Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Сеньор Вальдес склонился над рулем и положил голову на сложенные руки. Впереди, на другой стороне шоссе, виднелся университет. Пешком он смог был дойти за пятнадцать минут. Он видел развевающийся на флагштоке флаг, однако он видел и солнце в небе: в настоящий момент и флаг, и солнце были для него одинаково недостижимы.

Затем с ним случилась необыкновенная вещь.

Сеньор Вальдес смотрел на крышу университета, пытаясь понять, откуда там взялись неровные зубцы громоотвода, угрожающе торчащего над коньком. Вдруг громоотвод взмахнул крыльями и, грузно поднявшись, неуклюже полетел в сторону реки. А сеньора Вальдеса пронзила мысль. Он понял, что думает о Катерине: ведь она тоже могла в тот момент находиться на площади. Что, если она убита? Или ранена? Может быть, как раз в эту минуту она кричит от боли на больничной койке!

Лоб сеньора Вальдеса опять покрылся холодным потом, на этот раз от страха за нее. Раньше такого с ним не случалось. Будто железа, что отвечает за переживания за других людей, внезапно, в первый раз в его жизни, заработала.

Сеньор Вальдес испугался самого себя. Ведь раньше он ни за кого не переживал, даже за маму! Когда исчез отец, маленький Чиано отчетливо понял, что ни его любовь, ни молитвы не в силах оградить от несчастий близких ему людей, и тогда он в отчаянии ампутировал у себя некоторые человеческие чувства, которые мешали жить. С тех пор он время от времени проверял, достаточно ли хорошо зарубцевались раны, и каждый раз с удовлетворением отмечал, что места ампутации напрочь лишены чувствительности. Так что нельзя! Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы рубцы закровоточили! Это было бы слишком опасно. Слишком больно, слишком… ненужно.

Так получилось, что в своих книгах сеньор Вальдес описывал целый спектр человеческих чувств, в основном происходящих от любви или от ошибочного представления о ней: зависть и ревность, гнев и боль и святые жертвы, что люди кладут на ее алтарь. Все эти чувства сеньор Вальдес придумал. Он придумывал города, заселял их жителями, вдыхал в них жизнь, заставлял страдать и радоваться. Они оживали под его пером, поскольку он представлял их ярко и полно. Он сам вживался в них, становился их частью. В жизни сеньор Вальдес не встречался с персонажами собственных книг – в конце концов, ему по статусу было не положено дружить с девушками из баров, парикмахерами, аптекарями и мелкими торговцами, однако в тайном уголке души он твердо знал, как именно девушки из бара или аптекари думают и чувствуют. И он вытаскивал на свет божий их мысли и описывал их так, что потом настоящие девушки и торговцы читали его книги и плакали. Плакали оттого, что узнавали себя на их страницах и спрашивали себя: «Откуда он так хорошо знает нас?»

В этом-то и состояла главная тайна сеньора Вальдеса, и ее разоблачение произвело бы не меньший фурор, как если бы гид, ведущий экскурсию по Сикстинской капелле, обернулся к группе восхищенных туристов и воскликнул: «А знаете ли вы, что когда Микеланджело ди Лодовико Буонаротти Симони расписывал этот божественный купол, он был полностью слеп?»

Но сейчас, сидя в своем открытом кабриолете, задыхаясь от жары и вони выхлопных газов, сеньор Вальдес внутренним взором окинул культю и с ужасом заметил, что место ампутации припухло, кожа там порозовела и приобрела чувствительность. Боль вернулась. «Это все мама виновата, – с раздражением подумал сеньор Вальдес, – своими идиотскими разговорами о женах и внуках она раздула потухшие угли…» Но, с другой стороны, при чем тут мама? Она столько лет проедает ему мозг воркотней о семье, но он всегда лишь со смехом отмахивался. Просто теперь все изменилось… В его жизни появилась Катерина.

Он представил ее на больничной каталке, обнаженную, хотя он сам еще не видел ее обнаженной, пронзенную осколками железа еще до того, как он пронзил ее тело, и ужас захлестнул его с такой силой, что сеньор Вальдес зажмурился. Неужели он влюбляется? Нет, нельзя! Он слишком хорошо знает, что за этим следует: ревность, мучительная жажда обладания и вместе с этим страшная уязвимость. незащищенность, боль сопереживания, от которой невозможно защититься.

Машина впереди дернулась и медленно двинулась вперед, образовав пустое пространство. Сеньор Вальдес стремительно развернул автомобиль, свернул налево и через боковые улочки выскочил на шоссе. Здесь машины, хотя и не неслись, но по крайней мере ехали с ровной скоростью.

Он добрался до Университетской площади за десять минут, но ведущая к площади улица была перегорожена полицейским кордоном, который для наглядности установил шеренгу дорожных знаков, украшенных мигающими красными лампочками. Трое полицейских на мотоциклах размахивали руками, отгоняя машины, как выводок утят, забредших на грядку.

По радио передали, что занятия в университете отменяются, возможно, не на один день. Что же, студентам придется немного подождать, прежде чем он сможет рассказать им о Ромео и Джульетте. Не страшно, древние любовники никуда не денутся, зато у него появился свободный день, и он сможет засесть за работу.

Сеньор Вальдес свернул на следующем перекрестке и заехал на площадь позади университета, где ему с трудом удалось найти место для парковки. И кого же он увидел за столиком под полосатым тентом «Американского бара», как не сеньору Марию Марром? Он сидела, покачивая изящной синей туфелькой, которая чудом держалась на большом пальце узкой ступни. На столе перед ней стояла микроскопическая чашка кофе.

Мария спустила темные очки на кончик носа и оглядела его, сидящего за рулем шикарного зеленого авто.

– Привет, Чиано, – сказала она. – Как я рада, что с тобой все в порядке. Какой ужас! Ты слышал?

– Да, ужасно. Ужасно!

И это действительно было ужасно. Сеньор Вальдес все больше осознавал, насколько ужасно это было, и его опять прошиб холодный пот. Как получилось, что между цветочным магазином и пробкой на дороге проблемы несчастных пострадавших стали ему небезразличны? Нет, надо срочно лечиться, и сеньора Мария Марром показалась ему прекрасным и весьма своевременным лекарством.

– Чиано, погибли люди, представляешь?

– Я слышал, дорогая. Просто чудовищно.

– И зачем кому-то понадобилось творить такую жестокость?

– Боже мой, милая, ты же знаешь, что на свете полно сумасшедших придурков и у каждого из них – собственная безумная идея.

– Но это могли бы быть мы. Тебя могли убить. Или меня.

– Или Эрнесто.

Указательным пальцем Мария водворила очки на место и печально кивнула.

– Да, Эрнесто тоже мог пострадать.

– Но разве тебе не кажется, – задумчиво и проникновенно сказал сеньор Вальдес, – что лучший способ борьбы с этими маньяками состоит именно в том, чтобы не поддаваться на их гнусные провокации? И если их возбуждает вид крови, смерти и страданий, мы, наоборот, должны приложить максимальные усилия, чтобы… – на секунду он сделал вид, что обдумывает, как лучше сформулировать мысль, – назло им прославлять жизнь?

Сеньора Марром ничего не ответила, лишь изящным движением поднесла к губам чашку и отпила крошечный глоток кофе так осторожно, что на белой кромке не осталось следа помады.

– Да, именно так я и думаю, Мария. Это естественная человеческая реакция на то, что произошло. Мы должны… оказать друг другу посильную поддержку. Как ты считаешь?

Настал момент кабесео. По идее именно сейчас им следовало обменяться взглядами, однако очки сеньоры Марии Марром были слишком темными, так что ее глаз не было видно.

На столе перед ней лежала маленькая и совершенно бесполезная сумочка, слишком дорогая даже для жены банкира. Мария протянула руку, достала из нее несколько монет, встала и небрежным жестом разгладила чуть помявшееся платье.

Сеньор Вальдес осторожно переложил букет фрезий с пассажирского сиденья на заднее и накрыл их пиджаком. Когда он обошел автомобиль, чтобы помочь даме сесть, сеньора Марром уже ждала около передней дверцы, покачивая висящей на пальце сумочкой, как метрономом, будто измеряла его медлительность секундами.

Она легко опустилась на сиденье и плавным, элегантным жестом перенесла внутрь автомобиля длинные голые ноги – как учила ее в детстве мать, как ее мать когда-то инструктировала бонна.

Сеньор Вальдес осторожно захлопнул дверцу, которая, как обычно, защелкнулась с солидным и мелодичным щелчком – синонимом высшего качества, – и сел за руль.

Мария сказала, не глядя на него:

– Что же, думаю, ты прав, Чиано. Прав, как всегда. Не стоит откладывать такой важный вопрос на потом – мы должны приложить все усилия, чтобы у террористов не осталось ни шанса выжить.

На светофоре он повернулся, чтобы заглянуть ей в лицо – губы ее были сурово сжаты, а в зеркальных очках отражались стеклянные двери, ведущие в национальный банк «Мерино».

Эрнесто, бедный рогатый муж, наверное, сейчас принимает у себя кабинете очередного клиента. Вот глупец! Мария сидела неподвижно, как статуя, отвернувшись от сеньора Вальдеса и глядя в окно.

Она не проронила ни слова всю дорогу: и пока они ехали по Кристобаль-аллее, и когда свернули на пандус, что вел к подземной парковке, и в лифте, и даже на кухне, когда они вместе искали неизменную бутылку красного вина.

Сеньор Вальдес положил на стол пиджак, развернул его, осторожно достал букет фрезий и, открыв холодильник, сунул на верхнюю полку.

– А что, цветы предназначались не мне, Чиано? – спросила Мария голосом прокурора, выносящего обвинительный вердикт.

– Глупышка. Как я могу дарить тебе цветы? Ты ведь замужем, забыла? Что скажет Эрнесто?

Мария повернулась к нему спиной и подняла волосы, обнажая шею и воротник слегка мерцающего темно-синего, словно южная ночь, платья. Сеньор Вальдес нашел замочек молнии, и она поехала вниз плавно и без малейших усилий. Через секунду платье темным прудом растеклось у ног Марии, и она перешагнула через него нагая или почти нагая.

– Не расстраивайся, – ободряющее проговорил сеньор Вальдес, беря ее за руку, – я подарю тебе кое-что гораздо более приятное, чем глупые цветы.

* * *

После она сказала:

– Я знаю, что у тебя появилась другая женщина, Чиано.

– Мария, детка, зачем так говорить?

– Это правда. Цветы…

– Девочка моя, ты же знаешь, я всегда покупаю себе цветы.

– Чиано, не надо мне лгать. Если бы ты купил их себе, то поставил бы в вазу, верно? Но нет, ты так мило упаковал их… и зачем-то положил в холодильник… для другой женщины.

– Радость моя, зачем ревновать? У тебя ведь тоже есть «другой», разве нет?

– Нет.

– А Эрнесто?

– Боже, я и забыла про Эрнесто. Ну, его в расчет можно не брать.

Мария помолчала, отстраненно глядя в пространство. Молчала так долго, что ей хватило бы времени выкурить половину сигареты, если бы, конечно, она была из тех женщин, что курят сигареты в такое время суток и во время такого разговора.

Потом она проговорила, медленно и раздумчиво:

– Пора тебе остепениться, Чиано.

– Боже, ну почему в последнее время мне все об этом твердят?

– Наверное, потому, что это правда. Тебе действительно пора остепениться. Впрочем, и мне тоже. Мы не молодеем.

Сеньор Вальдес обиженно хмыкнул, и Мария легко ущипнула его под простыней.

– О, не волнуйся, ты не потерял юношеской прыти. Ты и сейчас дашь фору двадцатилетнему юнцу. Ручаюсь, они смотрят на тебя с завистью, на такого большого, мощного, сильного самца. Но к женщинам время не столь благосклонно. Через пару лет я превращусь в старушку. Старушкам не положено прыгать из постели в постель. Это неприлично.

Она что, утешает его? Сеньор Вальдес был возмущен до глубины души. Что за день! То он вдруг, ни с того ни с сего, исполнился сочувствия к незнакомым жертвам теракта, потом понял, что влюбляется, а теперь Мария, видите ли, решила его бросить? Да кто она такая? Никто не смеет бросать сеньора Вальдеса. Это же просто возмутительно! Ужасно! Конечно, она лишь произносила вслух то, что он и сам знал, что давно решил для себя: он ведь не слепой и так видит, что ягодка перезрела… Но не в этом дело! Она бесстыдно отобрала его любимую роль! Это же он должен был вести себя со снисходительной жалостью, трепать ее по плечику и говорить утешительные глупости. Он должен был быть мягким и нежным и в то же время благоразумным и предусмотрительным – Мария в этой роли смотрелась просто глупо! По-идиотски! Она его вовсе не утешила, наоборот, он чувствовал себя премерзко, просто чертовски мерзко.

Неужели женщины, которым он раньше произносил подобные спичи, чувствовали себя так же? Неужели и они испытывали ту же смесь беспомощности, невосполнимой утраты, унижения, злости и стыда, неужели и их обдавало ледяной волной тоскливого одиночества?

– Эрнесто – хороший человек, – пробормотал он.

– Да, в мире есть мужья и похуже. Конечно, он хороший. Не такой, как ты. Он не стоит и десятой части тебя, но что же делать? Мы должны быть благоразумны. Время игр закончилось, пора собирать игрушки и переодеваться к ужину.

Сеньор Вальдес знал, что ему грех жаловаться. Он ведь не любит Марию, наоборот, в последнее время она даже стала его чуточку раздражать. К тому же теперь, когда появилась Катерина, нужда в ней отпала вообще. Но дело не в этом. Мария разочаровала его, подвела самым подлым образом, не выполнив своей прямой функции.

Сеньору Вальдесу страстно захотелось вернуться назад, в сегодняшнее утро, когда он еще был самим собой и не чувствовал ни к кому любви. Он-то, наивный, надеялся, что Мария излечит его от этой непонятно откуда взявшейся чувствительности, а она только усилила ее. Предательница. Подлая дрянь.

Сеньор Вальдес молча глядел в потолок, и по его щекам тихо стекали слезы, скапливаясь маленькими лужицами в ушных раковинах.

– Шшш, дорогой мой, не надо плакать. – Мария тронула поцелуем его мокрые глаза. – В тебе просто говорит уязвленная гордость. Пройдет пара дней, и ты даже не вспомнишь обо мне. – Когда он ничего не ответил, она еще раз поцеловала его, откинула простыню и, пошарив ногами на полу, всунула их в туфли.

Сеньор Вальдес закрыл глаза. Он слышал цоканье ее каблуков по мраморному полу, шуршание платья, недолгую возню, пока она боролась с непослушной молнией.

Она тихо сказала:

– Что ж, прощай, радость моя.

Он не открывал глаз, пока не услышал стук входной двери.

Какое-то время сеньор Вальдес лежал на кровати не шевелясь и пытался собрать разбежавшиеся мысли. Ему пришло в голову, что Мария впервые в жизни ушла от него, не приняв душ. Раньше она всегда истово следовала давно заведенному ритуалу: сначала прохладный душ без мыла, затем растирание свежим полотенцем и легкий массаж. После этого она тщательнейшим образом восстанавливала косметику, освежала духи, нанося пару лишних капель на волосы, чтобы не пахнуть ни чем и ни кем, кроме себя и духов, и в последнюю очередь быстрым внимательным взглядом окидывала комнату, проверяя, не забыла ли она чего-нибудь. Почему же сейчас, когда Мария ни с того ни с сего решила вернуться к роли верной жены, она нарушила незыблемо исполняемые правила и унесла на себе его запах? Это что, прощальный подарок ему? Или она сама так страдала от своего решения, что цеплялась за последние воспоминания о нем, подобно тому, как сентиментальные невесты закладывают в молитвенник цветы, отделенные от свадебного букета? А может быть, то был жест протеста по отношению к Эрнесто? Может, таким образом она хотела бросить в лицо мужу: «Смотри! Я была с ним. Я принадлежала ему»?

Нет, со вздохом решил сеньор Вальдес, скорее всего Мария просто боялась, что он устроит ей сцену. Увидела его смешные девичьи слезы и сбежала до того, как он смог раскрыть рот и обвинить ее во всех смертных грехах. Вероятно, в этом и кроется истинная причина.

В теле сеньора Вальдеса бродил яд, который нельзя было исторгнуть наружу с рвотой, и поэтому он дал волю слезам в надежде, что сможет выплакать разочарование.

Да, он скорбел, хотя сам не знал, что способен и на такое чувство, скорбел по себе в большей степени, чем по утрате Марии. Он не был готов вот так закончить отношения с ней… Неужели больше не будет послеобеденных свиданий, жаркого секса на смятых простынях? Нет, сказал он себе, шмыгая носом, будут, конечно, только не с ней. Но и его время летит с бешеной скоростью, и в конце концов и для него придет последнее свидание, а за ним – ничего. Количество отпущенных ему часов стремительно сокращается! Сколько осталось? Он не знает, и никто не знает. В этом-то и ужас…

В конце концов сеньор Вальдес поднялся с постели и прошлепал в ванную. На мраморному полу его босые ступни издавали сухой, шуршащий звук, что возникает, если провести наждачной бумагой по стеклу. Шаркающий звук старости, поражения, смерти. Сеньору Вальдесу опять захотелось заплакать, подставить лицо под сильную струю и зарыдать в голос, чтобы вода смыла его горе в канализацию. Но слезы не шли. Он был опустошен. Только боль и страх выгрызали дыру где-то глубоко внутри.

Сеньор Вальдес повернул кран, и на голову обрушилась масса горячей воды. Он долго стоял под душем, обняв себя руками, закрыв глаза и не думая ни о чем.

* * *

Когда нагруженный цветами фургон подъехал к дверям дома, где жила Катерина, девушка все еще была в постели. Она лежала на животе, уткнувшись лицом в гору подушек и подогнув под себя одну ногу, как балерина, застывшая во время исполнения пируэта. Катерина крепко спала. Правой рукой она и во сне сжимала корешок большой желтой записной книжки, такой же, как у сеньора Вальдеса, но с одним-единственным отличием: если кремовые страницы записной книжки сеньора Вальдеса были пусты, то ее – заполнены торопливыми, прыгающими строчками.

Катерина спала, потому что писала почти до рассвета. В последнее время она каждую ночь ложилась в постель с роем беспорядочных мыслей в голове и писала, пока усталость не брала свое, а под утро просыпалась, поднимала голову с пружинного корешка книжки и работала до тех пор, пока солнце не освещало розовым светом окна соседнего дома.

Катерина обожала истории. В раннем детстве, когда она еще не ведала смысла и силы слов, малышка Кати часто лежала в крепких отцовских объятиях и завороженно слушала его голос, глядя на шевелящиеся под темными усами губы взглядом удивленного котенка и пытаясь повторить странные звуки, исходящие от отцовского лица. А когда она подросла, слова обрели смысл и ворвались в ее голову, рассыпавшись по ней, как ночной салют в черном бархатном небе, разбросав во все стороны яркие цветные искры изображений.

Каждый день, когда отец возвращался домой с поля, сгорбленный, измученный после многих часов изнурительной работы, Катерина бежала по дороге ему навстречу и хваталась за темную, шершавую, мозолистую ладонь, и они вместе шагали домой, не произнося ни слова. Дома она терпеливо ждала, пока пани съест свой суп и пересядет на диван. Тут наступало ее время, и девчушка залезала на колени к отцу в ожидании новой истории. Да, ее папи был мастер сочинять сказки.

Катерина так любила истории, что вскоре начала придумывать свои. Рассказы о святых и мучениках, которыми их потчевал по воскресеньям священник, она дополняла новыми персонажами и подробностями, настолько фривольными, что мать приходила в ужас от богохульства малышки-дочери. Обычно Катерина возвращалась из церкви вместе с отцом, а тот до слез хохотал над ее импровизированными баснями и притчами и просил продолжения. Катерина сочиняла истории и про жителей своей деревни. Она придумывала счастливые концы для тех, у кого были грустные лица, а злых и жестоких обрекала на нищету и бедствия.

В школе, когда стали проходить математику, Катерина обнаружила, что у чисел тоже есть истории, как и у слов. Например, цифра 6 и цифра 4 очень сильно любили друг друга и хотели пожениться, чтобы образовать число 10, так же как 7 и 3 и 8 и 2. А цифры 9 и 7 терпеть друг друга не могли и всегда ссорились по пустякам.

Она прекрасно помнила день, когда впервые узнала про пи – магическое, загадочное число, бесконечное, необъяснимое, что длилось вечно, катилось вперед, не повторяясь и не оглядываясь, лишь сворачивая с дорожек на тропинки все более узкие и мелкие, и так без конца. А чего стоили числа Фибоначчи[6]6
  Элементы числовой последовательности, в которой каждое последующее число равно сумме двух предыдущих чисел. Название дано по имени средневекового математика Леонардо Пизанского (известного как Фибаначчи)


[Закрыть]! 1 плюс 2 равняется 3, 2 плюс 3 равняется 5, 3 плюс 5 равняется 8 и так до бесконечности, пока не выстроится огромная, до звезд, пирамида чисел! И в ней каждое третье число – четное, а каждое шестое кратно шести, седьмое – семи, восьмое – восьми,[7]7
  В данном случае авторское понимание последовательности Фибоначчи не совпадает с общепринятым.


[Закрыть] и все они без исключения стремятся к образованию Божественной пропорции: каждое последующее число примерно в 1,6 раза больше предыдущего. Подумать только, стремятся! На одном из уроков сеньора Арназ специально вызвала к доске по очереди всех детей и линейкой измерила их тела, чтобы доказать: расстояние от пола до пупка и от пупка до макушки представляет собой идеальное, магическое, мистическое и сакраментальное число Фибоначчи – золотое сечение, боготворимое художниками, математиками и архитекторами.

Но однажды, когда Катерине едва исполнилось десять лет, ее любимый папи не вернулся вечером домой. На улице стемнело, мать зажгла керосиновую лампу, а его все не было. Тогда им пришлось надеть пальто и куртки и идти искать его в поле. Там они и нашли папи, лежащим в борозде лицом вниз, будто он устал и решил передохнуть, будто у него не осталось сил доработать в тот день до заката. В кулаке папи сжимал горсть земли, да так крепко, что даже после смерти не разжал пальцы, и они принесли его домой вместе с застывшим темносерым комом, где отпечатались линии его ладони.

Катерина придумала историю и об этом. Она не знала, скреб ли отец перед смертью землю ногтями от боли или просто держал в горсти, прижимаясь к ней лицом, зная, что вскоре и сам сделается землей? Катерина склонялась ко второму варианту, но своих теорий не поведала никому. Ком земли со временем высох и рассыпался на мельчайшие частицы пыли, и она вымела их из дома вместе с остальным сором, вытерла слезы, тряхнула головой и дала себе зарок никогда больше не тратить время на глупости. И вот вместо сочинительства она всерьез увлеклась числами, которые привели ее в университет, а там она чувствовала себя такой одинокой и несчастной, что снова начала писать. И не могла остановиться.

Цветы доставили Катерине к обеду. Она уже встала, но еще не оделась и, когда заверещал звонок, побежала открывать дверь, на ходу накидывая на плечи старый халат. Халат был неприлично, короток и узок, так что, несмотря на завязанный пояс, ей приходилось придерживать его за отвороты на груди. Несколько секунд назад она и не думала одеваться, бродила по квартире голая, что было ее естественным состоянием, как кошка или голубь, что без стеснения ходят в голом виде по крышам. Тогда она выглядела совершенно невинно и безыскусно. Но теперь, в выцветшем розовом халате с пятнами кофе на животе, в халате, который скрывал все, что художники, да и просто мужчины, мечтали бы увидеть, а еще больше – потрогать, она волшебным образом превратилась в юную, источающую сладострастие нимфу.

В дверь позвонили еще раз.

– Я иду, иду! – крикнула она, но, подбежав к двери и распахнув ее, никого не обнаружила.

– Сейчас принесу еще, – раздался снизу ворчливый голос.

Бросив взгляд на пол, Катерина увидела три больших ведра, наполненных букетами алых роз.

На мгновение она застыла, слишком пораженная, чтобы говорить, но потом голос вернулся к ней:

– Эй, постойте! – несмело крикнула она в лестничный пролет, но входная дверь уже захлопнулась.

Это какая-то ошибка! Никто не стал бы присылать ей цветы – с чего? Да еще так много.

Она бросилась в квартиру, в спешке натянула старую футболку и джинсы и снова рванула к двери. На этот раз у порога стоял водитель цветочного фургона.

Он тяжело дышал, так как ему пришлось уже второй раз взбираться по лестнице с тяжелыми ведрами и он устал. Ведра оттягивали ему руки. Но он был мужчиной, таким же, как Коста, и де Сильва, и Л.Э. Вальдес, и отец Гонзалес, и он открыл рот и уставился на Катерину. Ну и футболка! Она натягивалась на груди, ясно обрисовывая два дышащих под ней гуттаперчевых полушария, а потом спадала вниз, словно река, обрушивающаяся с утеса водопадом пены. Футболка заканчивалась в районе пупка, оставляя открытым плоский бархатистый живот и по обе стороны от него – две ложбинки, что уходили внутрь низко сидящих джинсов… Конечно, он смотрел на нее, не отрывая глаз. Он ведь был мужчиной.

Придя в себя, он прокашлялся.

– Девочка, вы, эта, внесите-ка ведра вовнутрь, ну? Они же не помещаются тута, на площадке, видите?

– Нет! Постойте! Это не мне! Должно быть, вы ошиблись адресом.

Мужчина вытащил из нагрудного кармана рубашки мятую бумажку и, прищурившись, вгляделся в нее. Затем извлек пачку сигарет с оторванным верхом, а потом – маленький белый конверт, который он протянул Катерине.

– Это ваше имя?

Катерина посмотрела на него в изумлении и только кивнула.

– Ну, тогда ошибки нет. Вы тут, эта, давайте, уберите ведра, а я пошел за новой порцией.

Он снова прогромыхал сапогами по лестнице, затем остановился на площадке, перевел дух и вполголоса проговорил: «Господи Иисусе!» Катерина услышала это восклицание, но решила, что он просто сердится на ее растерянную беспомощность. А через три года в стране разразился экономический кризис, и хозяйка магазина уволила водителя фургона за то, что он залез в общую кассу и взял пару сотен реал – сумма-то крошечная, и он, кстати, собирался вернуть ее при первой возможности. А она выгнала его! Тогда он от злости напился и поехал на Пунто дель Рей, чтобы немного поразвлечься, а полицейские взяли его там тепленьким и за пьянство упекли на два месяца в тюрягу. Там он рассказал сокамерникам о той встрече с Катериной, но они ему не поверили.

Для общения с мужчинами у Катерины было припасено особое выражение лица (впрочем, сама она об этом не подозревала): презрительно-недовольная гримаска, которой она одаривала наглецов, посмевших более чем на две секунды задержать взгляд на ее груди. Таким образом бедняжка пыталась защитить неприкосновенность своей территории от вторжения варваров, ведь недаром говорят, что лучшая защита – нападение. По городу она ходила в постоянном напряжении, готовая в любой момент дать отпор слишком дерзким атакам; ее маленькие руки были словно все время сжаты в кулаки, а выражение лица говорило: «Ну, и чего ты здесь не видел, дурак?» Она-то прекрасно знала, чего они не видели и почему при виде нее у них делаются такие лица.

Но когда она стояла около двери, вертя в руках белый конверт, а выплеснувшаяся из ведер вода, прорисовав на бетоне несколько темных ручейков, скапливалась вокруг пальцев ее босых ног, гримаса гнева и раздражения уступила место недоверчивой радости, недовольная морщинка между бровями разгладились. Конечно, она сразу узнала этот почерк, и широкий росчерк в конце, и черные чернила. Катерина разорвала конверт и вытряхнула на ладонь квадратик белого картона с единственным словом – «Чиано». Одно слово, даже меньше, чем «я пишу». Ни «с любовью», ничего подобного. Просто имя. Его имя. Она пришла в восторг. Он не бросается любовными записками – одно это достойно восхищения. К тому же это означает, что в принципе он может влюбиться по-настоящему…

Катерина вложила квадратик в конверт.

Дверь в соседнюю квартиру открылась, и на пороге появилась Эрика.

– Боже, ты дома! Значит, с тобой все в порядке! – воскликнула она.

– Конечно, все в порядке! А что со мной могло случиться?

– Ты что, не слышала про бомбу? По радио только об этом и твердят. Кто-то взорвал в нашем универе настоящую бомбу. Я думала, что у тебя сегодня утренние занятия. Я страшно беспокоилась.

Тут Эрика увидела цветы, и глаза ее расширились.

– Это еще откуда?

– Ты как думаешь? – Катерина помахала конвертом в воздухе, затем обмахнула им лицо, закатив глаза, будто собиралась упасть в обморок.

– Не может быть!

– Может!

Эрика в два счета подскочила к ней и выхватила конверт. Катерина засмеялась и выпустила его из рук.

– Чиано! О-о-о-о, держите меня! Чиано?!

– Для тебя сеньор Л. Э. Вальдес, подружка.

– И что, он уже?

– Уже что?

– Сама знаешь! Вы уже – ага?..

– Нет.

– Ну, теперь-то тебе некуда деваться. После такой атаки ты не сможешь ему отказать.

– Подожди, это еще не все.

Посыльный опять поднимался по лестнице, с трудом волоча последние четыре ведра, и девушки перевесились через перила, чтобы посмотреть на него. Три года спустя, сидя в тюрьме, он рассказывал и об этом, но ему снова никто не поверил.

– Господи, сколько цветов! Теперь он точно захочет сделать это.

Катерина опять засмеялась и сказала:

– Я позволю ему сделать все, что он пожелает.

Посыльный услышал ее слова и, хотя вслух не прокомментировал их, про себя подумал многое.

Он поставил на пол ведра, с удовольствием закурил сигарету и хрипловато сказал:

– Ведра, эта, можете оставить себе, барышня, за них тоже заплачено, вот так-то.

И подумал: «Да, красотка, ему-то ты готова позволить все, а вот мне не дала бы. Ничего не дала бы мне, б…»

Посыльный постоял еще несколько секунд, понял, что девчонкам и в голову не придет дать ему чаевые, презрительно сплюнул застрявший на языке кусок табака, пару раз затянулся сигаретой и, расставив ноги пошире, зашагал вниз по лестнице. Вслед за ним заструился сердитый голубой дымок, поднялся к потолку и растаял, оставив после себя лишь слабый, обиженный запах. А вечером жена, что жила с ним дольше двадцати лет, приготовила ему бифштекс с кровью, а потом приняла ванну, вытерлась большим махровым полотенцем и присыпала свое тело душистой шелковистой пудрой. Взяв с туалетного столика прямоугольный граненый флакон духов, что он подарил на Рождество, она надушила все секретные места и пришла к нему в постель и долго и умело любила его. Но об этом он ничего не рассказал сокамерникам три года спустя, та ночь не осталась в его памяти. В глазах его с тех пор стояла лишь Катерина.

– Эрика, помоги, пожалуйста, – сказала Катерина и нагнулась к ведрам. – Может быть, возьмешь себе половину цветов? Они все равно у меня не поместятся.

Бедная Катерина! Она бездумно раскрыла конверт, не подозревая, что этим подписывает себе смертный приговор. Она с восторгом прочитала его имя и не содрогнулась от ужаса. Она думала о своем Чиано как о возлюбленном, о будущем любовнике, а не палаче, будто человек, посылающий девушке цветы, не может стать ее палачом.

Но иногда и более странные вещи случаются на свете. Иногда лишь тонкий слой клея, соединяющий края конверта, удерживает на себе и вселенную, и все, что находится в ней. Иногда и смерть, и несчастья, и разрушения приходят без предупреждения, тихо, как еле слышно хрустнувшая под тяжелым сапогом хрупкая раковина улитки. Никто и не замечает слабого хруста, кроме, конечно, улитки.