Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

* * *

Чайки – весьма непривлекательные создания: крикливые, вздорные и агрессивные, к тому же неопрятны внешне, невоспитанны и невнимательны к окружающим. Они похожи на наглых пиратов птичьего мира, бесшабашных бражников, которым море по калено. Они – как матросы в клешах, что подвыпившей ватагой сходят на берег, идут вразвалку, сунув руки в карманы, занимая всю улицу и задевая плечами прохожих. Оккупируют подоконники, головы памятников и печные трубы – колонизируют их, как конкистадоры колонизировали когда-то целый материк. Их оперенье белого цвета, но они всегда выглядят грязными. Смотрят на мир плоскими акульими глазами психопатов с садистскими наклонностями. Совершают набеги на мусорные баки, разбрасывают пищевые отходы, крадут у офисных работниц их скудный ланч, камнем падают на добычу с высоты, разинув крепкие кривые клювы, и все, что видят: машины, здания, детей, белье, сохнущее на веревке, загаживают длинными черно-белыми полосами мерзких, липких, вонючих экскрементов.

Такая вот чайка стояла на резном фронтоне, что украшал парадный вход в национальный банк «Мерино», когда сеньор Эрнесто Марром вышел в тот вечер на крыльцо. Птица переминалась с одной розовой чешуйчатой лапы на другую и время от времени поглядывала на улицу желтым глазом, будто прицеливалась.

Однако рано об этом. Давайте-ка вернемся на несколько часов назад, к моменту, когда сеньора Марром, разбросав смуглые ноги по белоснежным простыням сеньора Вальдеса, в экстазе скребла его плечи алыми ноготками, когда ее пот обжигающими каплями стекал на пахнущие лавандой подушки. В тот самый момент сеньор Эрнесто Марром, заточив карандаш, подвел изящную черту под колонкой чисел. Потом бросил карандаш на стол и задумался.

Сеньор Эрнесто Марром любил и уважал числа. Он хорошо в них разбирался. Числа складывались в его голове, словно ноты симфонического концерта, наполняя торжественными звуками все извилины и закоулки банкирского мозга. Налоговые ставки и уход от налогов. Государственные ценные бумаги, курс обмена валют, фьючерсные сделки, офшорные счета, трастовые компании.

Он читал бухгалтерские книги, как романы, он понимал их тайный смысл, он плескался в них, словно рыба среди волн, рыл норы, будто крот, он искал пути их совершенствования, улучшения и обогащения и сразу же обнаруживал проколы и дыры, видел, куда ушли деньги – и кто их получил.

В искусстве вынюхивания и выслеживания банкир Марром ничуть не уступал команданте Камилло, и, подобно Камилло, в своей работе он на девяносто процентов зависел от фактов. Оставшиеся десять процентов оба эти сеньора с презрением отмели бы как «пустые догадки». Однако то, что отличало их от не столь одаренных в своих областях профессионалов, были именно эти десять процентов чистой интуиции, направлявшей их по нужному следу. Ягуар в джунглях не строит догадок, каким путем олень пойдет на водопой, – он знает. Ягуар знает то, что положено ему природой, жандарм и банкир – то, что положено им, и никто из них не сможет этого объяснить словами. Сеньор Марром мог точно сказать, в каком случае оценка акционерного капитала, указанного в кредитных заявках, завышена, а когда – занижена, в какой момент цена на кофе достигнет предельной точки и когда начнется падение цен на говядину. Но если бы кто-нибудь попросил его проанализировать, почему он думал именно так, он почесал бы затылок и назвал одну из согни возможных причин, например, прошедший недавно над Тихим океаном циклон или волнения на американском рынке. Конечно, сами по себе эти причины значения не имели – они могли послужить лишь частичным объяснением того, что он и так знал. Сеньор Эрнесто Марром когда-то слышал, что бабочка, крошечным дрожащим хоботком собирающая сироп орхидей на какой-нибудь богом забытой поляне в джунглях, одним взмахом крылышек может потопить могучие корабли или послать цунами к берегам Японии. Он не сомневался в том, что это правда: ведь каждое утро, просматривая финансовые новости, он сам воочию видел и бабочек, и разрушения, что следовали за их трепетным перемещением с цветка на цветок.

– Я кое-что в этой жизни понимаю, – мрачно сказал себе Эрнесто. – И я точно знаю, что жена мне изменяет.

Конечно, столбик цифр, только что выведенный его рукой, никак не мог поведать сеньору Маррому о том, что жена неверна ему, так же, как не цифры рассказали банкиру, что утром цена на кофе вырастет на два сентаво. Но цена действительно выросла. У него не было фактов, свидетельствовавших о том, что это произойдет. Он просто знал.

И теперь, после того как в течение двух часов он шесть раз позвонил домой и шесть раз Мария не подошла к телефону, он ясно и отчетливо понял, что она в тот момент делает. Правда, сеньор Марром и раньше звонил домой после обеда, и часто случалось, что жены в это время не было дома. Иногда он безответно звонил и по семь раз, но ему никогда не приходило в голову заподозрить ее в измене. Но в тот момент, сидя в удобном кресле, обитом темно-зеленой кожей цвета панциря черепахи, в прохладном, уютном офисе в окружении старинных дубовых панелей, с тремя телефонами на столе, слушая далекие гудки, сеньор Марром интуитивно знал, что где-то неподалеку его жена сейчас стонет в объятиях другого мужчины.

Покопавшись в своей душе, сеньор Марром обнаружил, что не желает неверной жене смерти. Да, его чувства были задеты, ранены, но все же он не хотел ее убивать.

Внезапно все встало на свои места: ее странная рассеянность, ее частые отлучки из дома, походы по таинственным магазинам. Сколько можно ходить по магазинам и ничего не покупать?

Сеньор Марром лишь чуть напрягся, и память бухгалтера услужливо выдала точное количество часов, проведенных женой в походах за покупками. Профессиональная привычка все запоминать, ничего не поделаешь! С одной стороны, что и делать красивой женщине с кучей денег и полным отсутствием какой бы то ни было деятельности? Ничего подозрительного в том, чтобы после обеда пройтись по Кристобаль-аллее, нет. Однако, вместе взятые, эти часы вкупе с шестью оставшимися без ответа звонками зажгли в мозгу банкира сигнальную лампочку тревоги. Он вспомнил, сколько раз она сидела напротив него за ужином с отсутствующим видом, рассеянно водя пальцем по основанию серебряного подсвечника, доставшегося им после смерти тети Мальвины, сколько раз отводила глаза, быстро взглядывала на потолок, качала в пальцах бокал с вином, когда он спрашивал:

– А что ты сегодня делала, любовь моя?

– Ходила по магазинам, – отвечала она ленивым голосом. – Ничего особенного не делала. Просто ходила по магазинам.

Что купила? Платье или новые туфли, «так дешево, ты не представляешь!», но когда он просил показать покупки, примерить обновки, отнекивалась. «После ужина, милый, не сейчас, потом…» Только это потом не наступало.

Сеньор Марром попытался вспомнить, когда в последний раз видел жену в новом платье, и не смог. Он знал, что сам загнал себя в ловушку. Почему он ни разу не настоял, чтобы она продемонстрировала воображаемые платья? Почему не потребовал, чтобы она примерила туфли: «Нет, моя радость, только туфли. Больше ничего не надевай!» Он должен был заставить ее выстроить их в ряд, как гвардейцев на смотре, и чтобы каждая пара стояла рядом с нарядной коробкой, в которой ее продали. Почему же, почему он не устроил ей аудиторскую проверку? Если бы Мария была мастерской по ремонту машин или зоомагазином, как легко это можно было бы устроить! Он мог бы приехать туда в любой момент и затребовать отчетные документы. Но она была его женой, любимой женой… Наверное, он недостаточно любил ее. Да, он сам виноват – ему надо было лучше следить за своими инвестициями.

«Потом» – так всегда отвечала Мария. Она покажет ему новые туфли потам. А сейчас стало слишком поздно.

И сеньор Марром, глядя на четкие ряды цифр, с тоскливым чувством осознал, каким плохим мужем был Марии во всех областях семейной жизни, кроме финансовой. Он не шел на уступки в мелочах, которые, видимо, казались ей страшно важными. А ведь сколько раз она намекала, показывала, даже тактично пыталась его научить… Конечно, взамен он предлагал адекватную компенсацию: роскошный, красиво обставленный дом, деньги, положение в обществе, и она с радостью принимала его дары, но все же ей не хватало… не хватало главного, и это он тоже знал.

Он всегда это знал. И как он теперь мог жаловаться, если она нашла то, что искала, в объятиях другого?

В седьмой раз он поднял трубку и с минуту подождал, собираясь с мыслями. Он дал жене время допить кофе, закрыть журнал, который она рассеянно листала, аккуратно отодвинуть стул и, цокая каблучками, пройти по коридору до маленького столика из оникса, на котором стоял телефон. Дал время снять сережку, поднять трубку и сказать «Алло!» бархатистым грудным голосом, и тогда он прошептал:

– Прости меня, Мария. Конечно, тебе нужен не такой мужчина, хотя во мне достаточно мужественности, чтобы признать это. Да, мне многого не хватает, но помни, любимая: все, что у меня есть – твое.

В этот раз он не стал набирать номер, просто с тихим щелчком положил трубку на рычаг.

Ну конечно, сеньор Марром не хотел убивать жену. Он любил ее, очень любил! Он не хотел жил» без нее, а если бы он убил Марию, так или иначе ему пришлось бы без нее жить. К тому же за убийство его посадили бы в тюрьму, в какое-нибудь ужасное место, где он гнил бы заживо в полном одиночестве до скончания веков. Но даже если банк и решился бы позолотить чью-нибудь руку, если бы суд постановил, что он справедливо укокошил жену-шлюху, все равно он не смог бы жить без нее, пусть и в чудесном домике-прянике. И что ему делать там без Марии? Смотреть на столик из оникса и молчащий телефон, да слушать тиканье часов?

Нет, без нее ему не прожить, поэтому остается единственный путь: не видеть, не слышать, ничего не замечать. Теперь он знает, но ей ничего не скажет – вот истинный выход из положения, достойный настоящего мужчины.

И пусть жена думает, что он – жалкий рогоносец, и пусть любовник жены думает так же, да пусть жена переспит хоть со всеми мужиками в городе, пусть они все, все смеются над ним, сам-то он будет гордиться своим благородным, отважным поступком, совершенным во имя любви. Да, это – действительно прекрасный жест с его стороны, подумал Эрнесто, захлопывая бухгалтерскую книгу.

Закончив работу, он поправил галстук и провел пальцами по начинающим седеть на висках волосам. Оглядев себя, сеньор Марром подумал: «Если бы сеньор Л. Э. Вальдес знал о том, что происходит в моей жизни, он непременно сделал бы меня героем своего следующего романа». Эта мысль немного согрела его.

Конечно, сеньор Марром не хотел убивать жену, но на душе у него было очень тяжело. Он долго стоял перед дверью, поглаживая круглую ручку и глядя на темное полированное, с искрой, дерево. Уходить не хотелось. Сеньор Марром сжился со своим кабинетом. Здесь было тихо, спокойно и безопасно, здесь он находился под надежной защитой чисел вдали от шумного, жестокого мира. Он ведь даже ничего не знал о взрыве, случившемся всего за квартал от банка, пока ему не рассказала секретарша, когда утром вошла в кабинет с чашкой ароматного кофе и свежими газетами.

Однако теперь он понял, что обстановка кабинета нравилась ему лишь потому, что дома ждала Мария. И тяжелая темная мебель, воплощенная солидность и надежность, и слегка заикающиеся старинные часы, минута за минутой уносящие его жизнь, и все остальные антикварные источники его гордости без нее выглядели бы уныло, напоминали ему о его одиночестве, и только.

Здесь, вдали от суетливых клерков, что целый день бегали в запарке по его поручениям, предметы дорогой меблировки служили подтверждением его статуса. Но зачем нужен статус, если некому его оценить? Если бы Мария исчезла из его жизни, он и сам предпочел бы удалиться в пещеру – по крайней мере окружающий его пейзаж был бы созвучен тому ощущению безысходной тоски, которое он испытывал.

Сеньор Марром вернулся к столу, еще раз выровнял пачку белой бумаги, проверил – в сотый раз, – все ли ящики стола заперты на ключ, а затем твердым, уверенным шагом героя, решившего встретить пулю с широко открытыми глазами, вышел из кабинета.

Вскоре подкованные железом каблуки его дорогих туфель простучали по мраморному полу нижнего холла. Сеньор Марром, несколько раз кивнув в ответ на почтительные возгласы: «Добрый вечер, сеньор!», вышел в предусмотрительно распахнутую одетым в ливрею привратником дверь и остановился на ступенях крыльца.

Как раз в этот момент чайка, переступающая чешуйчатыми розовыми лапами по резному каменному шару, венчавшему роскошные арабески, что украшали фасад национального банка «Мерино» над его головой, выронила из клюва окровавленный кусок свежего мяса, который подобрала на Университетской площади, чтобы насладиться им в одиночестве. Кусок шлепнулся прямо на носок сверкающего туфля сеньора Маррома, отскочил и, пролетев две ступени, приземлился на тротуаре. Еще через секунду чайка камнем упала вслед за ним. хищно щелкнула клювом и взмыла вверх, хлопая крыльями, задрала голову к небу и закинула кусок себе в горло, пытаясь пропихнуть его туда целиком.

К счастью, банкир Марром не понял, что именно ударило его по ноге, так же, впрочем, как и чайка, но тем не менее его настроение упало еще больше – мерзкий вязкий звук мяса, шлепнувшегося на землю, его ярко-красная мякоть, малиновые брызги и жадное чавканье чайки раздражили его и без того взбудораженные нервы. Он вытер туфлю носовым платком, мельком взглянул на красные потеки и, брезгливо поморщившись, быстро спрятал его в карман, ощутив приступ тошноты. Нет, домой он не пойдет. Ему необходимо выпить – лучше всего бренди, – и он вспомнил о «Фениксе», куда частенько захаживал в студенческие годы. «Феникс». Ну конечно! Прекрасная идея, он посидит там, проведет пару часов за рюмочкой, чтобы дать Марии возможность вернуться домой. Просто чтобы быть уверенным в том, что она вернулась.

Сеньор Марром все еще сидел в «Фениксе», когда, немного после семи вечера, сеньор Л. Э. Вальдес переступил порог кафе. Если бы у сеньора Маррома был лучший друг, он, несомненно, признал бы, что банкир к тому моменту был порядком навеселе, и сеньор Вальдес, хотя его нельзя было назвать другом сеньора Маррома, с этим согласился бы.

Последовал неловкий момент. Сеньор Вальдес почти час простоял под горячим душем, пытаясь смыть с кожи следы Марии, чтобы навсегда забыть ее, и вдруг – на тебе, пусть и не она, так рогоносец здесь! Сеньор Вальдес пришел в «Феникс», чтобы зализать раны, вернее, позволить кому-нибудь сделать это за него. Он захватил записную книжку с единственной (пока) строчкой: «Тощая рыжая кошка перешла дорогу и незаметно прокралась в бордель», уговаривая себя, что идет работать, что в «Фениксе» легче сосредоточиться. Он закажет двойной эспрессо и рюмку бренди и сядет в любимый угол под большим зеркалом в золоченой раме – как раз туда, где сейчас сидел сеньор Марром, – и начнет писать. Конечно, какая-то часть его мозга понимала, что все это – бредни и разговоры в пользу бедных. Сеньор Вальдес все равно не мог писать в тот вечер. Да и кто бы смог? Его бросила перезрелая любовница, а у него даже не хватило смелости достать из холодильника букет фрезий и отнести их девушке, которая, как он надеялся, не отвергнет его. Нет, он вовсе не собирался писать. Но он собирался притвориться, что пишет, хотел, чтобы люди видели, что он работает. Хотел поднять голову от страницы и увидеть смущенный взгляд, быстро отведенный в сторону. Хотел услышать приглушенный разговор в другом конце зала: «Ну давай, давай же, смелее! Он тебя не укусит!», а потом краем глаза наблюдать, как набравшийся смелости поклонник идет к нему, лавируя между столиками, сжимая в руке вырванную откуда-то страницу или разглаженную салфетку, услышать взволнованные, сбивчивые слова: «Могу я попросить вас? Ох, простите, я не хотел оторвать вас от работы… Но это такая честь – видеть вас вблизи. Такая честь! Знаете, я читал все ваши книги». А когда он поставит небрежную роспись на салфетке или чем-то там, увидеть полную искренней благодарности улыбку, глаза, налитые слезами радости: «О, спасибо, спасибо! Благодарю! Вы не знаете, как это важно для меня». И еще, возможно, неловкую, робкую попытку заглянуть в его записную книжку: «Над чем вы сейчас работаете, над новым романом? Как чудесно!» – и тогда сеньор Вальдес медленно, с огромным достоинством, но так, чтобы не обидеть ничтожного человечишку, захлопнул бы книжку и убрал ее подальше от настырных глаз и сказал бы что-нибудь скромное и самоуничижительное: «Это? Да так, ерунда, просто балуюсь с одним сюжетом. Нет, сущие пустяки, не стоит вашего внимания».

Не так уж много он и просил, но если бы поклонников поблизости не оказалось, сошло бы даже кудахтанье доктора Кохрейна. Однако вместо доктора Кохрейна он нашел в кафе сеньора Маррома, банкира Маррома, чья жена в последний раз покинула его постель пару часов назад. Человека, которому он наставил рога и который непостижимым образом сумел ему отомстить, хотя и не подозревал об этом. Бедный сеньор Марром! Он никогда не сможет ни позлорадствовать, глядя на поверженного врага, ни даже с деланым сочувствием покачать головой и цокнуть языком. Он никогда не узнает о том, что у него вообще был враг. Однако, как ни странно, сеньору Вальдесу показалось, что такое положение вещей более унизительно для него самого.

Он отвернулся, надеясь, что сеньор Марром его не заметит, но было поздно.

– Эй, сеньор Вальдес! Сеньор Вальдес! – вскричал сеньор Марром с пьяным энтузиазмом. – Чиано! Сюда, идите сюда! – Он призывно помахал рюмкой. – Идите ко мне. Я угощу вас бренди.

Сеньор Вальдес слабо улыбнулся.

– Да идите же сюда, я угощаю!

Сеньор Вальдес огляделся, надеясь увидеть кого-нибудь из знакомых, к кому можно было бы сбежать, но, как назло, в тот вечер зал был почти пуст.

– Привет, Эрнесто, – бросил сеньор Вальдес, подходя к столу и отодвигая стул.

Они пожали друг другу руки как старые друзья. Впрочем, после трех двойных бренди сеньор Марром был настроен дружелюбно по отношению практически ко всем двуногим. Сеньор Вальдес оглядел себя в зеркале, висевшем на стене над головой банкира. Рама отсекала нижнюю часть туловища, так что полной картины не получалось, но темно-синий пиджак сидел как влитой, а крахмальная рубашка была такой белой, что глазам становилось больно смотреть на нее. Он видел себя, и видел спину сеньора Маррома, и видел их сцепленные руки. Этой же рукой, что сейчас пожимала руку банкира, он совсем недавно ласкал его жену. Этой же рукой он смахивал с глаз гневные слезы.

– Хотите бренди? Я вот пью бренди. – Сеньор Марром замахал руками, чтобы привлечь внимание официантки, и выставил вверх два пальца, указывая на себя и на сеньора Вальдеса.

– Спасибо, не откажусь.

– Вообще-то я уже пропустил пару рюмашек. Так что вам придется догонять. Я рано начал.

– Что, удачный день?

– Вообще-то не совсем. Нет. Не удачный.

– Тогда, выходит, вы решили утопить грусть в вине?

Сеньор Марром не ответил. Он посидел немного, глядя в рюмку, потом начал мед ленно водить пальцем по ее мокрой кромке, производя тоскливый, тонкий, ноющий звук.

– Простите, – очнувшись, сказал он извиняющимся тоном, – что это со мной? Как неучтиво с моей стороны… Садитесь же, сеньор Вальдес, видите? Уже несут выпивку.

Во время крошечной речи, произнесенной с видимым усилием, сеньор Вальдес взглянул на сеньора Маррома и понял, что именно с ним происходит.

– Да, вы правы, сеньор Вальдес. Я пытаюсь утопить грусть в вине.

– Неужели дела на рынке обстоят так плохо? – Сеньор Вальдес произнес эти слова весело и громко, хотя поджилки тряслись, он испытывал острое чувство вины и смущения. К тому же он страшно боялся, что сеньор Марром закатит сцену. Что, если банкир знает об их с Марией отношениях? Вдруг он именно поэтому с ним и заговорил? Вдруг он специально дожидался сеньора Вальдеса, нарочно пришел в кафе пораньше и напился, чтобы набраться храбрости и обвинить его в распутстве, плюнуть в лицо, унизить, оскорбить?

– Нет, рынок здесь ни при чем. Нет. – Сеньор Марром залпом осушил рюмку и потянулся за следующей. – Просто судьба иногда показывает нам свою уродливую задницу.

– Знаю, знаю. Этим-то я и зарабатываю себе на пропитание – описанием уродливых сторон жизни. Кормлюсь за счет человеческих драм, как стервятник. Впрочем, вы тоже делаете на этом деньги, Эрнесто. Разве я не прав?

– Да. Да, конечно, я не спорю. Но когда это касается чужих жизней, все выглядит не так уж страшно. А потом оказывается, что ты такой же, как все.

– Вы правы, – сказал сеньор Вальдес, – мы все уникально похожи друг на друга.

– Но только не вы, сеньор Вальдес.

– И я, представьте! Я сам себе удивляюсь в последнее время.

Сеньор Марром сделал изрядный глоток и закрыл глаза, ожидая, пока сладковато-мятные пары зажгут в мозгу хмельные искры. Он печально кивнул.

– Даже вы. Великий, сеньор Лучано Эрнандо Вальдес. Подумать только!

Вот оно, начинается! Сейчас Эрнесто разорется, полезет на него с кулаками и обвинит во всех смертных грехах, а он сможет лишь глупо бормотать что-то в свое оправдание. Да после этого на него будут на улицах показывать пальцем!

Сеньор Вальдес торопливо допил бренди.

– Думаю, мне пора двигаться, – неловко сказал он.

– Что за глупости? Куда? Стой! Ох, простите меня! – Сеньор Марром опять замахал рукой. – Я не хотел. Вас. Обидеть. Не знаю, что со мной такое сегодня. Все время иронизирую не по делу. Слушайте, сеньор Вальдес, оставайтесь, вы же только пришли! Мне надо с кем-то поговорить. Садитесь же! Что это у вас? Новая книга? Расскажите о ней. Как она продвигается?

Сеньор Вальдес положил ладонь на записную книжку.

– Это? Да так, ерунда, просто балуюсь немножко с одним сюжетом. Это пустяки, не стоит вашего внимания.

– Не стоит моего внимания? Нет, вы только послушайте его, «не стоит внимания»! А что же тогда стоит внимания, позвольте узнать? Ваши книги меняют жизни людей, понимаете вы это? Они могут даже изменить весь мир. Прочитаешь ваш роман и смотришь на мир по-другому.

– Да ладно вам, дружище, не стоит…

– Не-ет, это правда! Это и со мной случилось, я-то знаю.

Сеньор Вальдес удивленно приподнял бровь.

– Но вы оказались не правы.

Бровь сеньора Вальдеса приподнялась еще выше.

– То есть в чем же я оказался не прав?

– Вы думаете, – сеньор Марром с шумом всосал последние капли бренди, – вы думаете, что я должен убить свою жену.

– Я так думаю? Что вы, нет! Нет! Наоборот! – Сеньор Вальдес, внутренне поморщившись, заметил, что голос его звучит по-женски визгливо. – Почему я должен так думать?

– Я люблю ее, понимаете?

– Ну и правильно. Она превосходная женщина. Превосходная…

– Шлюха! Она шлюха!.

Сеньор Вальдес бросил взгляд в зеркало и с удовлетворением отметил, что его лицо выражало лишь искреннее потрясение от шокирующей новости.

– Послушайте меня. Это правда.

– Да нет же, уверяю вас! Вы ошибаетесь.

– У нее роман.

– Не может быть!

– Роман! – Сеньор Марром всхлипнул и капризным жестом выставил рюмку вперед. – Теперь ваша очередь угощать.

Сеньор Вальдес поймал в зеркале взгляд официантки и подал условный сигнал, а затем опять прислушался к пьяному бормотанию.

– Моя жена – шлюха, и у нее роман с каким-то подонком, но я не хочу знать об этом, потому что люблю ее, не могу жить без нее. Представляете такую глупость? Но только это между нами, понятно? Строго между нами.

– Боже мой!

– Вот именно. И я все время говорю то же самое.

– И давно вы знаете об этом?

– О! – Сеньор Марром взглянул на часы. – Около четырех часов или что-то в этом роде.

– Боже мой!

– Да уж – боже мой! По-другому и не скажешь. Но только это строго между нами.

– Конечно, друг мой. Но я уверен, что вы ошибаетесь. А у вас есть подозрения о том, кто бы это мог быть…

– Нет, ни одной зацепки. Но если брать за основу произведения сеньора Л.Э. Вальдеса… А, вот идет наш бренди! – Эрнесто хранил молчание, пока официантка не отошла, а затем заговорщицки прошептал: – Так вот, если принять за основу ваши романы, я, конечно, должен был бы выследить их и зарезать… Марию и ее вонючего хахаля, и таким образом обрести душевное равновесие. Да так, чтобы было много крови. Много, много горячей крови. Красной кровушки.

– Нет!..

– Вы поступили бы именно так. Любой настоящий мужчина поступил бы так.

– Это глупости, Эрнесто, ерунда, написано для красного словца, понимаете? Дурацкие истории, и ничего больше.

– Я не хочу ее убивать.

– Упаси вас бог, как вам такое могло прийти в голову? Она же любит вас, это все знают. Она от вас без ума.

– Но его придется убить. Может быть.

– Ну, это другое дело.

– Если я когда-нибудь вообще выясню, кто такой этот подонок.

– Она любит вас, Эрнесто, подумайте об этом.

– Нет, друг мой, дело не в этом. Дело в том, что я люблю ее.

* * *

На следующее утро сеньор Вальдес проснулся с премерзким вкусом во рту и с головой тяжелой, как гудящий, набитый сердитыми пчелами улей. Лежа в постели и пытаясь набраться смелости, чтобы хотя бы приподняться, он перебирал в памяти события вчерашнего вечера и поражался собственной дерзости: надо же, провести целый вечер в компании сеньора Маррома! Но, несмотря ни на что, он справился! Да еще с каким блеском: весь вечер зализывал раны рогоносца, пытаясь усыпить его подозрения и внушить ему, что Мария – не бессердечная шлюха, как им обоим справедливо казалось, а добрая, честная, порядочная женщина и что она всем сердцем любит своего милого Эрнесто. Он так горячо и страстно рассказывал о добродетелях жены банкира, что почти поверил в собственные бредни.

А потом, около часа ночи, они выкатились на улицу в обнимку, как братья, и, стоя под осененным звездами небесным куполом возле увитой плющом стены, клялись друг другу в вечной дружбе. И когда сеньор Вальдес, усадив совершенно размякшего Эрнесто в такси, хлопнул дверцей и, задрав голову, остановил взгляд на Осирисе, он вдруг понял, что действительно испытывает симпатию к сеньору Маррому. Это было удивительное чувство! Словно прокладки плотно закрытого крана под воздействием алкоголя прохудились, и он потек, сначала по капле, а потом тоненькой струйкой, спазматически выплевывая давно забытые чувства привязанности и меланхоличной грусти, навеянной проблемами друга. Это было непривычно, но очень приятно. И сеньор Вальдес позволил новым эмоциям окутать себя, как начинающий наркоман, что с удивленной радостью опять и опять вдыхает душные, сладкие и ядовитые опиумные пары.

Рана в том месте, которое раньше занимала Мария, еще болела – слишком свежим был порез, но сеньор Вальдес знал, что он быстро затянется. Он уже начал покрываться новой кожицей – пока тонкой, розоватой. Место, что нынче занимала Катерина, ощущалось сильной болезненной пульсацией и периодически дергало, но и ему суждено было затянуться. Сеньор Вальдес искренне надеялся на это и знал, с чего начать, чтобы ускорить процесс заживления.

Он сильно сжал руками виски, задержал дыхание и сел в постели. К его облегчению, рвать не потянуло, но во рту страшно пересохло. Голубая записная книжка лежала там же, где он ее оставил накануне, – на прикроватном столике. Он подхватил ее и прошел на кухню.

Кухня в квартире сеньора Вальдеса была отделана так же красиво, как остальные комнаты: стальные поверхности столов и мраморные плиты пола сияли чистотой, панели темного дерева красиво контрастировали со светлыми стенами, огромный американский холодильник чуть слышно, басисто рокотал. Все было идеально, покойно и рационально – правильно, – а также абсолютно лишено индивидуальности. Кухня сеньора Вальдеса, так же, впрочем, как и спальня, гостиная, столовая и широкая терраса, ничего не сказали бы посетителю о личности хозяина. Его квартиру можно было бы поместить на обложку журнала «Дизайн интерьеров», поскольку дизайн действительно заслуживал всяческих похвал. Изящно оформленные комнаты будто сошли со страниц каталога мебели или рекламного буклета «Ваш стильный дом».

Вообще квартира сеньора Вальдеса чем-то напоминала дома нефтяных магнатов начала XX века: те заказывали библиотеки со стеллажами до самого потолка и наполняли их книгами с корешками разных цветов. Тридцать метров красных корешков, потом тридцать метров зеленых. Понятное дело, в книги хозяева не заглядывали, они служили лишь бесспорным доказательством их жизненного успеха. А у сеньора Вальдеса отделка квартиры была выполнена с этой же целью, и только книги были реальными, не выставленными напоказ. Если бы к нему вдруг пришли гости (хотя, кроме Марии, сеньор Вальдес не пускал никого в свою берлогу: ни коллег, ни студентов, ни пустоголовых журналистов, страстно желающих познакомиться с настоящим сеньором Вальдесом), они все равно не обнаружили бы в квартире ничего, что могло бы пролить свет на пристрастия и вкусы хозяина. Ничего, за что можно было бы зацепиться в разговоре: «Ах, это… Сейчас расскажу, как эта вещица попала ко мне. Весьма занятная история, поверьте!» Или: «О, эта безделушка мне самому очень нравится. Я приобрел ее сто лет назад, когда работал в Каире. Представляете?»

И фотографий у него не было – единственную пачку снимков он обнаружил случайно за стенными панелями, когда только-только въехал и затеял ремонт. То были десятки черно-белых портретов, засунутых в щели между стенами и декоративными деревянными панелями: горящие глаза на бледных, узких лицах юных эсэсовцев над стоячими воротничками с изображением черепа были густо присыпаны пылью и покрыты многолетней паутиной. Последний владелец квартиры, доктор Клемент, должно быть, страшно боялся, что портреты обнаружат, но все же не мог расстаться с воспоминаниями юности и хранил их как святые реликвии великой войны. Прежде чем вынести портреты на помойку, сеньор Вальдес на секунду задумался о том, что чувствовал старый доктор, умирая: радовался ли, что его друзья по-прежнему рядом, стоит руку протянуть, или переживал, что рано или поздно его тайник будет обнаружен?

У сеньора Вальдеса ни от кого не было секретов. Никаких. Кроме одного-единственного сувенира – наследства, доставшегося от деда. Он сделал все. чтобы его дом. так же как и душа, не имел привязки к земным вещам. Он вычистил окружающий его мир, сделал его стерильным, функциональным, модным, элегантным и – как он только что понял – пустым и холодным.

Он открыл холодильник в поисках апельсинового сока и тут увидел на верхней полке забытые фрезии. Он слишком далеко засунул букет, почти под морозильник, и теперь полураскрывшиеся бутоны примерзли к задней стенке, стали ледяными и полупрозрачными, как крылышки мертвых эльфов. Когда он потянул букет на себя, они с трудом оторвались от стены, оставив на белом пластике потеки замерзшей зеленой слизи – остовы листьев. Со вздохом сеньор Вальдес выбросил букет в мусорное ведро.