Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Да, он находился на самой вершине жизни, но она не могла знать, что он соскользнул вниз и начал стремительное падение по крутому склону, что сейчас он летит в пропасть, хватаясь за камни, раздирая в кровь руки, пытаясь зацепиться за уступы.

«Я пишу». Она пыталась таким образом привлечь его внимание. Но для него, летящего с горы к неизбежной гибели, эти слова прозвучали обещанием спасения.

* * *

Когда чуть за полдень лекция закончилась, сеньор Вальдес вышел из аудитории и пересек небольшой двор, отделяющий факультет изящных искусств от факультета иностранных языков. Длинные, узкие газоны, засаженные жесткой травой, – имитация плюшевых лужаек Кембриджа – блестели влажной, недавно политой зеленью. Орошающая их вода тонкими струйками стекала между кирпичами бордюров и впитывалась в желтые» засыпанные песком дорожки, обсаженные золотыми кустами ракитника, – еще одно претенциозное нововведение, которое сеньор Вальдес ненавидел. Свисающие кисти желтых цветов отбрасывали перистые тени на скамьи, расставленные вдоль дорожки. Сеньор Вальдес ненавидел и эти скамьи. Его до дрожи раздражали их вычурные спинки, сделанные из какого-то желтоватого металла, и привинченные к ним мемориальные таблички. Они казались ему безвкусными. Бессмысленными, глупыми и прежде всего навевающими страшную, вселенскую тоску. «В память профессора такого-то» или «От благодарных учеников доктора сякого-то». Брр, даже мурашки по коже… Уж лучше быть безымянно погребенным и лежать в братской могиле, чем светить именем на загаженной голубями парковой скамье, окруженной грудами окурков. Сеньора Вальдеса передернуло при одной мысли о такой участи.

Он смотрел на скамьи с ужасом, подобным тому, что испытывали аборигены, живущие нынче далеко в глубине страны, глядя на кинокамеры журналистов, приехавших снимать кино об их племени. Индейцы верили, что черные объективы способны вобрать в человеческую душу и поработить ее. Так и имена давно забытых людей, выбитые на дощечках, не оставляли умершим надежды на забвение, лишали заслуженного покоя, обрекали на бесконечные докучливые вопросы, которые новые поколения студентов задавали друг другу: «Не знаешь, кто это?»

Сеньор Вальдес махом перепрыгнул через три каменные ступеньки в конце дорожки, хрустя гравием, прошелся до чугунной калитки, ведущей на факультет иностранных языков, и вошел в прохладный пустынный коридор. Прислушался.

Услышав в профессорской голоса, он прошел по коридору мимо одинаковых массивных дверей, ведущих в аудитории, и вышел на солнце с противоположного конца здания. Сейчас любые разговоры ему претили, поэтому сеньор Вальдес перешел на другую сторону улицы и сел за столик напротив входа в «Американский бар», где официанты были сноровисты и быстры, что ему импонировало, и никогда не спрашивали о его новых книгах, что он ценил еще больше.

Ему сразу же принесли двойной эспрессо и стакан ледяной воды, истекающий голубыми каплями, на блюдце, как он любил. В этом заведении уважали посетителей, так что воду можно было пить без опаски. Вежливо кивнув, официант ретировался в прохладную глубь помещения, и сеньор Вальдес услышал доносящееся оттуда электрическое бормотание спортивной передачи.

Вытащив из-за пазухи желтую записную книжку, сеньор Вальдес положил ее перед собой. Затем вытащил ручку и аккуратно отвинтил колпачок. Закусил ручку зубами, как делал утром, и открыл книжку.

Она была чиста.

Некоторое время он сидел, глядя прямо перед собой, ожидая вдохновения. Нет, в голову не приходило ни слова.

Прошло много времени.

Сеньор Вальдес терял терпение. Он понимал, что его неспособность взяться за работу объясняется не более чем слабостью воли, моральным саботажем, ленью в соединении с трусостью и глупостью, преодолеть которые можно было лишь одним колоссальным усилием всего организма. Может быть, стоит просто начать писать, неважно что, и тогда вдохновение придет? Сеньор Вальдес огляделся по сторонам и увидел рыжую кошку, мягко крадущуюся в тени припаркованной машины.

«Рыжая кошка перешла дорогу», – написал он. Четыре слова. Он перечитал написанное. Слова ничего ему не сказали. Зачем рыжая кошка перешла дорогу? Куца она направляется? Как перешедшая дорогу кошка может вырасти в роман? Сама идея показалась сеньору Вальдесу верхом тупости. Ну, написал четыре идиотских слова, а дальше что? Он опять посмотрел на листок и изобразил две стрелки, уходящие вверх перед словами «рыжая» и «перешла».

Затем он написал «пушистая» и опять посмотрел на листок, как художник, отступающий на несколько шагов от холста, чтобы оценить последний мазок кисти. «Пушистая рыжая кошка перешла дорогу». Ага, дело идет на лад!

Он зажал ручку в зубах и еще немного подумал, а затем в приливе вдохновения приписал спереди: «Тощая».

«Тощая пушистая рыжая кошка перешла дорогу». Ну и глупость получилась. Как может тощая кошка быть пушистой? Или может? Нет, не может! Сеньор Вальдес яростно зачеркнул слово «пушистая».

«Тощая рыжая кошка перешла дорогу».

Теперь ему пришло в голову, что он, возможно, зачеркнул не то слово.

Какое же слово оставить? Тощая? Пушистая? Пушистая? Тощая?

Сеньор Вальдес сделал глоток кофе и склонился над книжкой, положив голову на локоть и тщетно пытаясь совладать с гневом, паникой и чувством глубокого разочарования, бурлившими в груди. На глазах закипали слезы обиды.

Сеньор Вальдес откинулся на спинку стула и с усталым вздохом провел руками по лицу. Когда он отвел руки, у его столика стояла женщина.

– Привет, Чиано, – сказала она.

– Здравствуй, Мария. Ты сегодня хорошо выглядишь. – И это была сущая правда.

Туфельки на фигурных каблучках, платье цвета опавших листьев с низким вырезом, открывавшим взору загорелую грудь и шею, обвитую несколькими рядами бус. Платье было ей чуть тесновато в бедрах, и сеньор Вальдес с грустью подумал, что через пару лет красота Марии пойдет на спад. Но, хвала Всевышнему, пока она была в полном расцвете, мерцала и переливалась красотой, как ракушка на пляже. Мария предпочитала одежду коричневых оттенков, от охристых или янтарных цветов до кремовых, светло-бежевых, или – если была в настроении – темных, почти черных лакричных тонов, которые также, если присмотреться, происходят от коричневого. На плечах Марии лежал длинный струящийся шелковый шарф в кофейно-молочной гамме, украшенный бахромой из дикого жемчуга, а ее бижутерия, как обычно, призвана была шокировать обывателя. Мария всегда носила украшения, будто сделанные детьми-индейцами, – нанизанные на нитку полированные ракушки, сухие, покрытые лаком плоды деревьев. Однако сеньор Вальдес был уверен, что, если бы Мария явилась к подружкам на кофе с высушенным детским черепом на кожаном ремешке вместо ожерелья, никто бы ей и слова не сказал. Наоборот, все женщины отправились бы домой в ужасном волнении и пилили бы своих мужей, пока те не достали бы и им сушеные детские головы.

Мария не снимала побрякушки даже в постели, даже будучи нагой. Поэтому, когда они встречались на улице, ожерелья заставляли Вальдеса вспоминать ее великолепную наготу, будто она была жрицей древнего культа в ожидании приношений, готовая омыться в ванне из крови принесенных ей в жертву мужчин.

– И что, ты не собираешься пригласить меня присесть? – спросила она. Полные губы ее слегка изогнулись в обиженной гримаске.

– Ну конечно, извини! – Сеньор Вальдес встал и отодвинул стул. – Сеньора, позвольте предложить вам выпить. Чего изволите?

– Горячую воду с лимоном. Мне надо следить за фигурой.

Сеньор Вальдес поднял руку в папском жесте благословения, и рядом с ним возник официант.

Мария недовольно сдвинула брови.

– Дорогой Чиано, я тебя совсем не узнаю! Ты только что упустил свой шанс! Тебе следовало сказать что-нибудь галантное! Я ведь намекнула, что у меня проблемы с фигурой, а ты должен был сразу же заверить меня, что такой изумительной фигуре ничто не может угрожать. Или мог бы страстно воскликнуть, что все мужчины в городе умирают от любви ко мне, или хотя бы просто поглядеть на меня, как ты умеешь. Милый мой, не могу же я сама придумывать себе комплименты!

– Прости, дорогая, – сказал сеньор Вальдес. – Просто я задумался.

– О, я понимаю. Книга! Как она продвигается? – Мария наклонилась в его сторону, и вырез платья соблазнительно оттопырился.

Мария протянула руку к записной книжке. Сеньор Вальдес предусмотрительно захлопнул ее и отодвинул на край стола.

– Хорошо продвигается, я доволен. Мне кажется, в последнее время что-то случилось, слова так и льются на бумагу.

– Значит, скоро закончишь?

– Иногда мне кажется, что работа идет к завершению. Осталось совсем немного, – сеньор Вальдес помолчал, потом небрежно кивнул на книжку и добавил: – Но знаешь, когда заканчиваешь писать, начинаешь вычеркивать. Режу, режу, режу – безжалостно. Это – единственный способ отделить зерна от плевел. Возможно, вычеркну все, что написал сегодня.

– Боже, какая бессмысленная потеря времени! Официант принял заказ Марии и ушел в помещение кафе.

– Нет, в том-то и дело, что не бессмысленная. Совсем наоборот. Даже кусочки, что остаются от огранки бриллианта, могут пойти в работу.

– Можно посмотреть? – Она потянулась к книжке через стол. – Ну хоть одним глазком!

Мария почти легла грудью на стол, вытянув вперед руку и глядя на него снизу вверх сквозь густые ресницы. Он уже не раз видел этот взгляд – немного слишком откровенный, но от этого не менее волнующий призыв.

Сеньор Вальдес шутливо шлепнул ее по руке.

– Нет, моя дорогая, имей терпение. Тебе придется подождать, как и всем остальным. И я, к сожалению, не могу составить тебе компанию. У меня встреча в банке.

– В банке? Обожаю банки. Обожаю все, что связано с деньгами.

Сеньор Вальдес встал и уронил на стол несколько банкнот.

– Да, – сказал он. – Я это знаю.

Подождав, пока проедут машины, сеньор Вальдес ступил на мостовую, перешел улицу в сторону университета, прошел еще три квартала в южном направлении и сквозь стеклянную дверь вошел в банк.

С недавних пор в банке была введена новая должность, и теперь посетителей встречал одетый в форму придурок, единственной задачей которого было с порога выспросить, в чем состоит цель визита. Сеньора Вальдеса бесил такой подход к клиентам. К тому же деньги, которые директорат тратил на зарплату этих беспомощных холуев, были бы уместнее в портфелях акционеров.

– У меня встреча с сеньором Эрнесто Марромом, – сказал он.

– Как вас представить, сеньор?

– Сеньор Вальдес.

Холуй ушел в глубину зала, мимо охранника, такого толстого, что его пузо свешивалось над кобурой револьвера, полностью закрывая ее, и вошел в искусно украшенную деревянной резьбой массивную дверь.

Высший менеджмент национального банка «Мерино» славился любовью к роскошным интерьерам. Стены были украшены резными деревянными панелями, а на потолке красовались лепные украшения: аллегорические фигуры Промышленности и Сельского хозяйства, сыплющие из рога изобилия фрукты и овощи во все уголки просторного вестибюля и толстые голые амуры, сгибающиеся под тяжестью мешков с деньгами. Сеньор Вальдес задрал голову, прослеживая их тяжелый, неспешный полет по белой штукатурке, и тут услышал голос клерка, приглашающего его войти.

Холуй провел его по короткому коридору в кабинет управляющего банком.

Сеньор Эрнесто Марром уже поднимался из-за стола, протягивая руку.

– Дорогой мой сеньор Вальдес! – пророкотал он. – Какая неожиданность! Надеюсь, вы здоровы?

– Да, вполне здоров. Как вы?

– Спасибо, спасибо, как всегда, дел невпроворот.

– А как поживает сеньора Марром?

– Прекрасно, благодарю. Чем я могу вам помочь?

Сеньор Вальдес полез в карман и вытащил бумажник.

– Мне надо обналичить чеки – роялти за последние романы. – Вместе с чеками из бумажника вылетела записка Катерины и упала на стол.

Сеньор Марром подобрал ее и протянул сеньору Вальдесу.

– «Я пишу»? Вы что, сеньор Вальдес, боитесь забыть, чем занимаетесь? Или это на случай, если потеряетесь?

Потеряетесь? Да, он потерялся. Как это похоже на правду. Как теряются выжившие из ума старики, хранящие в бумажниках листки с именем и адресом «на всякий случай», если вдруг умрут где-нибудь на автобусной станции или, что еще хуже, очнутся в незнакомом месте далеко от дома, не имея ни малейшего представления, кто они и как туда попали.

Сеньора Вальдеса охватила волна ненависти к сеньору Маррому за то, что тот грязными лапами осквернил записку Катерины. В романе он, не задумываясь, придумал бы банкиру страшную казнь и за меньшее преступление, но жизнь диктовала свои условия, и он равнодушно сказал:

– И то, и другое, – и убрал записку в бумажник.

– А почему вы не обналичили чеки в отделе розницы? – спросил управляющий. – Это же так просто!

– Знаю. Мне ужасно неловко беспокоить вас, но я хотел бы перевести эту сумму на мой счет за границей.

– Ах так? Все равно деньги должны сначала пройти через ваш личный счет.

– Правда? Неужели это действительно необходимо? Столько бумажной волокиты…

– Да уж, не говоря о налогах…

– Прошу вас, только не будем о налогах, – смеясь, замахал рукой сеньор Вальдес.

– Хорошо, я сам этим займусь.

– Еще раз прошу прощения, но нельзя ли сделать это сегодня?

– Сегодня? – сеньор Марром добродушно вздохнул. – Ох, сеньор Вальдес! Мы завалены работой, но так и быть, ради вас я останусь и поработаю во время обеда. Хотел забежать домой, но уж ладно, будь по-вашему. Только не думайте, что я для любого клиента иду на такие жертвы!

– Я очень ценю ваше отношение, – сказал сеньор Вальдес сердечно. – Очень, очень ценю, поверьте. – Он встал и пожал управляющему руку. – Не провожайте меня.

Выйдя на солнечный свет, сеньор Вальдес прошагал три квартала обратно на север и нашел Марию за столиком в той же позе, в которой оставил: она сидела, откинувшись на спинку, элегантно забросив одну стройную ногу на другую и соблазнительно покачивая туфелькой, висящей на голых пальцах узкой ступни.

– Не верю своим глазам, сеньора Марром! Вы все еще здесь?

– Ты бесстыдный обманщик, Чиано, и прекрасно знаешь это.

– Я только что говорил с Эрнесто.

Мария отвернулась, будто это ее совершенно не интересовало.

– И он сказал…

– Что интересного он мог сказать?

– Он сказал, что не придет домой обедать, а останется работать в банке до вечера.

Мария заметно повеселела.

– И вот я подумал…

– Да?

– Я подумал, не пригласить ли мне вас, несравненная сеньора Марром, провести со мной время в постели?

– О, Чиано, дорогой мой, какая чудесная идея! – Мария быстро всунула ногу в туфельку, подхватила его под руку и устремилась к стоянке такси.

Река Мерино – ось. вокруг которой вращается жизнь города. Например, когда весной в горах начинает таять снег или грозовые тучи, толстые, как коровье вымя, проливаются ливнями над джунглями, Мерино замечает перемены и через пару недель оживляется. Воды несутся мимо верфей, прохладный бриз приводит в движение безжизненно висящие флаги, на реке даже появляются настоящие волны, и офицеры морского флота, лишенные своих кораблей и прозябающие на половинном жалованье, поворачиваются, как флюгеры, в сторону украденного побережья и с тоской смотрят вдаль.

Тоща оживает и город. Люди начинают ходить в гости, по магазинам, смотрят на небо, с нетерпением ожидая первых капель дождя, что прольются на землю, как жертвенная кровь. Они настежь раскрывают ставни и дают сквознячку всласть погулять по дому, и занавески на окнах весело полощутся, как паруса кораблей. Мужчины сидят в уличных кафе, болтают и смеются. Заказывают лимонную водку или бренди, бездельничают до вечера, а потом идут домой, чтобы еще немного посмеяться перед сном. И ложатся спать на прохладные простыни.

В такие дни собаки бегут по своим делам с задранными хвостами, держа носы по ветру – так же, как и женщины. Женщины отправляются в Сад кармелиток, садятся на скамейки или медленно прогуливаются по улицам, покачивая бедрами, демонстрируя новые наряды. И мужчины улыбаются, глядя им вслед.

Но когда водная гладь Мерино застывает, густая и неподвижная, словно цветное стекло, и пеликаны целыми днями торчат на причале, подобно стервятникам, когда бакланы раскрывают огромные желтые клювы и издают резкие, кашляющие звуки, когда даже мухам лень летать, а сточные канавы на весь город воняют тухлой рыбой – тогда по ночам невозможно уснуть. В такие дни на каждой улице днем и ночью орут младенцы, а кошки устраивают драки на крышках помойных баков.

В такие дни женщины уходят из Сада кармелиток, бредут по раскаленным улицам в тонких, промокших от пота платьях, поближе к реке. Они медленно проходят под окнами тюрьмы, слушают свист и улюлюканье заключенных и только тогда улыбаются.

Именно в такой жаркий день сеньор Вальдес сидел в коричневом коридоре факультета математики и ждал. Он уже закончил тщательный осмотр здания, нашел аудиторию, где доктор Кохрейн читал лекции, и выбрал скамью, мимо которой, по всем его расчетам, должна была пройти Катерина.

Он долго тренировался перед зеркалом, пока не довел до совершенства выражение невинного удивления на лице. Он тщательно отполировал небрежный тон приветствия, приглашения на кофе и последующую шутку о том, что в этот раз он будет счастлив обслужить ее. Ну а потом их разговор по идее должен перейти на более насущные темы, например, ее писательские работы, и тогда он проявит такое великодушие в оценках, такой такт и понимание юного таланта, что у нее от восхищенной благодарности захватит дух, и она, конечно, сразу же влюбится в него.

Сеньор Вальдес решил, что их роман должен занять не более недели. Он будет невыразимо прекрасен, упоителен, в этом сеньор Вальдес не сомневался ни минуты. Он – величественно-благородный, она – хрупкая, нежная и юная, и по уши влюбленная, их золотой союз – все это вылечит его от творческого бессилия, сломанная внутри него пружина обретет былую упругость, и он начнет творить. И новый роман посвятит Катерине. Он напишет его в благодарность за ее помощь. Он прославит ее в веках, он поставит ей памятник, который переживет сто дурацких табличек, привинченных к парковым скамьям. Она станет его Беатриче, его Лаурой, его Смуглой Леди[2]2
  Персонаж сонетов Уильяма Шекспира.


[Закрыть], без всяких там уродских мемориальных досок! А когда придет пора расставаться, они сделают это со слезами, но без горечи и желчи и будут вспоминать время, проведенное вместе, как одно из лучших в жизни.

Красота для сеньора Вальдеса имела большое значение. Он любил порядок и чистоту, но преклонялся перед красотой и бежал от уродства.

И пока он сидел на коричневой скамье в коричневом коридоре в ожидании звонка, его ноги непроизвольно скользили по коричневому линолеуму в такт приглушенным звукам танго, долетающим из радио в будке вахтера.

Да, танго звучало повсюду. В тот жаркий полдень, когда он наконец закончил с Марией, на улице под его окном кто-то играл на аккордеоне танго, очень медленно и страстно. Звуки раздавались из раскрытого окна, и он танцевал под знакомую мелодию один, голый, скользя босыми ногами по мраморным плитам кухонного пола.

Он держал в объятиях воображаемую женщину. Он не был уверен в том, кто она такая, поскольку не удосужился придумать ей лицо, но это точно была не Катерина. Дети не умеют танцевать танго. Для этого необходимо пройти через боль и страсть, через многолетний жизненный опыт. Шлюхи танцуют этот танец превосходно.

Сеньор Вальдес пируэтом вернулся в спальню и вдруг остановился. Мария, черт, совсем забыл! Сеньора Мария Марром все еще лежала на его постели, зарывшись лицом во влажные простыни, время от времени протяжно постанывая. На его постели.

Ну и беспорядок они устроили! На полу валялись осколки разбитого бокала, рядом – пустая бутылка из-под красного вина. Сеньор Вальдес опустил руки, и воображаемая женщина послушно растаяла в воздухе. Насколько она удобнее живой, мимолетно подумал он, задумчиво глядя на распростертое на кровати тело. Что же теперь делать? Как побыстрее сплавить ее домой? И почему они не поехали к ней, тогда бы после сессии он подождал какое-то время, достаточное, чтобы проявить уважение к партнерше, а потом свалил. Кстати, девочки мадам Оттавио никогда не требуют уважения... Возможно, у себя дома Мария сама бы нервничала, даже торопила его поцелуями, робко трепеща, опасаясь, что муж вернется раньше обычного и устроит ей сцену. Но нет, вместо этого она возлежит на его постели, медленно остывая после секса, матово блестя влажной кожей, издавая долгие, томные вздохи полного удовлетворения. Ну и видок у нее! Хоть бы прикрылась…

Сеньор Вальдес набросил на Марию простыню, зашел в ванную и включил душ.

Он постарался как можно больше шуметь, разве что не пел, и через несколько минут вышел освеженный и бодрый, в полотенце, обмотанном вокруг бедер.

Он открыл дверцу шкафа и выбрал чистую рубашку.

– Чиано, ты что, собираешься одеваться?

– Конечно. – Сеньор Вальдес нарочно громко позвенел вешалками в шкафу и вытащил черные китайские брюки, широкие и удобные, идеальные для жары.

– Чиано, прекрати одеваться!

– Уже почти вечер.

– Чиано… – Голос был мягкий и вкрадчивый.

– Бедный Эрнесто скоро придет домой. Тебе что, совсем не стыдно?

– Ни капельки не стыдно!

Она посмотрела на него долгим, призывным взглядом, который с успехом использовала недавно в кафе. Еще час назад, когда она стаяла перед ним на кровати на четвереньках, этот взгляд казался ему неотразимым, теперь же его действие иссякло.

Мария откинула волосы с лица.

– Чиано?

– Ну что?

– Сделай это еще раз…

– Что?

– Сделай это еще раз.

– Что «это»?

– Ты знаешь, что.

– Нет.

– Ты знаешь! То, что ты всегда со мной делаешь.

– Нет.

– Ну пожалуйста, Чиано, сделай это еще раз.

Она перевернулась на спину, откинула влажную простыню, обнажая гладкое смуглое тело и слегка выгибаясь, как греющаяся на солнце кошка.

– Чиано, посмотри на меня.

– Нет.

Теперь она трогала себя, скользя по телу кончиками пальцев.

– Нет.

– Тогда я сама это сделаю.

– Посмотри на часы! Мария, перестань, прошу тебя! Подумай об Эрнесто. Он ведь может что-то заподозрить!

– Заподозрить? Ха! Да он все знает. – Ее руки совершали широкие круги вокруг бедер, то поглаживая, то пощипывая в нужных местах.

– Как – знает?

– Ну, я почти уверена. – Глаза Марии были закрыты, кончик языка высунулся из уголка губ. Она подняла колени и раздвинула ноги. – Ты смотришь на меня, Чиано? A-а, смотришь… Я чувствую на себе твой взгляд… – Голова ее запрокинулась.

– Он знает?

– Тише, милый, не сбивай меня. Конечно, он знает. Он гордится тем, что его жена – любовница самого Л. Э. Вальдеса. Для него это… – голос ее на секунду прервался, будто она задохнулась от удовольствия, – большая честь.

– Нет, он не может знать.

Мария ничего не сказала.

Он слышал, как участилось ее дыхание, как в горле раздалось легкое клокотание, будто там застряла слюна, и она не смогла ее вовремя сглотнуть.

– Прекрати сейчас же! Смотреть на тебя противно!

– Это. Не. Противно. Наоборот. Чудесно. Помоги. Мне. – Мария извивалась на постели, танцуя собственное танго, бесстыдно выставляя себя напоказ, как диковинный фрукт на роскошном натюрморте, а руки ее трепетали над телом, подобно птичкам в клетке, мимо которой проходит кошка.

– Ничего твой Эрнесто не знает, – сказал сеньор Вальдес. – Наоборот, у него самого есть любовница. Да, точно, есть. Я их видел.

Мария закусила губы и теперь стонала, не останавливаясь.

– Да, я видел их. Эрнесто шел по улице с молоденькой девушкой. Красавицей, студенткой университета. Богиней красоты. Такая красота сделана лишь для одного – чтобы ею обладал мужчина. Я их видел.

Веки Марии задрожали. Ее тело выгнулось и напряглось.

– Я видел, как они касались друг друга. Я наблюдал за ними из-под тени деревьев. Я все видел. И когда он причинял ей боль, когда делал с ней ужасные, невозможные вещи, она все принимала беспрекословно и лишь молила его: «Еще, еще!» Потому что от него она готова была принять все, даже боль.

Марию будто подбросило в воздух. Она зарычала, захрипела, застонала. А потом дыхание с шумом вырвалось из ее горла. Всхлипнув, она рухнула на постель и свернулась калачиком, мурлыча от удовольствия.

– О, Чиано, Чиано! Какой же ты великолепный рассказчик!

Какая мерзость! Сидя в коричневом коридоре, он все еще чувствовал в горле комок отвращения от ее бесстыдного представления. Однако он был еще более смущен собственным поведением. Зачем он, к примеру, придумал ее банкиру любовницу? Зачем придал ей черты Катерины? Зачем стоял над Марией, глядя на извивающееся на кровати тело, купаясь в ее наслаждении, зачем подыгрывал ей? Теперь он был сам себе противен, особенно потому, что прекрасно знал: в недалеком будущем, в один из особенно жарких, скучных дней, он опять повстречает ее в городе или, придя домой и открыв почтовый ящик, вытащит из него открытку, на которой будет стоять лишь «2.30», и он пойдет, пойдет в который раз, словно теленок. «Какой же ты великолепный рассказчик. Чиано!» Нет, не надо думать об этом теперь. Он был таким, но сейчас он изменился. В данную минуту он – просто нервничающий мужчина, который ждет юную и прекрасную девушку.

Рядом на скамье лежал объемистый бумажный пакет с заклеенным скотчем верхом. Сеньор Вальдес разорвал липкую ленту и вытащил большую записную книжку, на этот раз с бледно-голубыми страницами. Сеньор Вальдес решил, что пора поменять цвет рабочего инструмента. Раз уж он собрался писать о рыжей кошке, делать это надо на голубой бумаге.

Сеньор Вальдес порылся в нагрудном кармане пиджака, вытащил ручку и отвинтил колпачок.

«Тощая рыжая кошка перешла дорогу».

На голубом фоне слова смотрелись замечательно, особенно написанные элегантным почерком с небольшим росчерком в конце. Он немного подождал, потом задумчиво посмотрел в один конец коридора. Потом в другой. Чернила высохли, слова больше не блестели так завлекательно, наоборот, теперь они казались какими-то смятыми, придавленными. Сеньор Вальдес решил, что роман, особенно великий, должен начинаться не с самого верха страницы, а по крайней мере с середины. Пустое пространство сверху должно символизировать вздох, своеобразную прелюдию, как увертюра к опере.

Он вырвал первый листок, отступил на пол-страницы вниз и опять написал: «Тощая рыжая кошка перешла дорогу». Он взглянул на противоположную стену и готов был уже вздохнуть, как над головой оглушительно прозвенел звонок. И тут же двери по всему коридору раскрылись, и из них повалили толпы одетых, как боливийские партизаны, болтающих, кричащих и хихикающих студентов с рюкзаками и сумками и устремились по коридору к выходу.

Сеньор Вальдес встал, прижатый толпой к скамье, и завертел головой, стараясь поймать взглядом Катерину. Ее не было видно. Вскоре он заметил ее в конце коридора, она пробиралась сквозь толпу в противоположную сторону, навстречу общему потоку. Он двинулся следом, но она нырнула в боковой проход и исчезла.

– Простите. Дайте пройти. Простите.

Казалось, его никто не слышал, не замечал. Стараясь увернуться от острых углов портфелей и сумок, он яростно заработал локтями, и вдруг, как по мановению волшебной палочки, поток студентов иссяк. Кончился. Коридор опустел.

Сеньор Вальдес повернул за угол и уперся в две закрытые двери. Из-за матового стекла, закрывающего большую часть поверхность дверей, пробивался голубоватый свет неоновых ламп. Над одной дверью жирными черными буквами было выведено: «Дамы», над другой: «Джент.»

Сеньор Вальдес в панике заметался перед туалетами. Как поступить? Вернуться назад, сесть на скамью? Но тогда он может ее упустить – что, если она повернет в другую сторону? Не бежать же следом, в самом деле.

Нет, нет, так не годится. Самое главное в его плане – прелесть неожиданной встречи. Отираться около женской уборной он тоже не может – в этом нет решительно никакой поэзии. Решено – он спрячется в мужском туалете и подкараулит ее.

Сеньор Вальдес на цыпочках подошел к двери с надписью «Джент.», скользнул внутрь и тихонько прикрыл ее за собой, старательно удерживая круглую ручку, чтобы язычок защелки не щелкнул. Затем неслышно отступил в центр просторной комнаты, встав так, чтобы его тень не падала на дверное стекло, и затаился. Из неплотно закрытого крана капала вода, оставляя ржавый след в одной из раковин, где-то бурчал неисправный сливной бачок, но в целом в туалете было чисто и, что гораздо важнее, прохладно.

Сеньор Вальдес ждал, затаив дыхание. Какое-то время стояла полная тишина, потом за стеной послышалось цоканье каблуков по бетонному полу, резкий звук слива, потом хлопнула дверь, каблуки простучали опять, и послышался шум воды. Протестующе взвизгнули ржавые трубы. Мысленным взором сеньор Вальдес завороженно следил за ней, будто стена между туалетами стала прозрачной: вот она моет руки, секунду медлит, вскидывая глаза к висящему над умывальником зеркалу, поднимает верхнюю губу и стирает с переднего зуба приставший кусочек пиццы, вот проводит влажной рукой по волосам.

Он выдохнул. Опять стук каблуков – теперь она шла к двери. Скрип пружин, хлопок – она уже в коридоре. Он дал ей пройти пару шагов, прежде чем распахнуть дверь и выйти наружу.

– О, Катерина! – Сеньор Вальдес изо всех сил старался, чтобы голос его звучал естественно. – Как приятно увидеться!

Когда он окликнул ее, Катерина обернулась через плечо с улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с ее губ, – юной, открытой, доброжелательной, такой прекрасной, такой прекрасной… Но через мгновение она узнала его, и выражение ее лица переменилось – теперь на нем были написаны почтение и вежливое удивление.

– Добрый день, сеньор Вальдес, – сказала она.

– Здравствуй. – Все слова вылетели из головы, и он смог только повторить: – Как приятно увидеться!

Она промолчала.

– Я получил твою записку.

– Я вложила ее вам в руку.

– Да. – Он помедлил, вспоминая, как это было. – Да. Так ты, оказывается, пишешь?

– Да, рассказы, глупости всякие…

– Если они важны для тебя, значит, это не глупости. – Ну и врун, одернул себя сеньор Вальдес. «Какой же ты замечательный рассказчик, Чиано!» Вешаешь девушке лапшу на уши! Признайся, сколько навозных куч ты перелопатил, сколько чепухи прошло через твои руки, откровенной лажи, написанной бездарными, беспомощными, безнадежными графоманами? И ты безжалостно выбрасывал рукописи в корзины для бумаг и советовал жалким писакам найти другое занятие в жизни, пожалеть ни в чем не повинные деревья и не переводить попусту чернила. – Я с удовольствием посмотрю твои работы. Может быть, разрешишь пригласить тебя на чашку кофе? На этот раз я готов обслужить тебя сам. – Сеньор Вальдес столько раз практиковал эту маленькую шутку, но сейчас, когда он произнес ее, глядя Катерине в глаза, она прозвучала очень слабо.