался.

– Это… это brillant! Фройляйн, не найти слов, чтобы выразить восхищение!

Ксения скромно потупилась, но потом бросила быстрый взгляд на меня, в котором светилось торжество. Её оценили!

– Vielen Dank, Herr Klein, – произнесла тихо, но с достоинством девушка.

– Фройляйн, не мочь нарисовать что-то. Стиль… Людовика XIV.

– Короля «Солнце», – добавил я. – Время мушкетёров.

Ксения тут же вытащила из кармана перьевую ручку, открыла чистый лист и, на мгновение задумалась, прикусив губу. Словно отключилась от всего суетного мира, ушла в себя. Но вскоре начала быстро-быстро наносить штрихи. А мы трое следили за возникающими на белом листе штрихами, из которых рождалась фигура, длинное платье, декольте, нежный абрис женского лица.

– Вот, – она развернула рисунок. – Ну, у меня времени мало, – добавила она смущённо.

– Но это очень здорово, – Кляйн взял альбом в руки. – Фройляйн, если ваш наставник разрешить поехать в один из наш магазин?

– Да, конечно, мы можем поехать с вами, – предложила Эльза, бросив на меня быстрый взгляд, добавила: – Олег Николаевич может посмотреть, что предлагает ваша компания. Да, Олег Николаевич?

– Время ещё до вечера есть. Можем съездить.

Спрашивать, как мы туда доберёмся, не стал. Одевшись в гардеробе, мы направились к выходу из театра. Эльза догнала меня, мягко взяла меня под руку:

– Мы поедем на моей машине. А герр Кляйн – на своей.

На стоянке обнаружился «глазастый» пятидверный хэтчбек салатового цвета с большими утопленными внутрь бампера фарами. Явно не «Трабант» и не «Wartburg». Рядом – ярко-оранжевого цвета седан с четырьмя круглыми фарами и хорошо узнаваемым шильдиком с большой буквой W – фольксваген, хотя название фирмы переводилось, как «машина для народа», собиралась она на заводе в ФРГ. И на пару мгновений я, что называется, «завис», обдумывая, кому какая машина принадлежит.

Но мои мучения быстро рассеялись, когда я увидел, как Макс Кляйн направился к фольксвагену. Так что мы с Ксенией сели в «глазастую» машину, где я сразу изумился футуристической панели.

– Красивая машина, – сказал я, когда расположился на заднем сидении.

– Ситроен, знаете такую фирму? – пояснила Эльза, усаживаясь в кресло водителя.

– Французская. Но характеристик я не смогу сказать. Но удобно.

Интерьер не поражал, но обеспечивал комфорт. Ноги мягко утонули в толстом ковре бежевого цвета с длинным ворсом, задницу облегало сиденье, обшитое бархатом с психоделическим узором. Центральная консоль с барабанами с кучей больших кнопок, расположенных за рулём.

– Характеристики так себе, – объяснила Эльза. – Полтора литра двигатель, шестьдесят пять лошадиных сил. Но зато гидравлика, плавный ход. Конечно, Олег Николаевич, это машина не для мужчины, – она обернулась к нам с Ксенией, положив руку на спинку и как-то таинственно улыбнулась одними глазами.

В голосе Эльзы звучало не сожаление, а гордость, я понимал, что в ГДР заполучить иномарку очень даже непросто, в основном я наблюдал здесь наши «лады», машины из соцстран: «шкода», «дасия», «застава», «татра».

– Я мотоцикл предпочитаю, у меня спортивный, один из лучших, который у нас в Союзе делают.

– Да, это тоже хорошо, – она развернулась, повернула ключ зажигания.

Машина завибрировала, загудел мотор. И мы выехали вновь на Карл-Либнехт-штрассе, которую я уже за пару дней изучил досконально, поскольку именно по ней мы ездили в театр. Дважды пересекли мосты через Шпрее, по которой тарахтел катер с глазеющими по сторонам туристами. Потом эта улица перешла в Дворцовую площадь, справа остался Кафедральный собор в лесах, слева – Дворец республики. Оказались на Унтер-ден-Линден и оранжевый седан Кляйна остановился на парковке напротив магазина с вывеской «Exquisit». Витрины, как арочные окна из двух частей – внизу квадратные, а сверху полукруг, в который встроена выпуклая вывеска с названием магазина.

Внутри все напоминало обычный торговый зал какого-нибудь бутика с одеждой: разбито на сектора, таблички с надписями, видимо, имена модельеров. По стенам полки с кипами рубашек, джемперов, маек.

– Фройляйн, прошу ознакомиться с ассортиментом нашего магазина, – Кляйн чуть поклонившись, указал жестом на стойки.

Ксения, прикусив от напряжения губу, медленно начала проходить около каждой стойки, вытаскивая какую-то шмотку, придирчиво ее осматривала, но мне показалось, что ей не нравится, а высказать это она не может.

Эльза взяла меня под руку и шутливо приказала:

– А мы с вами посмотрим какую-то одежду для вас.

– Зачем это? – с искренним недоумением я воззрился на неё.

– Надо подыскать для вашего выступления какой-нибудь хороший костюм. – Да, вот этот подойдёт, – она уверенно направилась к одной из стойке и вытащила белый костюм, закрытый целлофановой плёнкой. – Примерьте, Олег, – она улыбнулась, но в голосе звучала такая настойчивость, что мне не хотелось выглядеть капризным.

Я захватил костюм и направился к примерной, чуть не столкнувшись с мужиком, который тащил перекинутые через руку пластиковые пакеты с какими-то шмотками разного цвета.

В примерочной я надел костюм: белый пиджак, чуть расклешённые снизу брюки такого же цвета и с обильной золотой вышивкой по краям – явно модельер вдохновлялся концертными прикидами Элвиса Пресли. Правда, возникал вопрос, а где он видел его выступления? Может быть, только в кино? К костюму не прилагалась ни рубашка, ни майка, пришлось остаться в водолазке.

Когда вышел из примерочной, Эльза улыбнулась, осмотрев меня и предложила:

– Сюда нужна красивая рубашка. Вот скажем эта, – она подала мне пакет, сквозь который просвечивал алый шёлк.

– Эльза, я буду выглядеть, как попугай, – вырвалось у меня. – Алый – это чересчур. И вообще это слишком вызывающе.

– Хорошо, тогда вот такой – чёрный, будет оттенять.

– Мне нравится. В следующей раз обязательно куплю, – сказал я, направляясь обратно в примерочную.

Вышел уже в своей обычной одежде, и хотел повесить костюм на место, но Эльза перехватила у меня его из рук и сделала жест. К ней тут же присоединилась в форменной одежде девушка, и, аккуратно повесив через руку, отнесла к кассе. Эльза вытащила нечто похожее на чековую книжку и быстро что-то написала, выдернула листок и передала кассирше.

– Эльза, что это значит?

– Это значит, что этот костюм для вас. Подарок.

Я лишь тяжело вдохнул, но возражать не стал. Эльза с таким напором обхаживала меня, что в какой-то момент у меня уже не хватило сил сопротивляться. Я огляделся в поисках Ксении, и нашёл девушку, которая о чем-то разговаривала с Кляйном. Тот подобострастно чуть склонил голову, слушал ее. И я направился к ним.

– Ну, что, Ксения, все здесь посмотрела? Тогда выходи, мы тебя у машины будем ждать.

– Nein, герр Туманов, – Кляйн вздёрнул голову, смерил меня взглядом чуть прищуренных глаз. – Ксения оставаться, а вы ехать.

– Как останется? Я отвечаю за неё.

– Ничего, ничего, – к нам присоединилась Эльза, взяла меня за локоть. – Мы отъедем ненадолго, а Ксения и герр Кляйн обсудят детали.

– Детали чего? – не понял я.

– Я предлагать фройляйн сделать линию одежды по ее вкусу, – объяснил важно, с достоинством Кляйн. – Это есть die Bewährungsprobe. Эксперимент. Испытание. Мы демонстрировать тут. На подиуме потом. Посмотрим, как это примут.

– Но Ксения занята в спектакле и сделать ничего не успеет! – я пытался возразить, ощущая, как у меня отнимают любимую ученицу.

– Мы продлим визу Ксении, – объяснила Эльза. – Настолько, насколько понадобится.

– Но она школьница! Ей надо ещё доучиться!

– В Берлине есть школы, где она сможет учиться.

И тут мне пришло в голову, что в этом что-то есть. Если Ксения останется в Берлине, то будет в безопасности. Вдалеке и от Звонарева, и от Бессонова. Но что-то сжалось у меня в груди, тоской, болью, что я не смогу видеть ей. Глупая ревность.

– Хорошо. Надеюсь, Ксения, ты знаешь, что делаешь.

– Конечно, Олег Николаевич!

Глаза девушки сверкали таким азартом, такой невероятной радостью, что я сдался. Здесь, в Берлине, Ксения сможет раскрыть свой талант. Все возможности открыты для неё. В Союзе она останется лишь местечковой портнихой, которая шьёт какие-то интересные вещи.

Когда мы вышли из магазина, я увидел киоск и рядом стойку с прессой. И решил купить все газеты, которые там продавались. И в том числе, конечно, «Junge Welt» с хвалебной статьёй о нашем выступлении.