Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Он вспомнил день, когда взорвалась бомба, и чувство страха за Катерину, которое он тогда испытал, вернулось и нахлынуло на него с новой силой: такое свежее, томительное, горько-сладкое, что сеньор Вальдес с искренним чувством произнес (правда, вначале мысленно извинившись перед своей прекрасной сине-зеленой машиной):

– Я люблю тебя больше всех и всего на свете!

* * *

Они уже почти дошли до района Пасео Санта-Мария – там, слева под горой есть квартал, где торгуют лучшие в городе ювелиры, которые оттачивали мастерство в течение многих поколений. В каждом городе, наверное, найдется подобное место – небольшой квартал, где сосредоточены лучшие магазины того или иного рода: само собой разумеется, в других районах магазины, торгующие теми же товарами, не котируются так высоко. Местные богачи покупают женам и любовницам украшения только в аркадах Пасео Санта-Мария – это дело престижа. Для любого ювелира огромная честь открыть магазинчик именно в этом квартале, несмотря на непомерную аренду, которую, впрочем, рано или поздно все равно компенсируют покупатели. Коммерция и снобизм испокон веков составляют гармоничный союз.

Чуть в стороне от бойкого квартала располагалась тихая площадь, окруженная нарядными старинными домами, а в самом дальнем ее конце за изящной чугунной оградой цвел и благоухал прекрасно ухоженный сад – опрятные клумбы и рабатки красиво окаймляли посыпанные гравием дорожки. Сеньор Вальдес прекрасно знал этот сад, ведь он находился перед домом мадам Оттавио. Одному Богу известно, почему он решил привести Катерину именно сюда для разговора.

После того как он с чувством сказал: «Я люблю тебя больше всех и всего на свете!», что было по крайней мере отчасти правдой, сеньор Вальдес добавил:

– Мне нужно кое-что сказать тебе. Давай присядем где-нибудь.

«Мне нужно кое-что тебе сказать». Что? Что еще может сказать мужчина, только что признавшийся девушке в любви такими словами: «Я люблю тебя больше всех и всего на свете!»?

– Нам надо поговорить.

В его голосе прозвучал настойчивый призыв, чуть ли не паника.

– Пойдем туда, – сказал он и, подхватив ее под локоть, повел к задним воротам сада, где почти никогда не было посетителей; правда, Катерина увидела только чугунную решетку и цветы за ней, и идти до них было довольно далеко.

– Куда пойдем? Зачем? В какой сад? Чиано, о чем ты? Послушай, если ты передумал жениться. скажи прямо… Я понимаю, я же сама предлагала тебе оставить все как есть… Если ты передумал… Это не страшно…

– Да вовсе я не передумал! Просто хочу на минуту присесть и поговорить с тобой, что в этом особенного?

– Присесть? Господи, что случилось? Чиано, скажи скорее.

– Ничего не случилось. Могу я поговорить с тобой? Мне надо кое-что сказать тебе наедине, понимаешь? На улице неудобно.

– Боже, у тебя неприятности? С полицией, да?

– Нет! Иди сюда и не задавай больше вопросов.

Им оставалось пройти всего несколько шагов до темно-зеленой скамьи, уютно приткнувшейся к стволу старого каштана, но этот путь показался обоим страшно длинным – оттого, что выяснить предстояло нечто очень важное, они не могли говорить о пустяках. К тому времени, как они дошли до скамьи, сеньор Вальдес уже пожалел, что затеял этот разговор.

Катерина села, повернувшись к нему всем телом, положив ногу на ногу. Поза, похожая на ту, в какой раньше живописцы любили изображать благородных дам, гарцующих в дамском седле на фоне мужниных поместий.

Он искоса взглянул на нее и, не зная с чего начать, провел руками по волосам.

– Господи, Чиано, да скажи, в чем дело, наконец!

Но найти слова оказалось не так-то просто. На другом конце гравиевой дорожки, совсем рядом с домом мадам Оттавио, о существовании которого Катерина, конечно, даже не подозревала, заскрипели чугунные ворота, и в сад вошел доктор Кохрейн. Он неторопливо огляделся по сторонам и, увидев смуглого садовника, уселся на скамью неподалеку от места, где тот подравнивал отросшие ветки шиповника. Надвинув шляпу на лоб, он прислонил трость к колену и развернул приготовленную газету, в которой свежий кроссворд еще не был заполнен словом «любовь».

– Помнишь рассказ, который ты мне читала?

Катерина с облегчением выдохнула.

– О, так он тебе все-таки не понравился? В этом все дело? Боже, благодарю тебя! Это неважно. То есть важно, но я постараюсь в следующий раз написать лучше. Я знаю, это просто ребяческие почеркушки, но подожди, Чиано, я ведь только учусь…

– Да нет же, это вовсе не глупости. В том-то все и дело! Он мне очень понравился. Настолько, что я отослал его одному знакомому.

– О, – пораженно пробормотала Катерина, – кому?

– Ты его не знаешь. Он живет в столице. Его зовут сеньор Корреа, он руководит одним маленьким литературным журналом.

– Каким?

– Ну, маленьким журналом под названием «Салон».

Катерина зажала обеими руками рот и взвизгнула, как десятилетняя девочка.

– Так вот, сеньор Корреа согласился со мной, что рассказ неплох. Так хорош, что он решил его опубликовать.

Катерина не двигалась. Теперь она сидела очень тихо, не отнимая рук от лица, сжав ими нос, будто надела кислородную маску. Сеньор Вальдес увидел, что ее глаза наливаются слезами.

– Нечего плакать, – ворчливо сказал он, доставая из кармана брюк чистый носовой платок – белый. Шелковый синий платок, который он держал в нагрудном кармане пиджака, он решил приберечь. – Но мне кое-что надо тебе объяснить.

Катерина промокнула глаза платком и счастливо улыбнулась ему сквозь слезы.

– Прежде всего возьми это, – он расстегнул бумажник и достал чек сеньора Корреа. – Это гонорар за рассказ.

Он протянул сложенный чек, и Катерина взяла его с осторожностью, с какой саперы подходят к неразорвавшейся мине.

– Не может быть, – сказала она.

– Поверь, все правильно.

– Но это же чек на четверть миллиона корон!

– Правильно.

– Боже, на эти деньги я могу купить себе машину или заплатить за квартиру на годы вперед!

– Поступай, как считаешь нужным. Положи их в банк, оставь на черный день. Единственное, о чем я прошу, – не трать на путешествия – я хочу, чтобы ты была рядом, – и на квартиру их выбрасывать тоже не стоит. Ты ведь будешь жить со мной!

– О, Чиано, я не могу в это поверить! О спасибо, тебе! О! Спасибо!

– Подожди благодарить. Разве мама не говорила тебе, что оборотная сторона есть у всего – как у несчастий, так и у счастливых событий?

Катерина непонимающе посмотрела на него.

– Катерина, мне очень жаль, но произошла чудовищная ошибка. Я хотел тебе помочь. Я запечатал твой рассказ в конверт и послал в «Салон», а там – не понимаю, как это могло случиться, – кто-то из редакторов, а может, сам сеньор Корреа, решил, что это мой рассказ.

Катерина сказала грустно:

– Теперь понятно, почему они столько заплатили. – Она пыталась храбриться; так ученик, которого учитель только что выпорол перед всем классом, изо всех сдерживается, чтобы одноклассники не увидели его слез. – Что же, мне все равно было приятно услышать хорошие новости – жаль, что счастье продлилось недолго. Как ты думаешь, он захочет напечатать его, когда узнает, кто автор? Нет, я понимаю, что теперь он заплатит гораздо меньше, да пусть бы и вовсе не платил! Мне это неважно.

Вздохнув, он посмотрел на Катерину, пытаясь силой воли заставить ее понять.

– Все не совсем так. Понимаешь, он уже напечатал рассказ. Твой рассказ занимает ведущее место в последнем выпуске «Салона».

– То есть как?

– Катерина, твой рассказ напечатали в 'Салоне», потому что сеньор Корреа решил, что автор его – я.

Она нерешительно взглянула на него, потом посмотрела себе под ноги и снова на него.

– Да что же это значит, в конце концов?

– То, что я только что сказал. Сеньор Корреа напечатал твой рассказ и поставил под ним мое имя.

– Ну что же, надо срочно сказать ему, что он ошибся. Мы же можем это исправить?

– А как это можно исправить сейчас? Слишком поздно. Журнал вышел. Он вышел, продается везде – в магазинах, ларьках, уже поступил в библиотеки и читальные залы.

– Ну и что?

– А то, что я хочу, чтобы ты поняла, что исправить это уже невозможно. Господи, ты бы видела этот журнал? Как жаль, что я не захватил его… Твой рассказ там – чуть ли не единственное произведение. Везде, повсюду – только о нем и разговоров. Точнее, везде мое имя, рекламирующее твой рассказ. Они даже наняли художников, чтобы его проиллюстрировать. Несколько страниц иллюстраций. А остальные полжурнала занимают литературный обзор, какой важный вклад твой рассказ внес в современную литературу.

Катерина тихо заплакала.

– Что теперь они могут сделать? Извиниться перед читателями за то, что не различают писательских стилей? Что не смогли отличить твое произведение от моего? Это же значит подписать себе смертный приговор! Если бы ты сама послала им рассказ, они бы его даже не прочитали, а теперь…

Катерина крикнула:

– Не в этом дело!

На другом конце гравиевой дорожки доктор Кохрейн поднял голову от газеты.

Сеньор Вальдес положил ладонь на руку Катерины.

– Ну скажи мне, в чем дело.

– Не прикидывайся дурачком, Чиано! Ты сам прекрасно понимаешь!

– То есть дело в том, что ты хочешь, чтобы люди знали, что это твой рассказ.

– Это и так понятно!

Доктор Кохрейн повернулся на скамье и посмотрел в их сторону. Если он и узнал их, то не подал виду.

– Катерина, но ведь ты хотела, чтобы люди читали твой рассказ, правда? Так вот, люди читают его сейчас, больше людей, чем ты считала возможным, обсуждают его и думают о нем.

– Они читают твой рассказ, думают о твоем рассказе.

Доктор Кохрейн приложил ладонь к глазам, защищая их от солнца, и с неодобрением вгляделся в источник шума.

– Не могу поверить, – горячо заговорила Катерина, – просто поверить не могу! Как такое вообще могло произойти? Неужели они там, в редакции, такие тупые? Никто не мог бы вот так, случайно, перепутать имена.

– Ты же не думаешь, что я специально поставил свое имя под твоим рассказом? Ты что, считаешь, что я способен украсть у тебя авторство? Смотри, я ведь отдал тебе деньги!

– Да не нужны мне дурацкие деньги!

– Ах вот как! Деньги нам не нужны! Нам нужна лишь слава!

– Да пошел ты, Чиано!

– Подожди, Катерина, позволь мне сказать тебе кое-что. Все это не имеет значения. Поверь. Тебе кажется, что имеет, но на самом деле – нет. А вот деньги – другое дело. Деньги всегда нужны. И я отдаю тебе эти деньги и обещаю, что больше ты никогда в жизни не будешь бедствовать. А насчет авторства… То, что это сделала ты, – вот что самое важное. Рассказ не изменится, какое бы имя под ним ни поставили. И плевать, что будут говорить дураки-академики.

– Тебе хорошо говорить, Чиано – у тебя есть и деньги, и слава! И ты хочешь убедить меня, они – суета и тлен? Хочешь сказать, что такие мелочи, как дом, красивая одежда, образование, и – да, деньги и слава, – не имеют значения? Что все это мишура, бессмысленные символы? А ты попробуй жить без них, Чиано!

– Ноу тебя же есть все это. Кроме славы. Пока. Катерина, подумай, каждый день в камерах под пытками умирают мученики. Никто не знает их имен, но от этого они не перестают быть мучениками. Тебе не пора вырасти, девочка?

Катерина вскочила со скамьи и подняла вверх левую руку. Быстро шевеля пальцами, она скомкала чек и, размахнувшись, бросила сеньору Вальдесу в лицо. Бумажный шарик ударил его с силой одуванчика, но обжег, словно раствор соляной кислоты. На секунду их глаза встретились – боль и гнев, гнев и боль, – а потом Катерина повернулась и почти побежала по дорожке прочь от него, прочь от аркад ювелиров на Пасео Санта-Мария в сторону доктора Кохрейна. Он встал и при ее приближении приподнял шляпу. Сеньор Вальдес увидел, как они обменялись несколькими словами, а потом доктор Кохрейн придержал чугунные ворота, и Катерина выскользнула на площадь.

Сеньор Вальдес не видел, как не заметили и доктор Кохрейн с Катериной, что напротив железной решетки, в тени деревьев стояла старая, пыльная машина с двумя торчащими из крыши толстыми антеннами и с вмятиной на капоте. В машине сидел команданте Камилло и наблюдал за происходящим.

* * *

Так они и сидели – сеньор Вальдес на скамейке в саду под каштаном, команданте Камилло – в машине, и оба не подозревали о присутствии друг друга.

Прошло несколько минут, и сеньор Вальдес услышал невдалеке лязганье садовых инструментов, а потом увидел садовника – загорелые ноги и микроскопические шорты, – с обиженным видом толкающего тележку к деревянному сарайчику, что прятался в глубине пыльных кустов мирта. Садовник запер сарай и пошел к выходу из сада, хрустя гравием. У него было выражение лица человека, которого надули по крайней мере на несколько корон, но все-таки он не забыл аккуратно прикрыть за собой ворота. Чугунная створка издала резкий скрежещущий звук, и из кроны дерева его повторила большая черная птица. Она слетела пониже, скрежеща на разные лады, пока не утомилась, а потом прыгнула на дорожку и начала забавляться, барахтаясь в сухих листьях.

Сеньор Вальдес встал. Он заглянул под скамейку, нашел чек сеньора Корреа, поднял его с земли и опять сел, развернул чек и разгладил о брюки мятую бумагу.

Он был зол и обижен. Зол на себя – за то, что так сильно расстроился из-за глупого, ребяческого жеста. Она выбрала лучший способ оскорбить его – конечно, еще эффектнее было бы разорвать чек на мелкие кусочки и разбросать по всему саду, но так же бессмысленно, поскольку чек был выписан на его имя, а не на ее.

«Она прекрасно знала, что я просто попросил бы выписать мне новый взамен утерянного, черт подери», – мрачно подумал сеньор Вальдес и представил выражение лица банкира Маррома, когда он увидит чек. А свежий выпуск «Салона» вот-вот появится в магазинах! Он опять сделается центром внимания – он и его огромный гонорар, ведь на чеке ясно написано, кто отправитель. Конечно, сеньор Марром это заметит. Наверное, скажет что-нибудь лестное, изобразит какой-нибудь комплимент. Сеньор Вальдес, вздохнув, подумал, как приятно будет опять услышать комплимент. Нет, разумеется, он не собирается оставлять деньги себе. Это деньги Катерины, но она все равно не сможет их получить, пока гонорар не переведут на его счет. Он отдаст ей все, до последнего сентаво. На секунду сеньор Вальдес подумал, что было бы здорово, если бы Мария случайно оказалась в банке, но опомнился. Что за глупая мысль!

Он сложил чек по старому сгибу и убрал в бумажник. Он дал время Катерине прийти в себя и вернуться. Черная птица, вволю наигравшись с листьями, в последний раз проскрипела свою песню и улетела прочь.

За два квартала монотонно гудел и завывал транспортный поток – как ветер на пустынном пляже. Сеньор Вальдес начал подумывать о том, что делать дальше.

А на другой стороне сада, сидя в пыльной машине, команданте Камилло следил за доктором Кохрейном и Катериной. Вначале его внимание привлекла ее быстрая походка, аура беспокойства, гнева и страха. Девчонка! Она быстро шла по дорожке прямо на доктора Кохрейна. Команданте презрительно фыркнул. Как можно назначать встречи в таком людном месте? Да они вообще не имеют представления о конспирации!

Доктор Кохрейн поднялся и приподнял шляпу – даже ручку поцеловал, старый козел. Впрочем, если такие старомодные штучки-дрючки помогают старику залезть в эти хорошенькие трусики, тем лучше для него – команданте не возражает.

Команданте опустил стекло, и в салон машины проникло птичье пение – как бусинки, падающие на пол с разорванного ожерелья.

Девушка была явно расстроена. Нечистая совесть, что еще? Боже, сколько раз он видел, как такие вот девчонки сами доходили до края, и ему оставалось лишь чуточку подтолкнуть! Мягкое заверение, что они будут чувствовать себя намного лучше, когда признаются, и – слезы градом сыпались из глаз, а вместе со слезами – слова. Ха! Команданте читал отчаяние на ее лице. Девчонка готова расколоться. Чувствует, наверное, что они со стариком давно на крючке.

Доктор Кохрейн открыл ворота, учтиво поклонился и пропустил ее вперед. Вы только посмотрите на этого кабальеро! Впрочем, опять-таки кто он такой, чтобы судить? Видать, уловки старикана работают!

На площади доктор Кохрейн предложил ей руку, и они пошли в сторону университета.

Команданте притворялся, что читает газету, но не поднимал ее, загораживая лицо, как делают сыщики в дешевых фильмах – такой горе-детектив сразу привлечет к себе внимание. Коменданте знал, что никто так не выделяется в толпе, как тот, кто отчаянно старается держаться незаметно. Поэтому, когда девчонка и старик вышли на улицу, он сложил газету и откинулся на спинку сиденья, глядя перед собой. Когда они проходили мимо его машины, он зевнул, закрыв рот рукой. Они не заметили его.

В течение трех долгих секунд они проходили мимо приоткрытого окна машины. Не поворачивая головы, команданте изо всех сил напряг слух. Он услышал, как доктор Кохрейн сказал что-то вроде: «После стольких лет…», а потом: «революция». Больше он ничего не расслышал. Голос старика звучал вкрадчиво, успокаивающе. Команданте не потребовалось много времени, чтобы заполнить пробелы: «После стольких лет мы приближаемся к цели». Или: «После стольких лет дураки-полицейские так и не научились выслеживать нас».

А вот и нет, старый козел, подожди, немного тебе осталось. Команданте со сладкой тоской вспомнил годы молодости – да в те дни за одни эти слова можно было поставить к стенке. Разрешалось прямо на улице отстреливать предателей. А почему нет?

Он вытянул указательный палец им вслед и негромко сказал:

– Паф.

Пиф-паф. Пиф-паф. Все просто. По два выстрела на каждого. Один – чтобы сбить с ног, другой кон-тральный – в голову. Чисто, просто, а потом надо вызвать труповозку, чтобы убрали с улицы грязь. Но сейчас все изменилось. Теперь все болтают о каких-то правах, открытых процессах, прости господи, и международных стандартах. Полное дерьмо.

Впрочем, принципиально ничего не изменилось. В мире всегда были и будут глупые, слабые, никчемные людишки, которые искренне полагают, что правила написаны не для них, что они сами могут решать за себя свою судьбу и тащить в Преисподнюю страну. Но, к счастью, есть и сильные люди, готовые показать этим тварям, насколько они не правы. Команданте принадлежал к последним, он гордился своим положением, и не он один – во всей стране полно законопослушных граждан, благодарных ему и другим воинам за то, что могут спокойно спать по ночам. Но эти — эти не испытывали к нему благодарности, и он их ненавидел.

Взять доктора Кохрейна, например: типичный пример глупого, безвольного слабака, думающего, что может в одиночку бороться с команданте. Идиот! Без сильного лидера революцию не сделаешь. А старый Кохрейн уверен, что, спев песенку, изменит мир! Когда такие люди понимают, что систему им не сломить, они готовы встать перед ее мощью и позволить ей сломить себя. Но старый Кохрейн не бомбист, это точно. Он слишком любит людей: ведь когда он увидел бегущую к нему Катерину, его первым и единственным инстинктивным желанием было – помочь.

На самом деле доктор Кохрейн был весьма раздражен тем, что ему помешали досмотреть шоу садовника. Однако когда он узнал, кто именно бежит по дорожке, всхлипывая в белый носовой платок, пряча глаза и шмыгая носом, когда понял, что она – своя, он забыл о раздражении и обратился к ней с участием, вежливо приподняв шляпу:

– Катерина, дорогая, могу я вам чем-нибудь помочь?

Ей стало ужасно неловко. Она еще не опомнилась от разговора с Лучано и не была готова к встрече с доктором, но повернуться и убежать обратно тоже не могла.

Катерина с трудом выдавила:

– Здравствуйте, доктор Кохрейн. Спасибо. Все хорошо.

Но когда он обратил на нее грустные старые глаза, что-то прорвалось внутри у Катерины: слезы потекли ручьем, а через несколько минут доктор Кохрейн получил подробный отчет о случившемся.

– Давайте пройдемся, – сказал он.

Он открыл выходящую на улицу калитку и дал ей пройти первой, а затем вышел сам, подав ей руку. Катерина заметила красавца-садовника с садовыми ножницами в руке и рассеянно подивилась его злому взгляду. Садовник с раздражением закрутил свои длинные черные волосы в конский хвост и закрепил резинкой.

– Ах, мне не следовало рассказывать вам об этом, – пробормотала Катерина, – мы хотели сообщить об этом позже.

– Все и так знают.

– Как это?

– Конечно, знают. Все в университете.

– Знают, что мы скоро поженимся?

Доктор Кохрейн с удивлением посмотрел на Катерину и впервые заметил, что она выше его ростом.

– Жениться? Нет, об этом никто не подозревает. Но все знают, что вы… вместе.

– Ах так, – протянула Катерина. – Вместе? И все об этом знают?

– Не волнуйтесь, дорогая. Никто нынче не обращает внимания на такие вещи.

Катерина промолчала. Она не стала напоминать доктору, что она как раз очень сильно обращает внимание на такие вещи.

– Я сама навязалась ему, – сказала она. – Мы еще толком не были знакомы, а я уже умоляла его переспать со мной. А он отказался. Он настоящий джентльмен. Не надо его винить.

– А сейчас вы собираетесь пожениться.

– По крайней мере еще час назад собирались. Мы как раз шли выбирать мне кольцо.

Доктор Кохрейн остановился на краю тротуара и потряс тростью в направлении сеньора Вальдеса.

– Он еще там, уверен, он ждет, когда вы образумитесь и вернетесь к нему. Бегите же, дитя мое, бегите к нему. Просите прощения за свое глупое упрямство, вините во всем свою молодость, нет, лучше обвините его в своей молодости и, ради бога, не спорьте с ним. Клянусь, через час на вашем пальчике засияет колечко.

– Вы говорите это таким тоном, как будто пытаетесь меня предостеречь.

– Вы должны кое-что знать, милочка, прежде чем совершите столь необдуманный шаг, – доктор Кохрейн помедлил, но Катерина молча смотрела на него. – К сожалению, сеньор Вальдес – не очень приятный человек.

– Чиано замечательный!

– Может, и замечательный, но все равно неприятный. Он замечателен своим талантом: уже оставил миру дюжину прекрасных романов, которые переживут всех нас, а я, к примеру, так и не вывел Теоремы Кохрейна. Сеньор Вальдес успел сделать гораздо больше, чем любой из нас, но с любовью вспоминать будут других, менее замечательных. Его – нет.

– О, как вы не правы! Я люблю его.

– Я верю вам. Сейчас любите.

– Я никогда не перестану любить его. Я себя знаю. Я не ребенок.

– Совершенное дитя.

– Неправда! Я старше, чем кажусь.

– Да, – сказал доктор Кохрейн. – Я читаю это в ваших глазах.

Прогулка с доктором Кохрейном занимала много времени – старик шел медленно, хромая, стуча тростью, время от времени останавливаясь, когда требовалось подчеркнуть свою мысль. Улица сужалась. Тротуар сужался.

– Я ужасно боюсь его матери.

– София.

– Вы знаете ее?

– Мы были знакомы много лет назад. Он ничего об этом не знает.

– Она меня ненавидит.

– Она просто напугана. Вы должны понять, девочка моя, какую тяжелую жизнь прожила эта женщина – сейчас она страшно одинока. Она цепляется за старые ценности, и после стольких лет… – В этот момент они поравнялись с пыльной синей машиной, стоявшей на другой стороне улицы. – … после стольких лет ваше появление в этой семье сродни революции! Я бы посоветовал вам проявить как можно больше терпения и такта. И доброты. Если вы хотите все-таки ввязаться в авантюру с замужеством, без его мамы вы далеко не уедете. Если я знаю Чиано. И Софию.

– Какой вы мудрый и добрый, – сказала Катерина.

– Я просто старый. Хотите, я угощу вас ужином?

Прошло много времени после того, как доктор и Катерина дошли до конца улицы и свернули за угол, туда, откуда раздавался шум далекой магистрали. Тени сгустились, выползли из-под каштана, заполонили сад, а небо завесилось бархатом и украсило себя первыми звездами. Сеньор Вальдес, в котором обида, гнев, страх и боль смешались в непереносимый клубок, услышал женский смех и хрустальный перезвон бокалов. Тогда он наконец-то поднялся со скамьи, перешел площадь и направился к дому мадам Оттавио. Самый короткий путь лежал через сад.

* * *

Когда сеньор Вальдес входил в дом мадам Оттавио, у него сосало под ложечкой. После ухода Катерины он не бросился прочь из сада, наоборот, продолжал сидеть, ожидая, что она одумается и вернется, пока само ожидание не превратилось в повод для дальнейшего ожидания.

Спрятав чек в бумажник рядом с запиской Катерины, он сидел в одиночестве, пока не увидел в небе первую звезду. Сеньор Вальдес ничего не понимал в астрономии – даже если бы город не смыл оранжевым светом фонарей почти все звезды с неба, он все равно не смог бы отличить созвездие Скорпиона от Южного Креста, но дед-адмирал успел научить его главному правилу: первая звезда, появляющаяся вечером, вовсе не звезда, а планета Венера. Она выдавала свое низкое происхождение ровным зеленоватым свечением отраженных от солнца лучей, в то время как звезды, сами представляющие собой гигантские пылающие солнца, силой расстояние превращенные в маленькие точки, мерцали и дрожали в темном небе.

Когда в небе появилась Венера, сеньор Вальдес решил, что ждал достаточно, но он был напуган и поэтому не двинулся с места. Он решил дать Катерине еще один, последний шанс признать, какой страшной дурой она себя показала. Он старше ее и может проявить снисходительность к ошибкам молодости. Он решил дождаться второй звезды, но она выскочила на удивление быстро, и тогда сеньор Вальдес окончательно понял, что Катерина не вернется.

Он поднялся и медленно пошел по гравиевой дорожке в ту же сторону, куца убежала Катерина, по тем же камешкам, что похрустывали у него под ногами, мимо скамьи, где сидел доктор Кохрейн, – и вышел на маленькую площадь через те же ворота чугунного литья.

Двойные двери дома мадам Оттавио были распахнуты настежь. Замерев на месте и держась одной рукой за решетку ворот, сеньор Вальдес слушал веселый щебет женских голосов, смех, приглушенную музыку. Он почувствовал жуткую жажду, унять которую мог только ледяной напиток из джина с лаймом. Только кисло-горьковатый, пряный, весенний вкус лайма мог помочь справиться с ней. «Зеленая фея» призывно махала прозрачными крылышками. Он уже несколько недель отказывался от ее поцелуев и сейчас тоже боялся войти. Фея звала, но он боялся сделать первый шаг навстречу.

Сеньор Вальдес боялся, что Катерина разлюбила его. Он боялся, что она откажется выйти за него замуж. Он боялся, что раненное самолюбие и разочарование убьют в ней любовь. Он боялся, что окончит дни, подобно старому нацисту доктору Клементу, и некому будет оплакать его. Он боялся, что проживет остаток жизни, как его мать: сорок лет в полном одиночестве, – боялся, что с его смертью его род прервется, и очень боялся, что, если он войдет в дом мадам Оттавио, эти страшные вещи сбудутся.

Он также боялся, что они не сбудутся. Он боялся, что утонет в бытовых мелочах: пеленках, готовке, разговорах об Эрике, занавесках, выборе обоев в детской, забитых раковинах – и знал, что, если он войдет в дом мадам Оттавио, этого может и не произойти. Он боялся всего. Но потом сеньор Вальдес решил пойти на компромисс: он только на минуту заскочит к мадам Оттавио выпить джина с лаймом и пообщаться со старыми приятельницами. Утолит жажду и уйдет. Вот и все.

Сеньор Вальдес отпустил столб ворот и позволил руке взлететь к верхней губе, где явно проступал перевернутый вопросительный знак. Он погладил шрам, обдумывая решение.

«Тощая рыжая кошка перешла дорогу и незаметно прокралась в бордель», – сказал он себе. Что же, и он пойдет тем же путем.

Сидя в машине в тени деревьев, команданте Камилло с трудом верил своей удаче. Он подождал, пока сеньор Вальдес перейдет улицу и, помедлив, взойдет на крыльцо, дал ему еще несколько минут, а затем сложил газету и вылез из машины.

* * *

Нет, ни ядовитое облако серы, ни грохочущие раскаты грома не сопровождали появление команданте Камилло во дворе дома мадам Оттавио, не было даже мощных заключительных аккордов оркестра, как в последнем акте «Дон Жуана». Команданте выглядел немолодым, обиженным на судьбу человеком в мятом костюме, уверенным, что заслуживает лучшей доли. Он также выглядел злым и очень опасным. Мать-природа не наделила его ни одним из ее набора предупреждающих знаков: у осы это желто-черный полосатый костюм, у гадюки – ромбический узор на спине, у акулы – треугольный плавник, а команданте Камилло имел внешность заурядную, словно сыроежка. Но опытный человек мог без труда опознать черты, отличающие команданте от прочих людей. Черты убийцы.

Когда команданте вошел во двор, с реки навстречу ему устремился поток холодного воздуха, так что на секунду язычки пламени в садовых лампах преклонились перед ним, здороваясь, как кающиеся грешники преклоняют колени перед алтарем. Сеньор Вальдес заметил это странное явление и инстинктивно понял, что оно означает. Он подумал, что в этот момент все огни Ада, должно быть, тоже на секунду мигнули, чтобы поприветствовать своего будущего гостя. И поэтому, когда сеньор Вальдес обернулся и увидел, что команданте Камилло стоит за его спиной, он совсем не удивился.

Сеньор Вальдес быстро отвернулся к столу. Он сделал вид, что поглощен смешиванием джина, льда и сока лайма. Но он знал, что это его не спасет.

– Привет, Вальдес.

Упрямо глядя на ведерко со льдом, он сказал:

– Добрый вечер.

– Смешай-ка мне порцию бренди с колой.

– Уверен, девушки сделают это гораздо лучше меня.

– А мне хочется, чтобы это сделал именно ты. Так, в порядке дружеской услуги. Принесешь мне туда, – команданте махнул рукой в сторону кустов.

Сеньор Вальдес вовсе не желал оказывать дружеские услуги команданте. Он не чувствовал к нему дружеского расположения. Он был напуган – серьезно напуган, – устрашен, унижен, оскорблен, чего команданте и добивался. Конечно, никто не мог заставить его приготовить чертов коктейль, ведь не приставит же команданте пистолет к его виску – хотя кто знает? – и на мгновение сеньор Вальдес решил взбунтоваться. Он ведь может просто уйти – в другой угол сада, например, найти себе другую компанию, сделать вид, что их разговора вообще не было. Да, но что потом? Сидеть и вызывающе смотреть на команданте из другого конца сада? А что, если команданте подойдет к нему, если устроит сцену, начнет орать и хвататься за пистолет? Ну и что? Не застрелит же он его прямо в борделе, у всех на виду! Но сеньор Вальдес прекрасно знал, что правосудие обычно свершается не у всех на виду, а позже, в другом месте, где геройство становится бессмысленным. М-да…

Сеньор Вальдес налил бренди, плеснул в стакан колы и отнес команданте.

– Ваш напиток, сеньор, – сказал он.

– Спасибо. – Команданте залпом опрокинул почти половину и со стуком поставил стакан на стол. – Давно хочу перекинуться с тобой парой слов, дружок.