Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Эндрю Николл
Любовь и смерть Катерины

Andrew Nicoll

The love and death of Caterina

Не прошло и нескольких недель после смерти девушки, а сеньор Лучано Эрнандо Вальдес уже почти забыл, что это он убил ее. Конечно, в своих романах он так часто описывал убийства, что по идее должен был бы рассматривать их как нечто заурядное, однако на бумаге убийства все же выглядели немного не так, не по-настоящему. Сеньор Вальдес с удовольствием карал мужчин, а нередко и женщин, но только потому, что его герои заслуживали смерти, даже если по ходу повествования не успели предать мужа, не надругались над честью сестры или дочери и не совершили иных злодеяний. Да и не это важно! Их смерть от острого клинка или в холщовом мешке на дне моря была неизбежна, как неизбежна смерть в конце любой великой трагедии – смерть, вбирающая все пороки человеческие и несущая в конце концов очищение через отмщение.

Кстати, поклонники творчества сеньора Вальдеса втайне не сомневались, что несчастные, чьи трупы их обожаемый маэстро по прихоти пера то подбрасывал в полночь в городской фонтан, то оставлял на полу заброшенных таверн, страшно оскорбились бы, если бы он даровал им жизнь. Кому охота влачить жалкое существование, продавая пылесосы, проверяя билеты в кинотеатре или даже служа мессу где-нибудь на окраине мира, если ценой жизни можно оживить повествование, создать интригу? Если ты – книжный персонаж, не лучше ли, чтобы тебя запомнили в виде живописного кровавого месива, с головой, многократно продырявленной пулями, вылетевшими из шестизарядного кольта? Однако, как выяснил сеньор Вальдес, реальное убийство сильно отличается от того, что он привык описывать в романах.

Впрочем, давайте вернемся в те дни, когда сеньор Вальдес и не подозревал, какое испытание уготовила ему судьба.

Однажды утром сеньор Вальдес сидел на своем любимом месте – на старой скамье, что стоит за пару шагов до ступеней лестницы, сбегающей от площади вниз, прямо к берегу реки. Река Мерино в то утро выглядела вялой и безжизненной: она медленно катила свои воды, зеленые, будто свежий сок резинового дерева, и на вид такие же вязкие, в сторону далекого моря. А сеньору Вальдесу казалось, что в чернильной глубине густой воды мелькают темные тени маленьких аборигенов, живущих в лесах выше по течению; словно свесившись с лиан, они заглянули в воду своими черными глазами, и чернота застряла в волнах.

На скамье рядом с сеньором Вальдесом лежала открытая книга, а на колене он держал большую записную книжку. Бледно-желтая линованная бумага была девственно-чиста – и неудивительно, поскольку ручку писатель зажал на пиратский манер между зубов, как бы готовясь к атаке на голое, беспомощное тело бумаги.

Так он сидел, бездумно глядя на качающееся на волнах дерево, которое за последние полчаса не продвинулось ни на метр.

– Должно быть, зацепилось корнями за дно, – задумчиво предположил сеньор Вальдес.

В этот момент пеликан, сидевший на одной из веток дерева, замахал крыльями и грузно поднялся в воздух, дерево содрогнулось, его крона ушла под воду, но тут же вынырнула, послав по глянцевой поверхности воды зыбкие концентрические круги.

– Удивительно, – пробормотал сеньор Вальдес, не раскрывая рта, чтобы не выронить ручку.

Издалека, с излучины реки, раздались три резких свистка парохода, и сеньор Вальдес слегка повернул голову влево. Где-то вдали, за поворотом, почти у самого горизонта, чуть ли не на краю мира, происходила церемония смены флага – красно-бело-золотой флаг опускался, уступая место другому, похожему на него, будто брат-близнец. Да какая разница, в самом деле? Эти флаги ничего не значат, болтаются себе на флагштоке, вот и все.

– Удивительно, – опять пробормотал сеньор Вальдес, глядя на покатые волны реки, хотя наблюдал их тысячи раз в такие же ясные, теплые, погожие дни.

На берегу правее от него возвышались два гигантских крана – великаны только готовились начать дневную работу и пока стояли, сгорбив плечи и широко расставив железные ноги. С зарытыми в песок громадными грузовыми стрелами они напоминали застывших игроков в гольф, приготовившихся изо всех сил ударить по мячу, чтобы отправить его через реку на вражескую территорию. Вот крановщики заняли места в кабинах, краны издали хриплый кашель, заскрипели суставами, гигантские стрелы медленно поползли вверх.

Через пару минут игроки в гольф превратились в рабочих ослов…

В этот момент размышления сеньора Вальдеса были прерваны появлением на площади сеньора доктора Хоакина Кохрейна, математика, ученого, чья шотландская фамилия разительно контрастировала с плоским носом, лошадиными зубами и черными, как крыло ворона, прямыми волосами индейских предков.

– Сеньор Вальдес! Сеньор Вальдес! – Трость доктора скользила по мозаичной мостовой, но он ковылял вперед на полной скорости. – О, доброе вам утро, а я боялся, что вы меня не заметили.

Слабо улыбнувшись, сеньор Вальдес вытащил ручку из сомкнутых зубов, заложил в пустую страницу записной книжки и захлопнул ее.

– Сеньор доктор Кохрейн, – сказал он вежливо.

– Я могу присесть? – Доктор плюхнулся на скамью так быстро, что сеньор Вальдес едва успел выдернуть из-под него книгу. – О, какой восторг испытываешь, видя вас здесь, черпающим вдохновение из величественной реки Мерино, – доктор обвел тростью горизонт, будто кто-то мог не заметить катящиеся перед ними волны. – Величественная река Мерино, – с удовольствием повторил он, – или, может быть, лучше сказать – наша Мерино? Свидетельница славных побед моего досточтимого предка, адмирала Кохрейна, одержанных в борьбе за свободу нашего народа.

«Ну, ваши-то предки, доктор, приплыли сюда верхом на бревне и только визжали, когда пираньи обкусывали им пальцы ног», – подумал сеньор Вальдес, а вслух сказал:

– Надеюсь, вы здоровы, доктор Кохрейн?

– Благодарю вас, совершенно здоров. А как продвигается ваш новый роман?

– Спасибо, хорошо. – Сеньор Вальдес сложил руки на записной книжке, сцепив для верности пальцы.

– Не могу выразить словами то, о чем вы и так прекрасно осведомлены, не устану повторять, каким прекрасным украшением нашего университета вы являетесь! Присутствие такого великого автора, как вы, знаменитый Лучано Эрнандо Вальдес, повышает престиж нашего учебного заведения и несет… – Похоже, доктор Кохрейн забыл, как именно хотел закончить начатую фразу, потому что, приятно улыбнувшись, он неуверенным жестом опять обвел вокруг себя тростью, указывая на изгибы реки, и закашлялся.

– Итак, – произнес он через минуту, – роман движется?

– Да, – сказал сеньор Вальдес. – Движется, и с неплохой скоростью.

– Очень хорошо. Замечательно! Я страшно счастлив. А вы приходите сюда каждое утро, на берег этой прекрасной реки, чтобы создавать на бумаге образы людей, которые переживут нас всех. Вы творите бессмертие здесь и сейчас.

– Вообще-то я…

– О, простите меня! Я не хотел вас смущать. Я веду себя как школьница в присутствии гения, но что же мне делать? Все знают, я ваш горячий афисьенадо[1]1
  Поклонник (местный язык).


[Закрыть]. Только вчера, представьте, я в десятый раз перечитывал ваш бессмертный роман «Бешеный пес Сан-Клементе», и вдруг меня осенило!

Боясь, что его прервут, доктор торопливо продолжал:

– Помните место, где хозяина дома, Карлоса, убивают на центральной площади, а вокруг собирается толпа, чтобы посмотреть на это зрелище? Никто не вмешивается, он получает два ножевых удара в бок около рыбных рядов, затем бежит в шляпный магазин, и там получает еще два удара. А потом, истекая кровью, ползет через площадь к зданию центрального почтамта, и тут его настигают еще три удара, от которых он и умирает. Помните? Так вот, меня озарило!

Сеньор Вальдес ничего не сказал, но, должно быть, против собственного желания заломил бровь чуть сильнее обычного, потому что доктор воскликнул:

– Молчите, не говорите ничего, я все прекрасно понимаю! Вы меня проверяете, верно? Семь ударов ножом, которые заканчиваются смертью. Как же я раньше не додумался? Это ведь семь смертных грехов, верно?

Он выглядел таким гордым, что сеньору Вальдесу ничего не оставалось, как пробормотать:

– Вы необычайно проницательный читатель.

Доктор Кохрейн, не вставая, отвесил ему изысканный поклон.

– В награду за мою преданность могу я попросить вас прочесть мне хотя бы пару строчек из нового романа?

– О нет! Нельзя! Понимаете, я…

– Да-да, понимаю! Больше ни слова, маэстро. Но, может быть, вы намекнете на сюжет, так сказать…

– Вы же сами знаете, что нельзя…

– Да-да, хорошо! Но, сеньор Вальдес, шепните мне на ухо хотя бы название. Я буду держать его во рту, перекатывать на языке, словно кусочек восхитительного шоколада…

– Доктор, я суеверен, как мать перед рождением дитя. Простите, но я не могу. Не мшу ничего сказать вам. Правда.

Доктор Кохрейн повесил голову и уныло поглядел на кончик покоящейся в пыли трости.

– Но, может быть, вы разрешите мне купить вам чашечку кофе? Или угостить завтраком? Вы уже ели?

– Это было бы просто чудесно! Мы могли бы еще немного потолковать о ваших книгах…

– Идет, только давайте обсуждать лишь те мои книги, что уже стоят у вас на полке.

Сеньор Вальдес встал легко и грациозно, прижав к груди большую желтую записную книжку, как футболист, разминающийся перед началом матча. Высокого роста, стройный и гибкий, он мог похвастаться прекрасной спортивной фигурой, чего нельзя было сказать о докторе Кохрейне, который грузно пытался подняться, обеими руками опираясь на трость и при этом постанывая.

Сеньор Вальдес подхватил доктора под локоть и повлек в сторону кафе «Феникс», где на утренний кофе обычно собиралась университетская братия.

На углу площади рабочий, стоя на приставной лестнице, свинчивал со стены дома табличку с надписью «Площадь 15 мая». Новая табличка, на которой большими буквами значилось: «Площадь Сентябрьской революции», ждала у подножия лестницы. Открывшийся прямоугольник на стене, неожиданно светлый на фоне запыленной штукатурки, темнел еще одним названием: «Площадь Черной Лошади», выбитым прямо в стене старинным романским шрифтом.

Доктор Кохрейн недовольно поцокал языком и покрутил скошенной сзади индейской головой.

– 15 мая. Сентябрьская революция. Черная Лошадь. Какая разница? Для меня эта площадь навсегда останется «Площадью 18 января». Я симпатизировал старому Полковнику. Я говорил вам, что знал его лично?

– Да, – сказал сеньор Вальдес – Говорили.

– Просто мне кажется, что он заслужил лояльность старых друзей. А вы как считаете? Впрочем, я так думаю, вот и все.

– Мне кажется, доктор, весь город знает, что вы думаете по любому поводу. Все знают, что вы дружили со старым Полковником и что вы ему симпатизировали. Может быть, если бы вы так не откровенничали, место декана кафедры математики давно было бы вашим.

– Ну, знаете, это замечание недостойно человека, написавшего «Убийства на мосту Сан-Мигель», – обиженно сказал доктор Кохрейн. Он перехватил трость левой рукой и прислонился к двери кафе. – И вообще, математика выше политики.

– Но только не в нашей стране, – печально констатировал сеньор Вальдес. – Здесь каждая новая революция меняет абсолютно все. И они всегда начинают с величины пи, а лишь потом продвигаются наверх.

* * *

Именно в кафе «Феникс» сеньор Л. Э. Вальдес, знаменитый писатель, преподаватель университета, искусный игрок в поло, денди, прекрасный любовник, циник и автор более дюжины романов, которые не только хорошо продавались, но и считались «высокохудожественными литературными произведениями», впервые встретил девушку, которую ему предстояло в скором времени убить.

Он вошел в кафе с улицы и помедлил на пороге, давая глазам привыкнуть к прохладному полумраку полуподвального помещения, в то время как доктор Кохрейн, вовсю работая тростью, прокладывал себе путь между столиками к задней стене.

«Ну и зрение! – подумал сеньор Вальдес. – Видит в темноте как кошка. У нашего доктора глаза джунглей, он унаследовал их от прародителей-индейцев».

Они остановились около столика, за которым, низко согнувшись над крошечной шахматной доской, сидели сеньор Коста с отделения классической филологии и сеньор Де Сильва с юридического факультета. Над ними возвышался священник-иезуит отец Гонзалес, который то и дело заглядывал за плечи игравшим, как карточный шулер при игре в покер.

– Доброе утро, коллеги и друзья, – провозгласил доктор Кохрейн. – Ну-ка двигайтесь, дайте и нам присесть. Сеньор Вальдес предложил угостить меня завтраком и – что гораздо важнее и питательнее – разговором о высоких материях.

Мужчины подвинулись на коричневой скамье, скользя по ее поверхности вытертыми до блеска брюками.

– Эй, сеньор Коста, двигайте свою ладью! Теперь вам придется это сделать! – заявил сеньор Де Сильва.

– С какой стати? И не подумаю!

– Коста, вы дотронулись до ладьи. Теперь давайте, двигайте ее.

– Да я ее не трогал!

– Вы что, совсем сбрендили? Вы же только что ее схватили!

Сбрендил? Ну, приятель, вы даете! Мы же сели играть в шахматы. Нет? И вдруг получается, что я сбрендил! Как вам это понравится, друзья? Я не трогал чертову ладью, просто подвинул доску, чтобы доктор Кохрейн мог сесть.

– То есть вы отказываетесь признавать, что трогали ладью?

– Не смейте говорить со мной, как на заседании своего чертова суда!

– Сеньор Коста, вы тронули ладью!

– Так я же случайно!

– Правила игры ясно говорят: «Дотронулся – ходи», специально, чтобы всем было понятно, даже полным идиотам.

В обычный день сеньор Вальдес с удовольствием послушал бы перебранку друзей. Он наблюдал бы за игрой эмоций на их лицах, за траекторией полета растопыренных пальцев, за радугой крошечных пуль слюны, вылетающих из искривленных губ. Он записал бы на ментальную пленку каждое глупое, жестокое, злое слово, сказанное за столом, в надежде на то, что когда-нибудь сможет вытащить их из памяти, чтобы украсить повествование. Даже сейчас, когда надежда родить новый шедевр почти умерла, когда день за днем он тщетно вглядывался в желтоватые страницы, а вечером, подобно любовнику-импотенту, с вздохом отчаяния закрывал девственно-чистую записную книжку, несчастный, потный, смущенный собственным бессилием, даже сейчас его привлекла бы эта сцена. Если бы не девушка.

Очевидно, она работала официанткой, но единственной деталью, выдававшей ее ремесло, был растрепанный блокнот, закрепленный на поясе крупной прищепкой. На ней не было ни крахмальной белой блузки, ни обтягивающей черной юбки – ничего, что отличало бы ее от группы студентов, детей полковников, адвокатов и дантистов, беспечно хохочущих за столиком в противоположном конце зала, которых она в тот момент обслуживала. Она была в джинсах.

Сеньор Вальдес не одобрял женщин, носивших джинсы, но все студенты отдавали им предпочтение, а ее джинсы сидели неприлично низко, обнажая полоску чистой смуглой кожи с еле видным намеком на соблазнительную тень, уходящую в глубины, о прелестях которых можно было только догадываться.

«Н-да, подобные штаны на водопроводчике, к примеру, вызвали бы отвращение», – подумал сеньор Вальдес, лаская взглядом фигуру девушки, начиная с длинных ног, обернутых в выцветшую голубую ткань, поднимаясь к щедрому изгибу бедер и полоске обнаженного тела, изящной параболой переходящей в неправдоподобно тонкую талию и узкую спину.

«Да она же совсем ребенок, – сказал себе сеньор Вальдес, – сущее дитя!»

Девушка обернулась, и сеньор Вальдес не смог удержаться от возгласа восторга и изумления. Несмотря на внешнюю хрупкость, девушка оказалась обладательницей двух спелых, налитых, самых прекрасных в мире грудей – совершенных, гармоничных полушарий. Сеньор Вальдес был уверен, что подобные формы существовали только на страницах журналов, что он тайком покупал в магазинчике во время ежемесячных визитов в Пунто дель Рей. Это были поразительные, сверхъестественные груди, напомнившие сеньору Вальдесу украшенные вишнями пушечные ядра, закутанные в шелк цвета слоновой кости.

«Святые угодники, у нее лицо Мадонны, а тело Лилит», – подумал он.

Сеньор Вальдес взглянул на пол, потом перевел взгляд на носки своих туфель, затем посмотрел на ссорящихся игроков в шахматы. В нем внезапно проснулся необыкновенный интерес к отполированной ручке трости доктора Кохрейна, он разглядывал ее. не отрываясь, не отрываясь, не отрываясь, пока не услышал над ухом ее мелодичный голос:

– Сеньоры, вы готовы сделать заказ?

Все головы повернулись в ее сторону, игроки забыли о ссоре, а священник медленно и с шумом выпустил из легких воздух сквозь плотно сжатые зубы, как человек, увидевший Райские Врата на другой стороне непреодолимой пропасти. Сеньор Вальдес не осмелился поглядеть наверх. Не мог. Он боялся отвести взор от трости доктора Кохрейна.

– Мне кофе, – сказал сеньор Коста.

– Кофе, – подтвердил сеньор Де Сильва.

– Черный, – сквозь зубы пробормотал священник.

– Ах, да-да, – оживленно затараторил доктор. – Три кофе для моих друзей, и мне тоже, это, значит, четыре, и булочки – они у вас свежие, надеюсь? Да, и еще ветчины и два вареных яйца.

Последовало несколько мгновений молчания. Потом, видимо, пересиливая смущение, девушка тихо спросила:

– А вы, сеньор Вальдес, закажете что-нибудь?

Она назвала его по фамилии! Значит, она знала, кто он, и хотела, чтобы и он знал, что она это знает.

– Кофе, – сказал он, взглядывая вверх. – Кофе.

Девушка повторила заказ, отметила что-то в блокноте, улыбнулась и направилась в сторону кухни.

– О, ну скажите мне кто-нибудь… Ну хоть попытайтесь объяснить… Скажите мне, на что это похоже? – простонал священник, заламывая руки.

Сеньор Де Сильва дружески потрепал его по плечу.

– Лучше не думайте об этом, старина. Эти лицемерные святые отцы со своими тупыми догмами слишком многого ждут от вас, бедолаг. По мне, так лучше вообще яйца отрезать к чертям собачьим, чем всю жизнь болтать ими без толку и ни разу не воспользоваться! Так что не думайте об этом, друг мой, а то совсем заскучаете.

Сидящие за столом мужчины в смущении уставились на свои руки, будто их застукали за постыдным занятием, все, кроме доктора Кохрейна, который был слишком стар, слаб или глуп, чтобы заметить эффект, произведенный мимолетным присутствием девушки.

– Славная куколка, – сказал он весело. – Официантка. Вы заметили? Хорошенькая, верно?

Они посмотрели на него, как на полного идиота.

– Ее зовут Катерина. Она – одна из моих лучших студенток. Я, знаете ли, удивился, увидев ее здесь, но, видимо, у нее сейчас тяжелый период, ей нужны деньги, как и всем нам.

Все мужчины за столом, кроме самого доктора и, возможно, священника, восприняли слова «тяжелый период, ей нужны деньги» одинаково, и на секунду у всех в головах родилась одна и та же фантазия. Сеньор Вальдес первым тряхнул головой, изгоняя непрошеных демонов.

Что бы он ни купил за деньги, это не могло принадлежать ему в полном смысле слова. А в тот момент сеньор Вальдес принял судьбоносное решение обладать Катериной полностью и целиком.

– Сеньор Вальдес, сдается мне, она вас знает, – сказал доктор.

– Да. Даже не представляю, откуда. – Остальные посмотрели на него с завистью.

– Все объясняется просто, друзья, Катерина – такая же рьяная афисьенадо книг сеньора Вальдеса, как и ваш покорный слуга. Знаете, маэстро, на занятиях она всегда кладет на парту томик ваших произведений поверх учебников. На этой неделе, кажется, я видел «Рыбака по имени Чавес».

Сеньор Вальдес сжимал пустую записную книжку, пока она не захрустела под пальцами.

– Правда? – Вот и все, что он мог выдавить из себя.

Тут лицо отца Гонзалеса снова приняло выражение деревенского дурачка, а глаза закатились.

– Боги, – сказал он, – она возвращается.

Мужчины опять уставились друг на друга, боясь проследить за его взглядом. Так они и сидели, застыв истуканами, все, кроме доктора Кохрейна, который улыбался своей студентке широкой, ободряющей улыбкой. Даже когда она поставила на стол поднос с чашками: «Кофе, еще кофе, еще кофе, ваши булочки, доктор Кохрейн. Ветчина. Яйца. Ваш кофе, сеньор Вальдес», они не шелохнулись, сидели на скамье, боясь и одновременно страстно желая, чтобы ее горячее бедро (или любая другая часть тела) задела их, хотя бы ненароком.

– Еще чего-нибудь желаете? – спросила она и, увидев смущенные качания головами, отошла к кассе.

Головы повернулись ей вслед, и сеньор Де Сильва издал голодный рык:

– Желаю ли я что-нибудь еще? Эх, детка, сказал бы я тебе, спаси меня Господи! Я, знаете ли, всякого в жизни повидал, ходил на шоу, за которые надо деньги платить, но, клянусь мамой, ни одна шлюха в самом дорогом борделе ей и в подметки не годится, а ведь она всего лишь по комнате прошла… – Сеньор Де Сильва понял, что сболтнул лишнего, и поспешил поправиться: – Но это было очень давно, когда я служил на флоте.

– Когда у нас еще был флот, – сказал сеньор Коста, усмехнувшись.

– Да у нас и сейчас есть флот!

– Ага, понятно, значит, нам не хватает лишь морского побережья.

– Мы вернем его! Эти ублюдки не смогут удерживать его вечно. В следующий раз мы непременно отвоюем побережье. Ты что, думаешь, сеньор Полковник, наш президент, будет сюсюкать с этими гаденышами, способными только овец трахать? Попомните мои слова – через пять лет побережье снова будет нашим, и тогда вы скажете спасибо, что мы сохранили флот.

Сеньор Коста молча передернул плечами.

– Что молчите? Не верите?

Сеньор Коста покивал, отводя взгляд и стараясь не расхохотаться.

Сеньор Де Сильва взглянул на доску, согнул указательный палец, приставил его к большому и щелчком повалил своего кораля.

– Э-зх, замолчите и пейте кофе, – сказал он.

– Наш друг прав, – заметна доктор Кохрейн, уплетая яйца за обе щеки. – Сохранение национальной гордости нашей страны напрямую зависит от процветания флота. Мы – нация, в жилах которой вместо крови течет морская вода. Воды, омывающие украденное у нас побережье, плещут в самом сердце самых отдаленных, затерянных в джунглях уголков и даже добираются до заснеженных вершин наших гор!

– Эй, кто-нибудь, снимите его с вершины и верните на землю! – вполголоса воскликнул сеньор Де Сильва. Но было поздно: доктор Кохрейн уже сел на излюбленного конька и начал вещать о «своем прославленном предке Адмирале» и национальной гордости.

– Простите, я спешу, – сказал сеньор Вальдес, поднимаясь. – Допивайте кофе, сеньоры. Я угощаю. Прощайте, отец Гонзалес, – он кивнул священнику, поскольку мать всегда внушала ему уважение к Церкви.

Он слишком быстро выпил горячий кофе и обжег нёбо, посадив к тому же темно-коричневое пятно на крахмальную белую рубашку около нагрудного кармана. Зато сеньор Вальдес заметил, что Катерина в одиночестве уселась в будке кассира, и понял, что надо спешно принимать решение.

Она не подняла головы, даже когда он подошел к ней вплотную, и это его обрадовало Сеньор Вальдес не был уверен, что сможет разговаривать с девушкой, если она решит взглянуть на него своими глазищами.

Даже когда он положил на прилавок желтую записную книжку и полез за бумажником, она продолжала игнорировать его, черкая что-то карандашом в блокнотике, производя нехитрые вычисления. Это его также устраивало – появилась возможность хоть несколько секунд подышать ее воздухом, впитать ее немыслимую красоту, попробовать на вкус очарование.

Прошло секунд пять, а может быть, три, но за это время сеньор Вальдес успел совершить открытие. Он увидел (и он точно знал, что до него никто этого не замечал) слабое перламутровое свечение, исходящее от тела девушки. Такое он видел только раз, и то на картине – знаменитой картине Веласкеса «Венера перед зеркалом». Великий мастер изобразил едва заметный ореол вокруг изящного зада развалившейся на шелковых подушках богини, который подчеркивал вожделение, исходившее от ее фигуры, дышавшей усталостью после святого таинства высшего наслаждения, томное удовлетворение и остывающий на коже горячий пот. Сеньор Вальдес всегда полагал, что ореол на картине Веласкеса ему чудится, но сейчас понял, что он существует, пусть и невидимый для глаз менее чувствительных людей. И то, что сияло вокруг чувственной, упругой и влекущей к себе задницы богини любви, трепетало и завивалось мелкими кудряшками вокруг всех без исключения частей тела Катерины. Сеньор Вальдес вдохнул серебристое мерцание, выдохнул его и понял, что именно оно может вернуть его утерянную писательскую силу, налить жилы свежими идеями, сломать плотину, не дающую словам выплеснуться.

Катерина закончила расчеты и подняла на него глаза.

– Я бы хотел заплатить по счету, – негромко сказал сеньор Вальдес.

Девушка вытащила листок толстой, шероховатой бумаги из-под камешка, служащего прессом, и постучала ногтем по цифрам.

– Мне кажется, я правильно сосчитала. – Она протянула листок.

Сеньор Вальдес с опаской взял сероватый кусочек бумаги, будто боялся, что он может загореться в его руках. Не взглянув на расчеты, вытащил из бумажника крупную купюру и заложил в нее листок.

– Вот, оставьте сдачу себе, – произнес он и медленно добавил: – Катерина.

Она испуганно взглянула на него.

– Вы дал и слишком много! Половины этой суммы вполне достаточно.

– Нет-нет, не спорьте, доктор Кохрейн сказал нам, что вы – одна из его лучших студенток и что вам приходится работать, чтобы оплачивать счета. Это очень похвально.

– Вы так добры! Спасибо вам!

– Спасибо вам, – сказал сеньор Вальдес.

В голове его пронесся рой суматошных мыслей. Сумел ли он произвести должное впечатление? Стоит ли еще постоять рядом или пора двигаться? Она же знает его, читает его романы, восхищается ими. Так сказал Кохрейн. Может быть, встретившись с ним лицом к лицу, она почувствовала разочарование? Может быть, он кажется ей смешным? Нелепым? Жалким? Как долго он сможет смотреть в эти бездонные глаза, чтобы не начать покрывать их поцелуями? Или, что еще ужаснее, не бросить предательский взгляд туда, туда, где… НЕТ!

– Ну, мне пора, – как можно небрежнее сказал сеньор Вальдес.

Она слегка улыбнулась, кивнула и сказала:

– Да. – А потом еще раз добавила: – Спасибо.

Сеньор Вальдес подхватил записную книжку и сунул под мышку.

– Университет, понимаете? Пора на работу. Может быть, мы увидимся там.

Катерина снова кивнула.

Сеньор Вальдес вышел на залитую солнцем площадь. Он успел пройти лишь несколько шагов, как услышал, что дверь в кафе с шумом захлопнулась, а еще через пару секунд девушка появилась возле его локтя.

Она шла быстро, почти бежала, сжимая в руке клочок бумаги, как эстафетную палочку, которую ей нужно было во что бы то ни стало передать следующему игроку.

– Сеньор Вальдес, вы забыли счет! Вы оставили счет! – Она вложила листок ему в руку и, прежде чем он смог вымолвить хоть слово, побежала обратно.

Сеньор Вальдес медленно разжал пальцы. На девственно-чистом листе бумаги карандашом были выведены два слова:

«Я пишу».

* * *

Сеньор Л. Э. Вальдес, популярный писатель, звезда, вокруг которой вращалась жизнь университета, чьи портреты в белой шляпе с широкими полями украшали витрины по крайней мере дюжины книжных магазинов, а рабочий стол был давно завещан Национальному музею, спешил на лекцию о сонетах Шекспира. Бреясь утром перед зеркалом, он решил, что сегодня расскажет студентам не о поэзии (о ней сеньор Вальдес и сам знал не так уж много), а о состоянии маниакальной влюбленности, которую он так часто описывал на страницах своих романов.

А вообще-то тема лекции не имела значения. Подобно многим преподавателям, он шел лишь на урок впереди студентов и, прячась под несокрушимым панцирем репутации и наработанной годами привычки вещать на любую тему, чувствовал себя уверенно.

Однако лекция утомила его. Сеньор Вальдес столько раз высказывал одни и те же мысли, что. казалось, предложения выскакивали из него без участия мозга, гладкие, обтекаемые, блестящие. Не отдавая себе в этом отчета, он то подчеркивал здесь – тонкое наблюдение, там – остроумное замечание, то неспешно прогуливался по аллее сверкающего словоблудия, подводя слушателей к искрящемуся, завораживающему финалу.

Лекция прошла без сучка и задоринки, он закончил на десять минут раньше, чтобы дать студентам время на вопросы. Стоя перед ними как перед новичками, впервые взявшими в руку ракетку, он, подобно теннисисту-профессионалу, небрежно отбивал удары предсказуемых вопросов. Но что бы он в тот день ни сделал, ни написал, ни прочел вслух, ни процитировал, это по значимости своей не могло сравниться с двумя простыми словами, нацарапанными тупым карандашом на обрывке серой бумаги.

«Я пишу».

Он чувствовал, как крошечное предложение прожигает дыру в толстой коже бумажника, в легкой ткани рубашки, а потом в его груди и проникает все глубже и глубже, пока не доходит до сердца.

«Я пишу».

«Я пишу», – думал он. – Что же, я ведь тоже пишу!» Но это было неправдой, скорее неточностью. Он мог бы сказать: «Я писал» или «Я написал это, это и еще вот это». Он мог бы сказать: «Я надеюсь, что вновь начну писать, что я напишу еще много гениальных произведений».

Пока он стоял перед аудиторией, механически пересказывая старую как мир басню о том, что Шекспир в своем поиске близкой дружбы с мужчинами вовсе не был извращенцем, что подобные примеры исследователи находят повсюду – от «Илиады» Гомера до дневника Шерлока Холмса, мозг напряженно работал, со всех сторон анализируя записку Катерины.

«Я пишу».

Не самое короткое предложение, какое он встречал в жизни, но близкое к тому. Несмотря на агрессивное местоимение «я», оно звучало отстраненно, такие слова мог бы написать Рене Магритт на обороте одного из своих холстов: «Я не писатель, но я пишу» – или что-нибудь в этом роде…

Что же это? Констатация факта?

Все не так просто. Ведь не хотела же Катерина сказать, что умеет писать? Что делает пометки на полях книг? Составляет списки продуктов для похода по магазинам? Нет, ее послание было признанием вселенского масштаба, ибо после слов «Я пишу» могло последовать лишь: «стихи» или «рассказы».

И все же – сеньор Вальдес с трудом подавил искушение плюнуть на Шекспира и предложить студентам разбор эпического произведения, спрятанного в его бумажнике, – и все же она предпочла ничего больше не говорить.

В лекции, которую он параллельно читал самому себе, сеньор Вальдес тут же отметил, что тонко чувствующий литературный критик сможет извлечь столько же информации из несказанного или недосказанного, сколько из высказанного автором. Она сказала: «Я пишу». К примеру, она не сказала: «…тоже».

Это как раз объяснимо: она адресовала записку одному из выдающихся писателей его поколения. Разве она могла написать: «…тоже»? Это значило бы, что она ставит себя на одну с ним доску. Невозможно. Немыслимо. Скорее эта записка походила на флаг, которым машут потерпевшие бедствие, на сигнальную ракету, и ее единственной целью было донести одно: «Вот я! Посмотри! Заметь меня, пожалуйста!»