Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Есть драгоценный камень – александрит. Днем он переливается всеми возможными оттенками холодного зеленого цвета. Но, когда приходит ночь, солнце заходит за горизонт и включается электрическое освещение, александрит начинает светиться тусклым красным светом. Так и в жизни, некоторые вещи нельзя увидеть. Не потому, что они слишком малы или мы слишком невнимательны, а просто потому, что нам они недоступны. Недоступны, и все тут. Сеньор Вальдес это понимал.

Тем утром, до того как выйти на улицу, сесть на любимую скамью с видом на Мерино и любоваться видом утопленника, выловленного из реки, до того как не написать ни строчки в блокноте, но после того как вздохнуть с облегчением, в очередной раз не обнаружив на своем лице шрама, сеньор Вальдес написал письмо.

Все еще обернутый полотенцем, он присел к столу, вытащил из портфеля большой коричневый конверт, раскрыл бумажник и, пошарив в отделении, соседнем с тем, что хранило кусочек серой пористой бумаги со словами «Я пишу», извлек зеленую марку. Приклеив марку на конверт, он запечатал его и надписал адрес.

«Что тут сложного?» – спросите вы.

Ничего! Самое простое на свете дело.

Но это было началом конца.

Четыре дня спустя коричневый конверт достиг столицы, и курьер отнес его в офис, над которым красовалась скромная вывеска: «Салон».

Сеньорита Марта Алисия Канталуппи работала секретаршей главного редактора меньше года, но, когда она вскрыла конверт и увидела размашистый, наклонный росчерк сеньора Л.Э. Вальдеса, она не раздумывала. Благоговейно подняв конверт, она без стука открыла дверь в кабинет шефа и смело подошла прямо к его стаду.

* * *

Сеньор Хуан Игнасио Корреа любил тешить самолюбие, напоминая себе, что под его руководством «Салон» превратился в лучшее литературное издание в стране – разумеется, если брать в расчет только серьезные журналы. Конечно, сеньор Рафаэль Сальваде, шеф «Единого обозрения», и сеньора Фернанда Мария Эспиноза, которая еще не полностью оставила надежду сделать своего «Читателя» хотя бы вторым по значимости литературным журналом, несмотря на то что для этого ей пришлось разрушить три брака, два из которых были ее собственные, вряд ли согласились бы с этим утверждением.

Когда сеньорита Марта Алисия Канталуппи без стука ворвалась в кабинет шефа, сеньор Хуан Игнасио Корреа раздраженно фыркнул, как недовольный жеребец, и стукнул ручкой об стол. Даже когда Марта Алисия, извиняющимся жестом подняв руку, сказала:

– Я знаю, что вы заняты, но вам непременно надо на это взглянуть, – эти слова не успокоили его раздражение.

И лишь когда он прочел записку, поданную дрожащей от волнения рукой Марты Алисии, улыбка раздвинула его губы. Он взял записку из ее рук и прочел еще раз. Он расчистил место на столе, бережно уложил голубой листок на стопку промокательной бумаги и многократно прочел волшебные строки, а потом, не поднимая глаз, сказал сияющей секретарше:

– Марта, дорогуша моя, позвоните сеньоре Фернанде Марии Эспинозе из «Читателя» и сеньору Сальваде из «Единого обозрения». Скажите им, что я заказал лучший столик в «Гриле» на завтрашний вечер и что я приглашаю их на ужин.

Бедный сеньор Корреа! Каждый раз, когда Марта Алисия выходила из его кабинета, он невольно поднимал глаза, чтобы не пропустить зрелища легкого вздрагивания ягодиц, которое она совершала перед тем, как исчезнуть за дверью, но в этот раз он упустил свой шанс. Целый день до самого вечера, пока солнце гнало тени с трех сторон от его офиса, сеньор Корреа сидел за столом и читал, не отрываясь.

В шесть часов вечера Марта Алисия сняла очки, убрала их в алюминиевый футляр, а потом окинула взглядом опрятный секретарский стол и заглянула в кабинет к шефу, чтобы попрощаться до утра.

Сеньор Корреа рассеянно махнул ей рукой и опять забыл проконтролировать процесс подрагивания округлой попки.

Прежде чем уйти домой, сеньор Корреа смел со стола стопку листков и запер их в сейф, а сейф в кабинете главного редактора был особой прочности: вначале он прошел испытание огнем, пролежав сутки среди горячих углей, а затем кран подцепил его на стрелу и сбросил с высоты пятого этажа.

Ночью сеньор Корреа не мог заснуть. Синие и красные точки прыгали перед закрытыми глазами, а ночь тянулась и тянулась, и в саду какая-то птица сердито выводила заунывную, скрипучую ноту, как заржавевшая створка ворот.

В два часа ночи сеньор Корреа не выдержал, поднялся с постели, тихонько оделся и поехал в офис. Он прошел по темным коридорам, зажигая свет по мере продвижения к кабинету, пока последняя тень не исчезла из офиса.

Домой он ехал с конвертом, положенным рядом. Остановившись на заброшенном перекрестке под скрипящим на ветру светофором, он на всякий случай запер все дверцы автомобиля.

Дома сеньор Корреа положил конверт на тумбочку около кровати, придавив его будильником, и привычно подполз под бок к жене. Через десять бессонных минут он взял конверт с тумбочки, положил под подушку и до утра спал безмятежно, как младенец, а утром позвонил Марте Алисии и сказал, что задержится.

Марта Алисия хладнокровно выслушала указания начальника. После одиннадцати месяцев работы в журнале она прекрасно знала, что это она, а вовсе не сеньор Корреа сделал «Салон» тем, что он сейчас собой представлял. Поэтому она нежным голосом заверила шефа, что все будет в порядке, и принялась руководить работой журнала, как делала каждый день.

Сеньор Корреа не спешил на работу. После ночных волнений он позволил себе хорошенько выспаться, с аппетитом позавтракал и по дороге заскочил в любимую турецкую парикмахерскую, где Мехмет, как всегда, сотворил чудо с его непослушной шевелюрой. Осторожно, будто целовал нежные девичьи уста, толстый турок несколько раз провел бритвой по шее сеньора Корреа, туго натянутой леской вырвал непослушные волоски из ноздрей главного редактора, пламенем свечи опалил шерсть на его ушах и через час в целом достиг удовлетворительного результата.

Сеньор Корреа приехал в офис с ухоженной головой и умиротворенным выражением лица. По его виду сразу становилось понятно, что у этого издателя жизнь удалась – по крайней мере в этом месяце.

Не заходя в кабинет, он подошел к столу дизайнера и до конца рабочего дня стоял у него над душой, обсуждая варианты обложки, улыбаясь и привычно провожая взглядом подрагивающую попку Марты Алисии, когда та поднималась из-за стола.

Конечно, в обычное время сеньор Корреа хранил макеты обложек в тайне – в не меньшей тайне, чем миленькую девятнадцатилетнюю парикмахершу, что сеньор Корреа посещал по средам, – но в этот день он творил памятник самому себе и после семи попыток остался доволен результатом. Он приказал распечатать лист с макетом обложки, самолично отнес его на копировальную машину и сделал две копии.

Улыбаясь, сеньор Корреа сложил листы и вложил в большие белые конверты, затем аккуратно надписал оба. Уложив конверты в портфель, он переодел пиджак и заказал такси до ресторана «Гриль».

До сих пор существуют разные мнения относительно того, который из трех основных литературных журналов, издающихся в стране, превосходит остальные по качеству публикаций и популярности. Сеньор Корреа, сеньора Фернанда Мария Эспиноза из «Читателя» и сеньор Сальваде из «Единого обозрения» имели на этот счет твердое мнение, которое – увы! – никогда не совпадало с мнением их оппонентов, но они были едины в одном: нет лучше ресторана, чем «Гриль». «Гриль», самый модный ресторан столицы, стал таковым из-за пустяшной, почти детской хитрости – просто до этого в течение сорока лет он был самым что ни на есть непопулярным.

«Гриль» находился в конце узенькой улицы, отходящей сквозь каменную арку от центральной площади, и в основном славился тем, что со дня основания в нем не поменялось практически ни одна деталь интерьера – ну разве что сиденья унитазов, да и то не все. Даже дверные ручки, даже пепельницы на столах – все оставалось в точности как сто лет назад. В самом начале своего пути ресторан, декорированный в роскошном стиле арт-деко, на долгое время потерял популярность, превратившись в пыльный пережиток прошлого столетия, затем неожиданно снова вознесся уже в ином качестве: неподдельного, аутентичного антиквариата.

Актеры, певцы, музыканты, деловито беседующие бизнесмены, которые еще недавно именовались гангстерами, писатели и поэты, футболисты и их вульгарные подружки, красавицы-старлетки из телесериалов и их красавцы-друзья (правда, иногда эти слишком смазливые молодые люди украдкой поглядывали на столики, где ужинали мускулистые футболисты) – вся эта разношерстная толпа ежедневно толклась в «Гриле».

Людям со стороны заказать столик в этом ресторане было практически невозможно, но человек вроде сеньора Корреа обладал такими связями, что смог лишь за день снять целый зал в задней части заведения, к ужасу ирландского посла, чью заявку на частную вечеринку внезапно аннулировали. Сеньор Корреа знал, что делает – конечно, сеньора Фернанда Мария Эспиноза не смогла устоять перед таким предложением.

И, конечно, она немедленно пожалела об этом, едва сняла пальто и, повернувшись, увидела лицо сеньора Корреа. Сеньор Сальваде тоже сразу понял, что хитрый подлец пригласил их на ужин с единственной целью – позлорадствовать. Но бежать было поздно.

Сеньор Сальваде нахмурился и крепче сжал хрупкую ножку широкого бокала с мартини.

За рыбой в белом вине Фернанда Мария спросила, холодно улыбнувшись:

– Ну же, крошка Хуан, расскажи нам, что за туза ты спрятал в рукаве?

Но редактор «Салона» лишь щелкнул пальцами, подзывая официанта, заказал еще вина и примирительно сказал:

– Милочка Фернанда, неужели мы должны все время говорить о делах? Наслаждайтесь едой – не правда ли, рыба сегодня удалась?

Сеньор Сальваде из «Единого обозрения» молчал и пил больше обыкновенного, но даже он не выдержал во время перемены нежнейшего стейка.

– Ну давай же, подлец, – промычал он. – Выкладывай, что у тебя там?

Сеньор Корреа улыбнулся ему улыбкой Моны Лизы и до краев долил бокал. Он смог продлить пытку до конца десерта, игнорируя безмолвные мольбы врагов о пощаде, болтая о пустяках, разыгрывая радушного хозяина, с садистским злорадством наслаждаясь их мучениями.

Но после десерта сеньор Корреа столкнулся с обычной проблемой всех садистов: у каждого человека есть предел страданий, после которого он перестает их чувствовать. Поэтому после кофе, когда гости сложили салфетки и он понял, что рыбки готовы соскользнуть с крючка, сеньор Корреа значительно откашлялся:

– Мои дорогие коллеги. Друзья.

Оба врага фыркнули и потянулись за бренди.

– Помните ли вы историю Говарда Картера который в 1922 открыл практически не расхищенную могилу Тутанхамона?

– Помню, что он умер от чего-то ужасного, – сказала Фернанда Мария. – Проклятие фараонов или что-то в этом роде.

– Я уверен, что вы правы, моя дорогая, – сказала сеньор Корреа. – Но я слышал вот что: когда он пробил стену гробницы и протянул внутрь руку с огарком свечи, его спросили, что он видит, а он ответил: «Чудесные вещи!»

Сеньор Сальваде плеснул себе на два пальца бренди и грубо спросил:

– И что? К чему ты клонишь?

– Сейчас узнаешь. Представьте себе мой восторг, когда, как Картер, я вскрыл конверт и нашел там вот это. – Он вытащил из кармана клочок голубой бумаги. – Представьте мое изумление! Представьте, сколько раз я перечитывал эти строки, не веря своему счастью. И каким ничтожеством я почувствовал себя, когда мой маленький огарок обнажил скрытые внутри «чудесные вещи».

Сеньор Сальваде цинично усмехнулся в бокал.

– Ну-ну, расскажи нам, как ты там обнажил свой маленький огарок!

Тут терпение Фернанды Марии лопнуло. Она протянула руку через стал и попыталась выхватить из рук мучителя голубой листок.

– Давай уже, телись, ради всего святого! Что там написано?

Сеньор Корреа поднял руку с листком, призывая их к терпению, прямо как Марта Алисия накануне.

– Дорогая, здесь написано следующее: «Дорогой сеньор Корреа, мы давно не общались, и мне жаль, что раньше нечего было вам показать. Посылаю короткий рассказ и надеюсь, что вы рассмотрите его для публикации по вашим обычным расценкам».

Сеньор Сальваде помахал в воздухе бокалом.

– И кто же автор?

– В этом то и есть главный сюрприз, друзья мои. Вот поэтому я и попросил вас присоединиться ко мне и разделить мою радость. Посмотрите под вашими тарелками.

– Что?

– Под тарелками. Загляните-ка туда.

– Это уж слишком, – возмущенно сказала Фернанда Мария.

– Ты просто жалок.

Но они заглянули. Под тарелками лежали конверты, которые сеньор Корреа заранее положил туда. Внутри каждого конверта имелась копия журнальной обложки, на которой под названием «Салон», написанным витиеватым римским шрифтом, там, где обычно помещаются фотография и заголовки основных статей и рассказов, сообщающих читателям, что их ждет в номере, было выведено:

ВАЛЬДЕС

Одно лишь слово самым черным, самым жирным шрифтом, на всю страницу.

Глядя на пораженные лица обоих редакторов, сеньор Корреа в шутливом смущении развел руками.

Сеньор Сальваде первым обрел речь:

– Мерзавец! Негодяй!

Улыбаясь, сеньор Корреа ответил:

– Он вернулся, господа. «Я – Озимандиас, всех королей король! Воззри деяния мои, Всесильный! Трепещи![12]12
  Цитата из стихотворения Перси Биши Шелли «Озимандиас» (пер. Марины Терзи).


[Закрыть]» Ха-ха-ха!

* * *

Машина медленно двигалась под деревьями, что отбрасывали на улицу резные тени, как русалка, плывущая сквозь качающиеся заросли морских водорослей, испещренных пятнами пробивающегося с далекой поверхности солнечного света. Вчерашний дождь прибил пыль и увлажнил дорогу, поэтому колеса машины издавали довольное, сытое урчание, а текущие из радиоприемника звуки танго тоскливыми обрывками фраз повисали в воздухе.

 
мы простимся с тобою
и забудем друг друга
свои жаркие чувства
утопил я в вине
 
 
мне достаточно боли
мне бутылка подруга
мое сердце сгорело
позабудь обо мне
 
 
а ты ходишь по кругу
со своею любовью
да я пьян как обычно
но не в этом беда
 
 
мне бутылка подруга
мне достаточно боли
позабудь мое имя
уходи навсегда
 

Сеньор Вальдес позволил машине катиться на нейтральной передаче, пока колеса сами не остановились под тенью последнего дерева. Он приготовился ждать. Хрупкий руль под его пальцами матово поблескивал желтоватой бледностью выбеленной временем кости. Сеньор Вальдес держал обе руки на руле, сжимая его изо всех сил, потому что знал, что, как только ослабит хватку, даже если лишь для того, чтобы отрегулировать громкость радиоприемника, его рука немедленно взметнется к лицу и пальцы нервно побегут вдоль верхней губы. Это стало навязчивой привычкой, почти паранойей – тереть губу, дергать за нее, щупать, щипать, водить пальцем в поисках того, что он чувствовал, но не мог увидеть. Он сам пугался себя, когда внезапно выходил из транса, понимая, что опять трогает губу, и не мог вспомнить, как долго это продолжалось. Он ловил себя на этом жесте, будто уличал в постыдном проступке, и вместо того, чтобы опустить руку, поднимал ее еще выше и проводил пальцами по волосам, будто изначально собирался пригладить несуществующий вихор. В попытках остановить бесконтрольное щупанье губы сеньор Вальдес приобрел привычку тереть лоб. На лбу обнаружилась глубокая складка, слегка расширяющаяся к середине левой брови. Как ни странно, с другой стороны лба такой складки не было. Он ломал голову, откуда она взялась, пока не понял, что сам намял ее во сне, подушкой.

Эта глубокая борозда появилась в том месте, где он прижимался лицом к подушке. Она казалась ему еще одной зарубкой времени, как и шрам, только в отличие от него проявлялась на коже постепенно, в течение нескольких лет, и представляла собой наглядный признак приближающейся старости. По сути, это было так же жутко, как и незримо присутствовавший шрам, значения которого он не понимал.

Сеньор Вальдес метнул настороженный взгляд в зеркало заднего вида и приподнял голову. Как обычно, он не увидел шрама на верхней губе. Он почувствовал отвращение к себе, как безвольный толстяк, лезущий в холодильник за пиццей через полчаса после обеда. Он поправил зеркало так, чтобы видеть в нем только дорогу и деревья, и решил смотреть прямо перед собой на небольшой парк, разбитый позади университетского кампуса. Немного ослабив напряжение плеч, он погладил рукой руль. Пальцы нащупали небольшую шероховатость на внутренней стороне гладкой костяной поверхности, и он начал ковырять ее ногтем. Трынь. Трынь. Трынь. Словно хотел разгладить, физически устранить все изъяны своей прекрасной машины, видимые или невидимые.

Дерево над его головой заросло плющом, а тот, в свою очередь, обильно цвел маленькими белыми цветами-граммофончиками. Между ними с низким гудением сновали пчелы, задевая пыльники и осыпая на землю небольшие лавинки использованной пыльцы. Она сыпалась ему на руки, сероватым снегом покрывала рукава пиджака и блестящую кожу сидений. Он знал, что пыльца оседает на голове, серебря волосы, отмеривая время его ожидания, как тончайшая пыль, что сквозь невидимые щели просачивается внутрь древних гробниц. Однако сеньор Вальдес не убрал руки с руля.

А затем из-за деревьев показалась стайка студентов, шагающих по тропе с рюкзаками и книжками: они смеялись и галдели, подпрыгивали, толкались, обгоняли друг друга и в целом напоминали неровный косяк пролетающих в небе гусей.

Катерина шла в самом хвосте косяка. Он узнал ее по блестящим волосам и походке – немного неуклюжей из-за глупых тапочек. На ней была та же уродливая коричневая куртка – будто она хотела спрятать свою красоту под безобразной одеждой, стать незаметной, слиться с остальными девушками. Это не помогало. Ее подружки, конечно, тоже были хороши молодостью, свежестью и здоровьем, напомнив сеньору Вальдесу гурий у бассейна на картинах мастеров XIX века – пышные формы, глаза с поволокой, все на одно лицо, точно сестры. Но Катерина отличалась от них кардинально, как птица фламинго, случайно прибившаяся к утиной стае.

Заметив его машину, Катерина отстала от группы и, помахав приятелям на прощанье рукой, заспешила в его сторону наискось по полю. Когда она уже подходила к машине сеньора Вальдеса, тот заметил, что из-за деревьев появился прихрамывающий силуэт: доктор Кохрейн спешил следом за студентами, приволакивая ногу и грузно опираясь на трость. Глаза его были устремлены вслед Катерине, и он прочертил взглядом траекторию ее маршрута вплоть до чудесной зеленой машины, притаившейся под раскидистым деревом. Тут доктор Кохрейн быстро отвел взгляд, надвинул шляпу на глаза и уставился под ноги. Значит, он узнал сеньора Вальдеса. И неудивительно – ни у кого в городе не было другой такой машины. Ладно, плевать. В конце концов, какая разница, знает ли старый профессор об их романе с Катериной?

Единственно, что волновало сеньора Вальдеса, – это она, двигающаяся к нему порывисто, подобно ветру, летящему над кукурузным полем, неудержимому, неуловимому. Какое ему дело, что старикан случайно выследил их и теперь в его голове роятся подозрения? Они в любом случае оправданны! Сеньору Вальдесу плевать, что люди будут судачить об их романе. Ему плевать, что Катерина слишком молода, наивна, чиста, слишком сама ребенок, чтобы быть матерью его детей, что она никогда не станет своей среди публики, посещающей Загородный клуб любителей игры в пало. Ему даже плевать на то, что рано или поздно она устанет от него, что, когда он состарится, она все еще будет молода и предаст его с тем же энтузиазмом, с каким Мария предает сейчас своего банкира. Неважно, что его план не сработал, что, несмотря на то что он получил Катерину, слова не вернулись к нему. Неважно даже, что план по совращению Катерины удался ему с точностью до наоборот: он, словно муха, решившая поиграть в любовь с липкой лентой, прилип к ней всеми шестью лапами или сколько их там у мухи. Все это не имеет значения. Только одно – она шла к нему по траве через газон, махала рукой и улыбалась, нетерпеливо отбрасывая с лица прядь волос: такая юная, прекрасная, такая настоящая и влюбленная, да, сейчас она принадлежала только ему, и он принадлежал ей.

Катерина взялась за ручку пассажирской дверцы, и сеньор Вальдес, пробормотав извинения, перегнулся, чтобы поднять вверх защелку.

– Прости, – сказал он. – Даме не положено самой открывать дверцу автомобиля.

– Какой ты смешной! Впрочем, ты мне нравишься, даже когда забываешь про свои очаровательно старомодные манеры.

– Хорошие манеры никогда не выходят из моды, – пробормотал сеньор Вальдес. – Даже когда я забываю про них. – И тут же удивил самого себя, заявив: – Ты мне тоже нравишься.

Неожиданная значительность этого заявления повисла в воздухе, как готовая пролиться грозовая туча. Будь Катерина старше, мудрее, жестче или же не будь она Катериной, она догадалась бы развеять эти сгущающиеся облака шутливой фразой типа: «Все равно ты мне нравишься больше!», и тогда атмосфера разрядилась бы, а фраза быстро позабылась, как оцарапанная коленка или разбитая ваза. Но вместо этого Катерина воскликнула: «Чиано, о, спасибо!» – будто он преподнес ей в подарок бриллианты или опять осыпал цветами, обвила его руками за шею и прошептала на ухо: «И ты мне очень нравишься. Очень. Очень-очень!» Это прозвучало клятвой верности, произнесенной в магистрате.

Катерина нехотя отодвинула губы от его лица, улыбнулась и спросила:

– Куда мы поедем?

– Я отвезу тебя в удивительное место. Я прихватил с собой кое-какой еды, так что мы сможем перекусить на природе.

Сеньор Вальдес повернул ключ в замке зажигания, и все трое: Катерина, Чиано и прекрасная машина, зеленая, как морские волны или как купающиеся в них русалки, плавно покатили по дороге.

Сеньор Вальдес повернул зеркало заднего вида так, чтобы оно не отражало его лица.

Катерина сказала что-то, но верх машины был откинут, и ветер подхватил ее слова и унес прочь. Он наклонился к ней, переспрашивая, и тогда Катерина прокричала:

– Я спрашиваю: если бы у нас в городе проводились публичные казни, ты пошел бы посмотреть?

Сеньор Вальдес рассмеялся. Сквозь деревья, росшие по другую сторону дороги, яркими солнечными пятнами блестела река Мерино.

Он игриво спросил:

– А какая казнь? Повешение или расстрел? Может быть, гильотина? Или колесование?

– В общем-то, разницы нет, какая именно. Ты бы пошел посмотреть?

Он задумался. Это что – провокация? Может, она подсознательно пытается выяснить что-то о его характере? Он должен отреагировать, как на первую записку: «Я пишу». Возможно даже, что от этого ответа зависит его судьба.

– Конечно, нет, – сказал он. – Что за отвратительная мысль.

– А я пошла бы. С удовольствием! Обязательно пошла бы.

– Катерина! Что ты такое говоришь, побойся Бога! Ты пошла бы смотреть, как убивают живого человека?

– Не только из-за этого. Не думаю, что именно это всех интересует. Людям не так уж интересно то, что человека убивают. Люди все время умирают. Что в этом особенного?

Заинтересовавшись, он сбавил скорость.

– А почему тогда все ходят смотреть на казни?

– Не для того, чтобы увидеть смерть. Ее и так можно часто встретить.

– Для чего тогда? Их что, интересует сам процесс умерщвления живого существа?

– Да, возможно, частично и это. Но мне кажется, интереснее всего наблюдать, как именно умирают приговоренные. Конечно, мы все когда-нибудь умрем, но в данном случае люди понимают, что им осталось жить считанные минуты. Как они реагируют на это? Вот что больше всего интересует зрителей: будут они брыкаться, сопротивляться, драться или смирятся с неизбежным? Поведут ли они себя достойно?

– Достойно? Разве убийство может выглядеть достойно?

– А разве достойно ходить под себя в больнице? Или впадать в маразм? Смерть всех лишает достоинства. У приговоренных по крайней мере есть шанс плюнуть ей в лицо, встретить свою судьбу с достоинством. С другой стороны, это ведь может показаться слабостью, верно? Словно идешь на заклание послушно, как теленок. Если я буду умирать в постели у себя дома, наверное, захочу, чтобы семья собралась вокруг. Чтобы кто-нибудь из близких держал меня за руку. Но если бы мне предстояла публичная казнь? Не уверена, что в последние мгновения жизни хотела бы быть окружена толпой. Не знаю, помогло бы мне знакомое лицо гордо выстоять до конца или, наоборот, мне стало бы так непереносимо больно, что я сломалась бы? Не знаю. Но я обязательно пошла бы посмотреть на казнь. Хотя бы для того, чтобы запомнить ощущения и потом записать их. Как сейчас мне хочется запомнить ощущение света, пробивающегося сквозь листву деревьев. Или горячего ветра, который обдувает лицо. А разве тебе не хочется записать то, что ты чувствуешь?

Конечно, ему этого хотелось. Больше всего на свете сеньору Лучано Эрнандо Вальдесу хотелось поймать ощущения и записать их, но что ему было делать, если, кроме тощей рыжей кошки, записывать было нечего, если чувства покинули его, кроме, может быть, радости оттого, что рядом с ним сидит эта девушка?

– Да, – сказал он.

– Да? Это все, что ты можешь сказать?

– Да. – Он улыбнулся ей, а потом, когда еще не поздно было во всем признаться, еще раз кивнул, словно китайский болванчик, и повторил – Да.

– И что значит твое «да»? Я сижу в машине рядом с великолепным мужчиной, известным как один из самых значительных писателей своего поколения, с уважаемым профессором, которому я даже нравлюсь, и что же я получаю в ответ на мои философские измышления? «Да»? Чиано, я хочу быть писателем. Научи меня.

– Но что еще я могу ответить, кроме «да»? Научить писать не в моих силах. Тебе и не нужны мои уроки. Ты ведь уже пишешь, правда? Ловишь ощущения и записываешь их. Вот и все, что на самом деле необходимо.

– Ты забыл про истории, которые нужно сочинять.

– Ну конечно, – сказал он. – Без историй никуда.

– Ты такой прекрасный рассказчик. – Катерина поцеловала кончики пальцев и легонько провела ими по костяшкам его пальцев, крепко сжимающих руль. – Расскажи мне какую-нибудь историю.

– Мы уже приехали.

Сеньор Вальдес свернул с шоссе на разбитую боковую дорогу, тянущуюся вдоль белых домиков. По дороге сновали куры. Вскоре потрескавшийся асфальт кончился.

Сеньор Вальдес притормозил, и они поползли по разбитой пыльной дороге, вышибая тугими шинами брызги мелких камешков. У небольшой рощи, где деревья бросали резную тень на сырую поверхность дороги, сеньор Вальдес остановил машину.

– Мы уже здесь?

– Почти здесь.

Все, что произносила Катерина, вызвало у него улыбку.

Двигатель замолчал, а ручной тормоз скрипуче взвизгнул.

– Ты уверен, что привез меня в правильное место?

– По правде говоря, совсем не уверен.

– Здесь же ничего нет.

И действительно, смотреть было абсолютно не на что. С одной стороны дороги расстилалось пастбище с выеденной коровами травой, с другой – возвышалась стена деревьев и кустов. Сеньор Вальдес вышел из машины и вынул из крошечного багажника корзинку для пикника. Катерина заметила, что на ней болтался ценник.

– Мне кажется, нам туда, – сказал он и начал пробираться сквозь деревья по еле заметной тропинке.

Повернувшись, чтобы удостовериться, что Катерина следует за ним, он взял ее протянутую руку и повел за собой, бережно придерживая ветки, чтобы ей было удобнее проходить под ними.

– Да, я почти уверен, что мы идем в правильном направлении.

Через несколько метров они увидели впереди очертания стены, похожей на останки одного из затерянных в джунглях старинных городов, вызывающих в памяти кровавые ритуалы, человеческие жертвоприношения, катастрофы, смерть, упадок и тлен. В течение многих веков в этих городах кипела жизнь, люди ходили по мощеным улицам, любили, смеялись, дрались, пели, а во время ритуальных церемоний в ужасе склонялись перед темными статуями богов. Ныне же не осталось никого, кроме пауков, да иногда, откуда ни возьмись, появлялись бравые молодые люди с фотоаппаратами наперевес и, щелкая затворами, фотографировали каменные лица, злобно хмурящиеся из-под насупленных бровей.

Сеньор Вальдес шагал по узкой тропе, спотыкаясь о корни деревьев, стараясь не выпускать руку Катерины, пока они не дошли до конца стены. На секунду он в растерянности остановился, пытаясь решить, куца двигаться дальше, но потом заметил, что стена не кончилась, а просто завернула налево. В нескольких метрах от них зиял темный провал полуобвалившихся ворот.

– Да, все верно, – сказал он, будто кто-нибудь сомневался в его способностях отыскать потайное место, а он доказал свою правоту.

Раздвинув ногой заросли сорняков, загораживающие вход, он плечом нажал на ржавую створку, та нехотя подалась, приоткрывшись ровно настолько, чтобы они смогли пролезть внутрь.

– Чиано, что это? Неужели кладбище?

– Да. – Он уже почти протиснулся в щель.

– Зачем ты привез меня на кладбище?

– Ты что, боишься? Минуту назад ты мечтала посмотреть на публичную казнь, просто смеха ради, так, чтобы набраться новых ощущений.

– Я не боюсь. Но посмотри, как тут все заросло! Ты правда хочешь расположиться на пикник прямо здесь?

Стоя в воротах и сжимая в одной руке корзинку для пикника, а в другой – запястье Катерины, сеньор Вальдес обвел взглядом маленькое кладбище и ужаснулся: какое же оно заброшенное, заросшее, совсем не похожее на то, что было раньше! Четыре ряда могил, обращенных лицам к востоку, чтобы мертвые и после смерти могли встречать глазами рассвет, чтобы в Судный день первыми восстали из могил, были окружены низкими мраморными бордюрами, а в головах каждой высился навес с тремя стенами, открытый с четвертой стороны. И сами могилы, и навесы густо заросли травой; лианы, хмель, плющ вились по мраморным стенам. Посыпанные гравием дорожки практически исчезли под зарослями сорняков.

– Ты права, прости меня, – сказал он. – О чем я только думал? Конечно, это не место для пикника.

– Здесь могут водиться змеи.

– Да, здесь могут водиться змеи. – Он начал протискиваться назад через узкий проем. Ржавое железо оставило рыжий след на переде его крахмальной белой рубашки. – Ты не возражаешь, если я тебя оставлю на минуту? Мне обязательно надо кое-что сделать. – Он поставил корзинку на землю, наклонился, вынул из нее какой-то предмет и опять протиснулся внутрь. – Я на минуту. Не бойся, я скоро вернусь. Это недалеко.

Опасаясь змей, сеньор Вальдес шел медленнее обычного, пытаясь не наступать туда, где лианы росли особенно густо, выискивая на дорожках более или менее расчищенные участки.

Он дошел до самого дальнего конца кладбища. Там возвышался небольшой склеп, похожий на мавзолей из белого камня со слепыми окнами по обеим сторонам бронзовой двери, украшенный модным в конце прошлого века орнаментом из листьев и гладкими, как яичная скорлупа, элегантными колоннами, почти исчезнувшими под ползучими растениями.