Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

* * *

Сеньор Вальдес был очень похож на нас с вами. Конечно, немногие из нас прекрасно танцуют танго, профессионально играют в поло, пишут книги, которые читает весь мир, и преподают в университете. И совсем немногие ездят на роскошной старинной машине и владеют банковскими счетами, достаточными, чтобы не беспокоиться ни о чем. Однако все мы по большей части верим в то, что мы – хорошие люди. Мы все уверены, что хорошего в нас гораздо больше, чем плохого, что мы грешим против других меньше, чем другие грешат против нас. Мы не сомневаемся, что если жизнь повернулась не совсем так, как мы ожидали, если мы получили меньше, чем ожидали, если наши разочарования превзошли наши надежды, если мы оставили за собой шлейф обиженных, несчастных, брошенных людей, то в этом виноваты не наша злоба, зависть или эгоизм – это все вина обстоятельств. За исключением отца Гонзалеса, все, кто верит в Царствие Небесное, не сомневаются, что войдут в него.

Вот и сеньор Вальдес думал так же. Может, он и был знатоком человеческих душ, поскольку любил разложить душу на операционном столе, приколоть булавками, рассечь и наблюдать ее последние судороги, но к собственной душе такой подход не применял. Его грехи – адюльтер, к примеру – в счет не шли в прямом смысле слова: он переспал с таким количеством женщин, что давно сбился бы со счета, даже если бы ему пришла охота сосчитать бывших любовниц. Какой же это грех? А визиты к мадам Оттавио? Девочек, чьих имен он не знал, чьи лица не помнил, он привык рассматривать как деловые сделки вроде покупки нового костюма или заправки автомобиля бензином. С Марией было покончено, поэтому на Эрнесто он мог смотреть с чистой совестью. В рецензиях он, правда, высмеивал оппонентов, но делал это скорее со свойственным ему искрящимся юмором, нежели с жестким сарказмом… Так в чем же его можно было упрекнуть? Он старался вести себя безупречно по отношению к матери, и не сомневался, что осчастливит Катерину, женившись на ней.

А если бы кто-нибудь осмелился возразить и сказать, что он не попросил Катерину выйти за него, а вынудил ее согласиться – скандалил, добивался своего, пока она не уступила, сеньор Вальдес посмотрел бы на чудака, снисходительно подняв бровь. Ему-то было ясно, что если он желает жениться на девушке, значит, она тоже должна этого желать. Поэтому, когда Катерина сказала: «Раз ты поведешь меня к своей маме, мне действительно надо прилично одеться», – он понял это так, как хотел понять.

Сеньор Вальдес, конечно, был настоящим мастером пера: мог написать предложение элегантное, как лебедь. Но его лебедь был жареный, из числа тех, что подавали на ужин в эпоху Возрождения: лебедь, фаршированный гусем, фаршированным цыпленком, фаршированным куропаткой, фаршированным жаворонком, и так слой за слоем, однако снаружи это птичье царство имело форму лебедя. Поэтому когда сеньор Вальдес читал или слышал слова других людей, он тоже искал в них скрытые смыслы и символические значения. Ему не приходило в голову, что не все люди сделаны одинаково. Катерина, к примеру, была начисто лишена способностей изрекать двусмысленности – ее слова, как и чувства, отличались цельностью и простотой. Разумеется, она многое выдумывала в своих историях, но это совсем другое дело. Когда она спросила: «А вы не хотите заняться со мной сексом?» или «Я бы хотела просто любить тебя, Чиано, если ты не против», когда сунула ему записку со словами: «Я пишу», – она просто говорила правду. Без подтекстов и слоев. Такого сеньор Вальдес совершенно не мог понять.

Когда шампанское было выпито, они вместе приняли душ, и сеньор Вальдес смыл с себя пыль старых могил и, нежно намылив Катерину, смыл с ее кожи запах своего пота.

Затем они оделись и отправились за покупками. Мария когда-то упоминала новый магазин на Кристобаль-аллее, и сеньор Вальдес решил отвести туда Катерину. Как выяснилось, напрасно.

Помещение магазина больше походило на дворцовый зал или на приемную восточного посла, нежели на магазин. Кондиционированный воздух благоухал лилиями; две женщины, чем-то напомнившие сеньору Вальдесу Марию – такие же грациозные и ухоженные, – стояли около стены и оживленно перешептывались. Одна из них потянула с вешалки ядовито-желтое платье, рассматривая его на свету, и фыркнула.

Катерина смешалась – ей было ужасно неловко, даже стыдно находиться в таком месте, и ее неловкость передалась сеньору Вальдесу. Она стояла посреди зала, нелепая в своей детской обуви (ну почему она всегда надевает дурацкие тапочки, ведь в тот первый день, когда он увидел ее в «Фениксе», на ней были туфли на каблуке?) и безобразной бесформенной куртке. Ну да, куртка была коричневой, но как разительно этот цвет отличался от нежных оттенков, столь любимых Марией: вместо медово-золотистых, бежевых или густых, как патока, тонов, вульгарный цвет гнили, компоста, плесени. В ней Катерина выглядела как варвар посреди греческого амфитеатра. Сеньор Вальдес положил ей руки на плечи и незаметно стянул оскорбляющее его вкус уродство.

Девушка не сопротивлялась. Она была настолько подавлена величием окружающей обстановки, что безропотно подчинилась, как заворожено глядящий на занимающееся пламя еретик, которого палачи раздевают перед казнью.

– Давай уйдем отсюда, – шепнула она.

– Что за глупости! Мы же только что пришли! – Он опять не слушал. – Просто ты еще не привыкла к подобным местам, вот и все.

По роскошному ковру к ним неслышно приближалась продавщица, бескровная, будто вампир, с лишенным выражения лицом под толстым слоем косметики, тонкая, прямая, как бы состоящая из одних углов, и смотрела она только на сеньора Вальдеса. Катерина сказала с нарастающей паникой:

– Да, я еще не совсем… Давай уйдем, Чиано!

Женщина сказала:

– Чем я могу вам помочь, сеньор?

Даже сеньора Вальдеса, привыкшего оглядывать живой товар на террасе дома мадам Оттавио, потягивая ледяной джин и перечисляя свои требования, покоробил этот тон.

Он спросил:

– А почему вы обращаетесь ко мне?

Продавщица ничего не ответила. Катерина заметила, что тонкие, нарисованные брови женщины дрогнули, так стрелка сейсмографа дрожит в Париже, когда в садах японского императора с дерева падает гранат.

– Да, почему вы обращаетесь ко мне? – повторил он громче. – Почему вы не спрашиваете даму?

Катерина схватила его за рукав:

– Чиано, давай пойдем в другой магазин.

Но он не слушал.

– Объясните мне, что происходит? Почему вы не желаете разговаривать с этой молодой дамой?

– Чиано, идем!

– Это ведь женский магазин, верно? Я что, выгляжу как женщина?

Катерина отобрала у него свою куртку.

– Сеньор?

– Я что, похож на человека, который наряжается в платья? Выгляжу как извращенец? Или вы перепутали меня с женщиной?

– Чиано, я ухожу.

Его ярость внезапно прошла, уступив место смущению и разочарованию. Он гневно уставился на женщину, не обращая внимания на то, что дверь за его спиной щелкнула.

– Беса ми куло, путо[13]13
  Поцелуй меня в зад, шлюха (местный сленг).


[Закрыть], — с этими словами сеньор Вальдес вылетел из магазина и огляделся по сторонам. Катерина сидела на скамейке на другой стороне улицы.

Когда он сел рядом, она тихонько сказала:

– Такие магазины не для меня.

– Мне стало ужасно стыдно.

– Правда? Ты стыдился меня?

– Не тебя, а себя. С чего это я так разорался? Да еще на такую… Вообще – на женщину.

– Тебе стыдно, что ты повел себя некорректно по отношению к человеку, стоящему ниже тебя на социальной лестнице?

– Ага, типа того.

– Видимо, в этом все дело. В ней ты увидел отражение отношения всех твоих знакомых; ведь они поведут себя точно так же! Поэтому ты и взбесился. Она одной фразой показала нам обоим, что я не смогу быть твоей женой.

– Нет, ты станешь моей женой. – Он резко вдохнул, потом с шумом выпустил воздух. – Прошу тебя, стань моей женой.

– Ведь ты – великий сеньор Л. Э. Вальдес. А я – девушка в рваных джинсах. Как я могу быть твоей женой?

– Можешь. Потому что мы любим друг друга. – В тот момент он сам верил в это.

– Да, мы любим друг друга, – Катерина тоже верила в это. – Но неужели ты думаешь, что твои богатенькие друзья и знакомые не узнают о том, что я родилась в горной деревне? Не увидят, что я ношу старые джинсы? Все эти профессора, журналисты, профессиональные модели и литературные редакторы? И что, им будет все равно, что я никогда не была в опере и что я не так умна, как они? О, я знаю, что умна, но не так, как они – я кусаю персик, а не режу на фарфоровой тарелочке специальным ножом. А твоя мать? Она тоже этого не заметит?

– Моей матери наплевать на персики. Она полюбит тебя хотя бы потому, что я тебя люблю.

– Думаешь, что сможешь приказать ей любить меня?

– Да. А остальное не имеет значения. Мне давно приелись и светскость, и цинизм. Какое счастье, что в тебе этого нет! Конечно, поначалу тебе придется несладко. И мне тоже… Я ведь мужчина средних лет, которому посчастливилось подцепить юную красотку. Все умрут от зависти, это точно.

– Все умрут от смеха.

– Пусть смеются, какое нам дело?

– А если они будут смеяться надо мной? Вспомни, что с тобой было десять минут назад. Та женщина меня просто не заметила, а ты чуть не прибил ее.

– Никто не посмеет смеяться над тобой.

– Бедный Чиано, они все равно будут.

– Да, – внезапно признал он. – Будут. Ты сможешь выдержать?

В магазине угловатая женщина отпустила жалюзи, уголок которых приподнимала, чтобы посмотреть на улицу, и пошла в глубь зала, покачивая худыми бедрами, как каравелла, скользящая по морской глади, аккуратно ставя один острый носок перед другим, вдавливая в мягкий ковер тонкие каблуки, отмечая дорожкой точек свой путь. Так ягуар неслышно крадется по мху вдоль берега реки, выслеживая добычу, и теряется в тени лиан, а мох выпрямляется за ним, не оставляя следов зверя.

Вздохнув, Катерина подняла на него глаза.

– Да, – сказала она. – Ради тебя я выдержу все.

* * *

Сеньор Вальдес никогда не приходил к матери, заранее не договорившись. Он мог без стука зайти в кабинет к декану, запросто встречался за кофе или за рюмкой бренди с главным редактором журнала «Нация» и, если бы захотел, мог прийти на аудиенцию к самому сеньору Полковнику-Президенту, стоило только позвонить. Однако сеньора София Антония де ла Сантисима Тринидад и Торре Бланко Вальдес по семейному статусу стояла немного выше Президента и чуть ниже Папы Римского.

Они встречались так часто, как требовали приличия и сыновний долг, и эти встречи были спланированы и так же формальны, как танго, но без тонкой интриги кабесео. Они не обменивались многообещающими взглядами, не играли бровями, в их встречах не было ничего неожиданного: ни боязни быть отверженным, ни надежды на взаимность. Сеньора Вальдес всегда настаивала на записке или по крайней мере телефонном звонке – так она защищала право на личную жизнь. И хотя она никогда не отказала бы сыну во встрече, он должен был помнить, что его мать пользуется неизменной популярностью в обществе и часто бывает занята.

С их последней встречи прошло много дней, и расстались они весьма холодно. Со временем чувство неловкости у сеньора Вальдеса усугубилось, так что к матери он не спешил. К тому же сеньор Вальдес не колебался в предпочтениях, если приходилось выбирать между послеобеденным отдыхом с прелестной девушкой и визитом к надутой матери. Да и что мать могла ему сказать? Недовольно звякая ложечкой о стенку чашки из китайского фарфора, поведать очередную caгy об удачной женитьбе какого-нибудь кузена, завершившейся рождением младенца? Нет, спасибо.

И все же он, без согласования, стоял в ее просторном вестибюле в десять часов утра и в третий раз нажимал серебристую кнопку звонка – идентичную целому ряду одинаковых серебристых кнопок. Только под этой кнопкой черными буквами было выгравировано Вальдес.

Звонок немузыкально трещал.

Она спросила:

– Кто там? – Голос, искаженный переговорным устройством, был в целом узнаваем.

– Доброе утро, мама. Это Чиано. – И так ясно, что, кроме него, в целом мире никто не назвал бы ее мамой!

Последовало молчание, которое длилось сталь долго, что он уже собирался переспросить: «Мама?»

Но тут она сказала:

– Доброе утро, милый. Какой приятный сюрприз.

– Можно подняться?

Последовала еще одна наэлектризованная пауза.

– Да, милый. Конечно. Конечно. – Она нажала кнопку.

Когда лифт поднял их на третий этаж и металлическая дверь сложилась гармошкой и, слегка скрипнув, отъехала в сторону, упершись в резиновые амортизаторы и пахнув на них машинным маслом, когда они пересекли коридор и встали перед приоткрывшейся дверью, больше всего его ужаснули ее ноги. Конечно, было только десять часов утра, но сеньор Вальдес испытал шок оттого, что увидел мать практически раздетой – на ней была лишь короткая белая ночная рубашка, а на плечи накинут халат. Неубранные волосы седым гребнем поднимались надо лбом, но все же страшнее всего были ноги.

Настало одно из тех мгновений, когда все понимают с кристальной ясностью, что изменить ничего уже нельзя и можно лишь пытаться уменьшить размеры катастрофы.

Сеньор Вальдес не помнил, когда в последний раз видел ноги матери – после многих десятилетий ношения узких туфель пальцы деформировались, скрючились, налезли один на другой, а ногти стали желтыми, плотными, как птичьи когти. Пухлые морщинистые щиколотки казались кривыми, кожа у колен обвисла. Сеньор Вальдес впервые ясно увидел, что его мать – старуха.

Она инстинктивно сжала на груди ворот зеленого халата, словно пыталась спрятаться за шелком.

– Как приятно видеть тебя, дорогой мой, – сказала она, – почему же ты не сказал, что с тобой гостья?

Сеньор Вальдес перевел глаза с матери на Катерину, которая все еще держала его за руку, не зная, куца деть от смущения глаза.

– Мама, я хочу тебя познакомить с Катериной. Позволь мне представить тебе…

– Чиано, прекрати немедленно! – воскликнула сеньора Вальдес. И, повернувшись к Катерине, сказала без злости, скорее устало: – Милочка, простите меня, но в таком виде я ни с кем не могу знакомиться. Надеюсь, вы меня поймете. Прошу вас, дайте мне несколько минут.

Она повернулась и исчезла за одной из дверей.

Катерина опустилась на низкий круглый пуф, стоящий под полкой, на которой сеньора Вальдес держала книги сына.

– Боже мой, – простонала она.

– Вот именно.

– Чиано, это же просто ужасно! Бедная женщина.

– Мне очень жаль, что так получилось. Я как-то не думал, что она может быть не одета.

– А ты что, думал, твоя мать спит в одежде?

– Да просто я вообще об этом не думал. Никогда не видел ее раздетой.

– Ой, не надо!

– Истинная правда! Даже когда был ребенком, она всегда выглядела безупречно. Моя мать верит, что, если человек при ней снимает перчатки, он нарушает приличия.

Катерина возмущенно уставилась на него, но через какое-то время перевела взгляд на пал, повторив:

– Бедняжка! – Потом взглянула на книжные полки: – Ой, смотри, тут все твои романы. Наверное, она очень тобой гордится.

– Она их не читала.

– Откуда ты знаешь? – Катерина вскочила с пуфа и потянула за корешок «Убийства на мосту Сан-Мигель».

– Не трогай, – прошептал он.

– Почему?

– Говорю тебе, не трогай. Мама очень сердится, когда кто-нибудь без разрешения берет мои книги.

Катерина почти сняла книгу с полки. Она взяла ее, как берет книги человек, любящий читать, но без особого почтения относящийся к самим печатным изданиям: вытягивая том из плотной шеренги других томов за верх корешка. К счастью, Катерина не успела порвать суперобложку или замять ее низ и послушно задвинула томик обратно. Она опустилась на пуф и, сгорбившись, уставилась в окно.

– Наверное, нам стоит уйти, – сказала она.

– Мы не можем сейчас уйти.

– Но это же катастрофа, ты сам видишь! Ты пришел к матери, чтобы сообщить ей, что ты женишься на какой-то девчонке, которую она в глаза не видела, да еще так унизил ее в моем присутствии!

– Я ведь не нарочно. Она должна это понимать.

– А я сижу здесь все в тех же рваных джинсах. Он ничего не сказал.

– Давай уйдем?

– Подожди. Все будет хорошо.

Катерина с шумом вздохнула и уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь жалобное, как дверь в спальню приоткрылась, и сеньора Вальдес негромко проговорила:

– Чиано, милый, зайди ко мне на минуту.

Ее тон был вполне дружелюбен и спокоен, но, когда сеньор Вальдес, стукнув для порядка разок в дверь, зашел в спальню, мать встретила его яростным шипением.

Сеньора Вальдес успела одеться и теперь сидела на вышитой подушке, брошенной на кресло, в полном боевом снаряжении: в чулках и туфлях, в узкой темно-серой юбке чуть ниже калена, причесанная, напомаженная, с жемчугами у горла и в ушах. Если бы сеньор Вальдес не видел ее ненакрашенной всего несколько минут назад, он никогда бы не догадался, что она вообще использует косметику.

Она не смотрела на него, но их взгляды встретились в зеркале старинного трюмо.

– Как ты мог так поступить?

– Мама, прости меня. Я не подумал.

– Как ты посмел?

– Посмел что? Прийти повидать свою мать? Ты же сама меня впустила!

– Конечно, я тебя впустила – как может мать не впустить единственного сына? А ты? В каком свете ты выставил меня перед этой… девкой? И кто она такая? Как ты смеешь знакомить меня со своими шлюхами? Я знаю про тебя все, Чиано. Бог свидетель, я не девочка, я понимаю, что нужно мужчинам, и к тому же не слепая – прекрасно вижу, что именно ты нашел в ней. Неприкрытая похоть сама по себе отвратительна, но тебе мало, ты и меня хочешь ткнуть в нее носом? Я не желаю знакомиться с публичными девками, Чиано. Пожалуйста, уведи ее из моего дома.

– И все же тебе придется с ней познакомиться.

– Нет, Чиано, нет. Я – твоя мать и хозяйка в своем доме.

– Мама, мы собираемся пожениться.

– Что?

Она пораженно откинулась на спинку кресла и долго сидела молча. Свет падал на трехстворчатое зеркало, играя на их отражении, многократно повторенном в полутемной комнате, заполненной старинной мебелью из особняка Адмирала, которую сеньор Вальдес помнил с детства и которую не видел с тех пор, как мать переехала на эту квартиру.

Сеньора Вальдес рассеянно вынула из лежащей на трюмо пачки бумажную салфетку, сложила в несколько раз и осторожно промокнула глаза, оставив на белой бумаге черные штрихи.

– Она что, беременна? – Это было сказано все тем же пронзительным шепотом.

– Нет, мама, но скоро будет. Обещаю.

– Как ее зовут? Напомни.

– Катерина.

– Хорошее имя. Приличное. Религиозное имя. Но ты понимаешь, что ей нужны только твои деньги?

– Она даже не хотела выходить за меня, мама. Она была в ужасе. Я с трудом заставил ее согласиться.

– Это самый старый трюк из всех, что я знаю! Из какой она семьи?

– У нее нет семьи.

– Понятно. И одевается, как нищая.

– Поэтому я и привел ее к тебе. Ей надо всему научиться, а сам я не смогу ей помочь. Только ты. Может, расскажешь ей, какие сейчас носят платья? И туфли? Надо же с чего-то начинать.

– Она слишком молода.

– Мама, я знаю, что очень невежливо напоминать женщине о ее возрасте, но мне всегда казалось, что ты старше меня лет на двадцать, не больше.

– Тогда все было по-другому.

– Мама, ты хочешь, чтобы я женился на женщине моего возраста или чтобы у тебя были здоровые внуки?

Сеньора Вальдес встала, разгладила микроскопические морщинки на юбке и подставила щеку для поцелуя.

– Дорогой мой, я страшно рада. – Они неловко постояли рядом, не зная, что еще следует сказать, пока еле заметным движением подбородка она не указала ему на дверь.

Он уже взялся рукой на ручку, как она сухо сказала:

– Полагаю, ты трахаешь ее?

Сеньор Вальдес виновато посмотрел на ковер под ногами.

– Это следует прекратить, ты понял? По крайней мере до свадьбы.

– Да, мама. – Он вышел за дверь.

* * *

Темные подвалы Дворца правосудия опять опустели – их даже более или менее отмыли от следов допросов. Полицейские использовали пожарные шланги, которые иногда применялись для усмирения заключенных, чтобы отчистить стены и неровные бетонные полы камер от крови и экскрементов – следствия вызванной ужасом медвежьей болезни допрашиваемых. Круглые железные решетки, вмонтированные в полы камер, булькали чистой водой, а в решетке камеры номер 7 застрял одинокий золотой зуб.

Наверху в своем кабинете, расположенном за просторным помещением, где трудились полицейские-детективы, команданте Камилло курил вторую за день сигару и пил пятую чашку кофе. Крепкий горький кофе вызывал в желудке неприятные спазмы. Пока шло следствие по делу о взрыве, столица атаковала его телефонными звонками – сначала он отвечал на три звонка в день, потом на один, потом звонили через день, а теперь его телефон молчал. С одной стороны, причин для беспокойства вроде не было. Никто не спрашивал, почему он до сих пор не нашел террористов, но именно это пугало команданте больше всего. Конечно, молчание начальства можно было объяснить по-разному – может, в столице уже знали, кто виновник взрыва? А может, заурядная бомба в далеком городке на берегу Мерино их вообще не волновала? Команданте Камилло видел все видимые причины, но мысль его мучительно пыталась докопаться до истинных. Неужели его взрыв совсем неважен и им безразлично, что происходит в его городе? Вот это – очень тревожный знак.

Команданте Камилло хотел найти ответ – не потому, что ответ его интересовал. Но ему до смерти нужно было доказать, что ответ есть и что именно он – единственный, кто способен его найти.

Мальчишка Миралес был совершенно безумен – в этом команданте не сомневался. Однако хватило же у него сообразительности взорвать проклятую бомбу и размазать себя по всей Университетской площади! А откуда эта чертова штука взялась, позвольте спросить? Не сам же он ее сделал, верно? Нет, кто-то передал ее этому придурку – либо полностью собранную, объяснив лишь, как работает взрывной механизм, либо по частям, чтобы он собрал ее дома. Но команданте не смог доказать наличия сообщников. Недели утомительных допросов ничего не принесли. Один из троюродных братьев Миралеса признался, что не любит девочек (вот чудо-то, еще один гомик объявился), а старая тетка Лаура донесла, что дядя Артуро укрывает часть прибыли от налогов. И все, больше из родственников ничего выжать не удалось, хотя пятнадцати минут на крюке со связанными за спиной руками оказалось вполне достаточно: вся семья встала в очередь с признаниями. Но никто из них ни словом не упомянул об угнетении крестьян. Никто слыхом не слыхивал о бомбе. Так что был Миралес фанатиком-одиночкой, состоятельным к тому же, раз сумел прикупить бомбу такой мощности, или лишь верхушкой айсберга – террористической организации, осталось неизвестным.

Ах, как было бы хорошо, если бы мальчишку действительно прикрывали мятежники! Команданте страшно хотелось, чтобы тупые жирные задницы, сидящие в роскошных креслах там, наверху, вытащили наконец из зубов зубочистки и поняли, с кем имеют дело! Не с каким-то захудалым детективом из богом забытого городка, а с человеком в высшей степени профессиональным, заслуживающим внимания и уважения.

На столе перед команданте стояла доверху заполненная окурками пепельница, рядом с ней – картонная коробка для различных мелочей. Тут же лежал дневник безумца Миралеса.

Команданте положил сигару на край пепельницы и открыл дневник. Все те же страницы, заполненные безумными неразборчивыми каракулями. Каждую страницу он прочитал десятки раз, щурясь на бешено скачущие, злые строчки, пока глаза не начинали слезиться. Отвратительное ощущение – будто на тебя надели смирительную рубашку и заперли в камере с вонючим маньяком, от которого невозможно отделаться: его кошмар проникает в твое сознание и постепенно становится твоим кошмаром.

Команданте вырвал страницу из своего ежедневника, скатал в тугой шарик и точным движением послал в стеклянную вставку двери, отделяющей кабинет от комнаты детективов. Глухой стук заставил подчиненных вздрогнуть и повернуть головы в его сторону, а один из детективов, лицо которого команданте недавно так нежно обтирал носовым платком, отодвинул стул и подошел к двери.

Команданте помахал ему рукой:

– Давай, давай, заходи! Чего замер? Я же сам позвал тебя.

Полицейский закрыл за собой дверь и встал перед столом шефа, сложив руки на груди, как на параде.

– Да сядь ты уже, не мельтеши.

Полицейский молча сел. Так было заведено правилами их неписаного устава.

Команданте с отвращением придвинул к нему дневник.

– Помнишь это?

– Шеф, я сделал все, как вы сказали.

– И каков результат?

– Никакого, шеф.

– А почему?

– Я делал все, как вы мне приказали. Слово в слово.

– Кого ты допросил?

– Всех, кто был упомянут в дневнике.

– Всех?

– Кроме тех троих, которых вы приказали не трогать.

– И никакого результата?

– Шеф, все эти мальчишки – обыкновенные студенты. Они одеваются в кожанки и с криками бегают по городу, но папаши-то у всех – бухгалтеры да банкиры. Да в этом дневнике вообще нет никого, кто интересовался бы угнетением крестьян, кроме…

– Кроме тех троих, так?

– Откуда же мне знать, шеф? Я же их не допрашивал!

Команданте затянулся сигарой и выпустил струйку дыму к потолку.

Он сказал:

– Мне нравится старик. Ей-богу, нравится. У меня при одной мысли о нем начинают чесаться руки. У него такое богатое прошлое. Он всегда симпатизировал старому Полковнику и никогда не скрывал этого. В свое время симпатизировать Полковнику было весьма мудро, но не теперь… У нас на него ничего нет, а то бы он давно болтался на мясницком крюке, но именно за это я его и уважаю. Так, кто следующий – Вальдес? У него тоже богатая биография – скорее у его папаши. Паршивые гены. Я знал Вальдеса-старшего. Вроде бы рыльце у младшенького не в пушку, но, с другой стороны, почему его имя появилось в дневнике? Ну а девчонка – прямая кандидатка на крюк.

– Шеф, – нерешительно перебил его детектив, прокручивая в голове собственную теорию, – можно мне сказать?

Команданте помахал сигарой, давая разрешение.

– Мне кажется, нет тут никакого заговора. Кохрейн упомянут в дневнике, потому что вел у бомбиста математику, девчонка появилась там, потому что бомбист в нее по уши втюрился, а Вальдес отбил девчонку у бомбиста. Вот и все – любовный треугольник, не больше. Ну, а чокнутый бомбист решил таким образом привлечь внимание девочки. Типа смотри, какой я крутой.

В принципе эта версия не противоречила тому, что говорил отец Гонзалес, команданте и сам склонялся к такому варианту, но решил не обнародовать его раньше времени.

– То есть ты имеешь в виду, что этим взрывом мальчишка хотел сказать примерно следующее: «Ты предпочла мне успешного автора, а я так мечтал засунуть руки тебе в трусы, теперь смотри, что я умею – возьму и превращусь в суп», да?

Полицейский передернул плечами.

– Это одна из версий, – сказал он, – в ней столько же смысла, сколько и в других. Может, он не собирался превращаться в суп. Может, бомба предназначалась для Вальдеса. Или для девчонки.

– А где были эти трое, когда взорвалась бомба?

– Я не знаю, шеф, вы не велели мне их допрашивать.

Команданте помолчал.

– Хотите, чтобы я допросил их, шеф? Я могу их разыскать хоть сейчас.

– Нет, не надо. Я сам это сделаю. Да. Сам.

– Что, давят сверху?

– Сынок, никто не может давить на меня в этом здании. Это моя прерогатива. Но… – Он помолчал, еще раз затянулся сигарой. Помолчал подольше, чтобы придать веса своим словам.

– Что, неужели сигнал идет с самого верха?..

– Лучше не будем…

Этого было достаточно, чтобы поразить воображение детектива и внушить ему еще большее уважение к шефу. Вот так, ничего не сказав, лишь покатав во рту сигару и пару раз закатив глаза, старый лис, напуганный, что теряет вес в глазах начальства, придал себе важности хотя бы в глазах подчиненного.

– Об этом мы говорить не будем, но я начну с сеньора Вальдеса. Мне кажется, я знаю, где его можно найти.

* * *

Конечно, когда мама заставила его дать глупое обещание не спать с Катериной, сеньор Вальдес совершенно не собирался его выполнять. Спорить с матерью он не стал, но лишь потому, что хотел поскорее прекратить мучительную сцену. Каково услышать такие слова из уст матери! Наши матери никогда не забывают, что видели сыновей голышом, кормили их грудью, мыли и подтирали попки. Они не желают соблюдать дистанцию. Они думают, что материнский статус дает им право говорить что угодно, но сеньор Вальдес, как все сыновья, несмотря не неоспоримый факт своего существования, не желал признавать, что его зачатие произошло обычным путем. Мысль о том, что его мать, пусть очень давно, занималась сексом с мужчиной и что это даже могло ей нравиться, приводила его в ужас. Нет, сеньора София Антония де ла Сантисима Тринидад и Торре Бланко Вальдес не имела ничего общего с сеньорой Марией Марром. Сеньора София Антония де ла Сантисима Тринидад и Торре Бланко Вальдес не могла стонать в постели, как Катерина пару часов назад. Сеньора София Антония де ла Сантисима Тринидад и Торре Бланко Вальдес не имела права чувствовать влечения к мужчинам. Он воздвиг для матери пьедестал, но в награду ожидал, что сам он будет стоять на соседнем пьедестале. Поэтому, когда мама презрительно прошипела: «Полагаю, ты трахаешь ее», – сеньор Вальдес опустил глаза и кивнул, только чтобы она поскорее заткнулась.

А затем она открыла дверь, и они вместе вышли в гостиную к Катерине.

Он заново представил матери Катерину, а потом Катерине – маму, именно в этой последовательности, чтобы соблюсти правила этикета, и дамы мило улыбнулись друг другу, будто несколько минут назад одна из них не стояла в дверях практически голой.

Сеньора Вальдес протянула Катерине руку, раздвинула губы в улыбке и подставила для поцелуя ледяную щеку, обронив: «Милочка, как чудесно!» – тоном, которым она говорила бы с прислугой, только опрокинувшей на пол горку с ее любимым фарфоровым сервизом.

За этим последовали чаепитие, неизменное звяканье ложечек о стенки чашек и мамина просьба, прозвучавшая как приказ капрала на плацу:

– Милочка, вы должны позволить мне походить с вами по магазинам.

Сеньор Вальдес понял, что после этого похода у Катерины не останется ни малейшего шанса на джинсы – ее склюют, растерзают, а потом она воскреснет в туфлях на изогнутых каблучках.

На прощание мама сказала:

– Как мило, что вы зашли. Было чудесно познакомиться с вами, деточка. Мне кажется, сегодня – самый счастливый день в моей жизни.

И захлопнула за ними дверь с твердостью coup de grace — последнего, смертельного удара шпагой.

Все это время сеньор Вальдес не собирался выполнять ее нелепое приказание.

На улице Катерина спросила:

– Ну что, выдержала я экзамен?

В награду он поцеловал ее, а затем они отправились в Картинную галерею и провели там полдня. Потом пили кофе, гуляли в тени деревьев около реки, ужинали, а после ужина он отвез ее в свою квартиру, где у Катерины уже появилась зубная щетка, занявшая место в стеклянном стаканчике рядом с его английской щеткой. Все это время сеньор Вальдес собирался при первой же возможности нарушить наказ матери.