Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Сеньор Вальдес ездил на экстравагантном импортном американском автомобиле. Конечно, на фоне жизни, которую он вел, полной спокойного размеренного шика, где все тона были приглушены, где даже ярко-синий носовой платок мог показаться вызовом общественному вкусу, такой автомобиль выделялся, будто павлин в стае воробьев.

Автомобиль был классической марки, практически как «Дон Кихот» или «Одиссея». Он происходил из времен, когда автомобили были синонимом чего-то героического, когда они заключали в себе обещание необычайных, волнующих приключений. Его обводки напоминали галеру Одиссея, и сам он при езде издавал хрипловатое шипение, как откашливающийся перед концертом знаменитый певец, накануне перебравший виски, или как леопард, пружинистый, сильный, перекатывающий мускулы под гладкой шкурой, притворно смирно идущий на поводке у хрупкой женщины, но в любой момент готовый обернуться и пожрать ее. Его задние крылья были слегка изогнуты и расширялись книзу, словно хвостовые плавники акулы, словно состоящие из водной пыли полозья колесницы Нептуна, словно размах крыльев орла. Шины были белого цвета, сиденья – кожаные, а сам автомобиль сверкал благородным металлическим цветом, сине-зеленым, подобно реке Нил.

Сеньор Вальдес точно знал, сколько времени потребуется, чтобы выехать с подземной парковки и доехать по пандусу до Кристобаль-аллеи: при этом скорость должна была быть достаточной, чтобы высечь шинами искры на повороте, но не настолько быстрой, чтобы не зацепить асфальт двойными выхлопными трубами, когда он выскакивал на проспект.

Вообще-то сеньор Вальдес любил до работы прогуляться пешком. Он любил гулять. Ему нравилось, что его узнавали на улицах, что он притягивал взгляды прохожих. Но в этот день требовалось срочно проехать на другую сторону города, и пешком туда добраться он не успел бы, по крайней мере до начала лекций.

Он ехал не спеша, опустив крышу кабриолета, полз по Кристобаль-аллее в длинной веренице машин, подставив лицо солнечным лучам, пока не доехал до пересечения с Университетским проспектом, где дорога сворачивала вниз, к Мерино. Перед ним стояли четыре легковушки, два грузовика и автобус, и сеньор Вальдес знал, что не успеет проскочить светофор на зеленый сигнал. Через несколько мгновений стоявшая впереди машина, мигнув фарами, проехала перекресток, но светофор уже переключился на красный, в точности как он и ожидал.

Сеньор Вальдес взглянул на часы с черным циферблатом, негромко тикающие на приборной панели. Десятый час, значит, можно включить радио, не боясь попасть на навевающие зубодробительную скуку новости, каждый час сообщающие стране, о чем думает их Полковник-Президент и чем он занимается – для всеобщего блага, конечно. Как он любил свой приемник: круглую ручку под слоновую кость с медным набалдашником, когда-то черную от грязи, с любовью отчищенную им самолично при помощи спирта и ватной палочки; деликатное сопротивление, которое она оказывала при нажиме, и убедительный, надежный, заслуживающий доверия щелчок, издаваемый хорошо смазанным замком как бы после секундного колебания. То была старинная, качественная, искусная работа, сродни серебряным часам, что дед когда-то носил на поясе.

Сеньор Вальдес настроил радио. Передавали танго, впрочем, как всегда на этой радиостанции, и сеньор Вальдес замурлыкал немудреные слова популярной песенки, исполняемой несравненной Солидад, такие простые и вместе с тем такие пронзительно горькие.

 
ты появился как слова
прекрасной песни
ты показал мне мир любви
которой нет чудесней
что нет границы у любви и нет запретов
мы все равны перед ее чудесным светом
 

Зажегся зеленый свет, сеньор Вальдес переключил передачу и отпустил педаль сцепления.

 
а я бежала от любви
как в страшной сказке
заходит солнце в облака
и меркнут краски
и от любви осталась мне
одна лишь песня
мы никогда мы никогда не будем вместе
 

Сеньор Вальдес повернул направо, на широкий проспект, что вел вдоль берега Мерино, еще раз переключил передачу и увеличил скорость. Бомба на ступенях университета взорвалась, когда он проезжал некрутой поворот, но двигатель работал так громко, что он не обратил внимания на далекий хлопок.

Команданте Камилло умел задавать вопросы. Он знал, что иногда задавать их следует, только когда заранее знаешь ответы. Он также знал, что в других случаях задавать вопросы можно, лишь если ты действительно хочешь услышать ответы. А иногда ответы вообще не имели значения, вопрос служил лишь поводом, чтобы ударить или унизить – какой бы ответ ни последовал. А еще команданте был уверен, что чаще всего неважно, какой ответ получишь; единственная цель допроса – сломить волю, размазать противника по полу, поставить на колени. Но лучше всего команданте Камилло помнил первое правило полицейского: если хочешь, чтобы на твои вопросы отвечали, задавай их коротко.

До того как отправиться в университет, команданте Камилло запер дверь своего кабинета, сел за стол и позвонил в столицу. Ему потребовалось долгое время, чтобы установить связь, и, пока он сидел за столом с трубкой около уха, мимо окон мчались пожарные машины и ревущие сиренами кареты «скорой помощи».

На линии раздался сухой щелчок, и команданте Камилло назвал добавочный номер. Далеко-далеко телефон зазвонил на другом столе.

Ответивший на звонок не представился, а команданте произнес:

– Это Камилло. У нас взрыв. Да, бомба. Что я хочу узнать – это кто-то из наших? Да, я подожду.

Команданте Камилло услышал, как мужчина на том конце провода положил трубку на стол. Показалось ему или он действительно слышал удаляющиеся шаги, а потом скрип тяжелой, стальной двери, лязг ключей?

Через пару минут команданте сказал:

– Правда? Мы здесь абсолютно ни при чем? Все понятно.

Он надел пиджак. Что же, дело оказывается чуть сложнее, чем он ожидал. Если бы бомбу подложили по приказу властей, ему пришлось бы, конечно, провести расследование, чтобы доказать, что это сделали не они, наоборот, что нация и ее отцы, лидеры, хранители свобод, завоеванных гражданами с таким трудом, находятся под угрозой! Такие акции время от времени проводились, чтобы на законных основаниях, конечно, с видимой неохотой и тяжелым, просто каменным сердцем, еще немного урезать свободы граждан. Например, опять ввести в обиход арест без ордера, задержание вплоть до нескольких недель. Неприятно, конечно, но что делать! Такие времена. Ограничения на собрания, запрет демонстраций и забастовок. Да, горькие пилюли… Но для будущего здоровья общества, для развития экономики, для всеобщей безопасности их следует проглотить, не жалуясь и не возражая. А затем последовали бы аресты, допросы, пытки и казни.

В данном конкретном случае бомбу подложил кто-то посторонний, что усложняло работу команданте Камилло. Все равно придется начать с арестов. Допросы так или иначе все равно будут сопровождаться пытками, и все равно кого-нибудь накажут за то, что произошло. Но теперь команданте придется по-настоящему искать виновных. А это значит собирать улики, самому работать детективом. Увы! Теперь дни и ночи напролет предстоят слежки, рейды и провокации, а потом аресты, аресты, аресты… Команданте Камилл о моложе не становился, а до пенсии еще два долгих года.

Стекло на двери затряслось, когда он в сердцах захлопнул ее за собой. Команданте пересек пропахшую сигаретным дымом, обшарпанную комнату, где сидели детективы, прошел по галерее и оттуда попал под сводчатое великолепие Большого зала Дворца правосудия, с его золочеными колоннами, установленными группами по четыре, и с огромными мозаичными панно на стенах, совершенно, на его взгляд, бессмысленного содержания. На панно женщины в чем-то, сильно смахивающем на ночные рубашки, смотрели в бесконечную даль и, не глядя, совали в руки благодарным крестьянам и рабочим свитки каких-то бумаг. Крестьяне и рабочие, склонившиеся перед высокомерными бабами в раболепных позах, как бегуны в ожидании эстафетной палочки, были вооружены символами своих ремесел. С самого первого дня, как команданте Камилло переступил порог этого здания, он кипел от возмущения, стоило ему взглянуть на эти мозаики. Он видел рабские, послушные взгляды крестьян, и ему хотелось закричать: «А ну быстро поднимитесь с колен!» Ему хотелось выхватить револьвер и выстрелить в потолок, а потом приказать трусливым мерзавцам: «А ну вставайте, мать вашу! И если вам так нужны эти бумажки, возьмите их! Не стыдно вам валяться на земле перед бабами? У вас в руках серпы, черт вас задери, и мотыги, а эти бабы слабые, рыхлые, в них нет силы. Хватайте их, ребята!»

Но никто, даже человек вроде команданте Камилло, не мог кипеть от возмущения на протяжении сорока лет, и поэтому теперь взгляд команданте, хоть и устремленный на стены в Большом зале, смотрел сквозь них, не замечая отвратительных картин.

Выйдя из Дворца правосудия, команданте Камилло медленно двинулся в сторону университета. Свежий ветерок доносил до него запах крови и гари, смешанный с выхлопом тысяч автомобильных труб. Не доходя до Университетской площади, команданте увидел оторванную кисть руки, которая, наверное, прилетев сюда по воздуху, пропахала бурую канавку в золотистых бархатцах и остановилась в розовой клумбе. С площади доносились крики и стоны.

Команданте Камилло заметил, что у всех предметов появились тени, и чем ближе он подходил к Университетской площади, тем темнее и гуще они становились. Парковые скамьи, металлические урны, даже перевернутый лоток мороженщика и фонарные столбы – все было темнее со стороны взрыва, в то время как обратная сторона предметов, пусть даже находящаяся не на солнце, казалась неестественно светлой. Одна сторона – чистая, яркая, другая – темная, липкая, сырая, забрызганная кровью, там виднелись ошметки мяса, волосы, куски одежды. Земля была в изобилии покрыта обрывками и обломками вещей, когда-то принадлежавших беззаботным студентам: остатками рюкзаков, кроссовками, бронзовыми заклепками от джинсов, монетками и кошельками, пластмассовыми расческами… Все эти невинные предметы были искорежены, раздроблены, измочалены, будто их пропустили через гигантскую мясорубку. Будто затем их просеяли через мелкое сито, зарядили в мощную пушку и дали по площади визжащий, стонущий выстрел.

Команданте направился через площадь к зданию университета. Кровавый туман на мостовой постепенно превратился в темно-красный бульон, а чуть подальше, около широких ступеней центральной лестницы, – в нечто вроде мясной похлебки. Пока команданте Камилло шел через площадь, крики раненых то усиливались до пронзительного визга, то затихали, когда очередная карета «скорой помощи» уносилась прочь по проспекту. Белые машины с красными крестами заполнили боковые улицы, перекрыв движение. Они сильно подпортили ему картину преступления. Отъезжающие машины давили шматки мяса, что недавно было людьми.

Команданте увидел, как один из его людей захлопнул дверь очередной «скорой помощи» и стукнул по капоту, давая водителю понять, что пора убираться.

Команданте поднял руку и подозвал полицейского.

– Да, шеф?

– Ты ранен?

– Никак нет, шеф.

– Но ты весь в крови.

– Это не моя кровь, шеф.

– Сколько погибших?

– Боже милостивый, я не считал. Мы сможем сказать, хотя бы предварительно, когда начнем сопоставлять останки, а так я пока отправил в больницы как минимум двадцать человек – вряд ли все они выживут.

Команданте сосредоточенно покивал, хотя только притворялся, что слушает. Какая, к черту, разница, сколько их погибло? Для следствия это значения не имело, и вообще это не имело никакого значения.

Он вытащил из кармана большой белый носовой платок, встряхнул, разворачивая, а затем осторожно промокнул окровавленное лицо полицейского.

– А ну-ка, сынок, стой смирно!

Он провел платком по глазам, по уходящим вверх скулам и по длинному, расширяющемуся книзу индейскому носу, по толстым губам, по обрубку подбородка.

– Вот, возьми. – Команданте сложил платок так, чтобы убрать внутрь запачканную кровью ткань. – Вытри руки.

Полицейский выполнял распоряжения послушно, как ребенок.

– Заметил что-нибудь необычное?

– Я был занят, шеф.

– Кто-нибудь остановился посмотреть?

– Да их тут десятки – они и сейчас стоят! Просто стоят и смотрят, шеф! Они не помогают нам, не бегут в больницу сдавать кровь, не делают ничего полезного. Просто разглядывают трупы и балдеют.

– Ты заметил явных психов? Кто-нибудь смеялся? Может быть, дрочил потихоньку?

– Я не видел, шеф, правда. Ничего не видел, занят был очень сильно.

Полицейский отвернулся. Руки его дрожали.

С площади, разворачиваясь с визгом тормозов, выезжали последние «скорые помощи». Доехав до Университетского проспекта, они включали сирены и уносились прочь.

– Ладно, сынок, сейчас ты свободен. Возвращайся в контору, отмойся немного, выпей кофе. Выкури пару сигарет, успокойся. – Команданте по-отечески потрепал полицейского по плечу и легенько подтолкнул в сторону Дворца правосудия.

Команданте зашагал дальше по липкому асфальту, туда, где толстый немолодой инспектор в наглаженной форме стоял, растопырив руки и делая вид, что удерживает толпу.

Команданте подкрался к инспектору сзади и прошипел в ухо:

– И чем это ты здесь занимаешься?

От неожиданности толстяк подскочил.

– Осуществляю контроль над толпой, шеф!

– Достаточно, здесь уже нечего контролировать. Смотри туда! – Команданте показал пальцем на место, где слой кровавого месива был самым густым, где в асфальте образовалось прожженное взрывом звездообразное углубление, напоминавшее черную серединку махрового мака, от которой по всей площади в разные стороны тянулись алые лепестки. – Видишь? Вон там бомба и разорвалась. Я хочу, чтобы ты огородил это место – ну, скажем, отгороди по пятнадцать метров с каждой стороны. Затем срочно разыщи мне нашего фотографа – пусть поснимает зевак. Мне нужны лица всех без исключения людей, что были сегодня здесь. Понял? Пусть сделает несколько десятков снимков, пока отсюда не уйдет последний человек. Да пусть снимает их незаметно – не хочу, чтобы эти придурки разбежались. Посмотрим, сколько мы получим милых, радостных личиков добропорядочных горожан, которым сегодня привалило такое развлечение – бомбочка разорвалась! Все понял?

Инспектор кивнул, толстые щеки задрожали, а глаза наполнились слезами.

– Хорошо. Теперь беги выполняй, а потом, когда все сделаешь, сходи на… – команданте указал в сторону, считая на пальцах, – раз, два, три, да, на четвертую клумбу, видишь? Там лежит оторванная кисть руки, принеси сюда. Да пошевеливайся, ты полицейский или мешок с дерьмом?

Инспектор отдал честь и вразвалку пошел исполнять приказ.

– Быстрее, я сказал! Шевели ногами, понятно? Инспектор прибавил шагу.

Вздохнув, команданте проводил его взглядом, затем направился к мужчине в штатском, который осторожно бродил вокруг эпицентра взрыва, низко склонившись над землей и время от времени останавливаясь, чтобы пинцетом подобрать окровавленный осколок или бумажку и аккуратно спрятать в прозрачный полиэтиленовый пакет. Пакетики нумеровались и складывались в чемоданчик. Вместо каждой из пронумерованных улик детектив клал на землю белую карточку наподобие именных табличек, что ставят на стол во время званых обедов, с соответствующим номером.

Какое-то время команданте уважительно следил за его работой, не осмеливаясь подходить слишком близко.

– Что-нибудь накопал? – спросил он наконец.

– Что тут накопаешь? Сплошные ошметки, даже не знаю, что здесь валялось до взрыва, а что прилетело позже. В любом случае надо отправить все в лабораторию и первым делом отмыть от крови.

– Так ты мне ничего не скажешь?

– Ну, я почти уверен, что это работа горе-любителя. Бомба взорвалась до времени, по дороге в университет – профессионализмом здесь и не пахнет.

– Почему ты думаешь, что он шел в университет?

– А ты посмотри на форму очага повреждения. Видишь, здесь произошел взрыв. Бомба была спрятана в рюкзаке, значит, он стоял перед ней. Вот так пошла взрывная волна, смотри, а в этом направлении он амортизировал ее своим телом. Вон там, на ступеньках, это в основном он. Только расщепленный на молекулы.

– Да уж, этот подонок не заслужил такой легкой смерти, – проворчал Камилло, раскуривая сигару. – Имя случайно не можешь назвать?

– Будь реалистом, приятель! Какое имя? Хочешь знать, кто это был, выясни, кто из студентов сегодня не явился на занятия.

Вдалеке раздался странный звук. Оба мужчины повернули головы. Через площадь к ним ковылял толстый инспектор. Он трусил, вытянув вперед сложенные руки. Его лицо побелело, пот ручьями стекал по щекам, форма потемнела под мышками и на груди.

На вытянутых ладонях инспектора лежала кисть человеческой руки: чисто обрубленная и совершенно целая – ни единый ноготь не сломан – бледновато-голубая от потери крови. Он нес ее, как ребенок несет раненую птицу, чтобы отдать матери, осторожно, будто боялся причинить ей боль.

Добежав до команданте, бедняга понял, что совершенно не знает, что делать с трофеем. Он вытянул руки еще дальше вперед, предлагая его шефу, как подарок на Рождество.

Команданте молча смотрел на то, что ему принесли с такой осторожностью. Отрубленная кисть выскользнула из рук инспектора и мягко шлепнулась в кровавую пыль. Он побледнел еще больше и судорожно сглотнул.

– О господи, – с брезгливым раздражением бросил команданте и сказал детективу: – Будь добр, дай ему один из своих пакетов, а то он сейчас заблюет нам всю картину преступления.

* * *

Катерина в тот день не пришла на занятия. Когда бомба взорвалась на Университетской площади, а сеньор Вальдес неспешно ехал вдоль берега Мерино, наслаждаясь прохладным бризом и подпевая радиоприемнику, Катерина все еще лежала в постели.

По странному совпадению доктор Кохрейн тоже опоздал на занятия: он засиделся в «Фениксе» за чашкой кофе, в сотый раз перечитывая потрепанный экземпляр «Бешеного пса Сан-Клементе». Там, в теплом сумрачном помещении, пропахшем кофе с корицей, никто не услышал ни шума взрыва, ни воплей, ни пожарных сирен. Когда же он вышел на улицы чуть позже десяти утра, город почти вернулся к прежней жизни.

Коста, Де Сильва и отец Гонзалес в момент взрыва находились на своих рабочих местах. Все эти данные были внесены в следственные материалы вместе с именем мальчика, которого не смогли найти нигде – ни в больнице, ни в морге. Оскар Миралес, еще один студент доктора Кохрейна, тот самый юнец, что сидел рядом с Катериной в баре, когда сеньор Вальдес решил переломить судьбу и заговорить с ней, тот мальчик, который в конце концов уступил ему свое место, исчез. И никто не знал, где он.

А он продолжал существовать в размазанном состоянии, покрывая собой ступени центральной университетской лестницы. Детектив с пинцетом нашел большую часть его верхней челюсти, накрепко впечатанную зубами в угол кирпичной стены.

После того как полицейские сопоставили челюсть с данными зубного кабинета, челюсть отослали родителям в закрытом гробу вместе с тремя руками, двумя правыми ногами, парой кроссовок и несколькими мешками песка для придания нужного веса.

Конечно же, полиция выяснила его адрес. Полицейские выбили дверь в квартиру, которую снимал Оскар, и перетряхнули там каждую пылинку. А когда закончили, дневник, который он вел, явился наиболее интересной уликой из всех, что они смогли отыскать. Конечно, большую часть мелко исписанных страниц занимало описание прелестей Катерины, а на последних страницах появились достаточно крепкие и нелестные эпитеты, относящиеся к сеньору Вальдесу. В значительной степени это был бред, порожденный буйством гормонов и одиночеством, однако в дневнике нашлось достаточно глупых, трафаретных сентенций о продажных политиках, высоких идеалах, правах человека и земельной реформе, чтобы заставить команданте, внутренне чертыхнувшись, направить в столицу отчет. Впрочем, команданте заинтересовали другие вещи в дневнике. Он внимательно прочел его и даже сделал пометки.

Сидя на краешке стола, он инструктировал подчиненных так:

– Этот Миралес не мог работать в одиночку. Уж поверьте мне. У него наверняка были сообщники. Найдите их. Перетрясите всех его друзей, родителей, родственников. Привезите мне его двоюродных братьев и сестер. Хочу, чтобы вы допросили их всех – и не церемоньтесь с этими подонками. Возьмите их за яйца – всех, включая бабушку? Проследите за всеми его контактами.

Команданте Камилл о нашел сержанта, который занимался расследованием, и отвел в сторону.

Он указал ему на два имени в дневнике мертвеца:

– Ее не трогать и его тоже, понятно? Оставьте их пока в покое. Пока…

Конечно, за этим последовали аресты, допросы с пристрастием.

Но все это было потом.

А в то утро Катерина лежала в своей постели, не желая подниматься. Она лежала на животе, и ее густые, слегка вьющиеся волосы закрывали подушку шелковистой волной. Ночью она сбросила простыни и теперь напоминала пейзаж, состоящий из бледных, округлых холмов.

Пока она лежала на постели, пожарные развернули шланги и начали поливать Университетскую площадь, смывая в сточные люки кровь, которая под напором струй свивалась в причудливые узоры, напоминающие фантастические цветы, а потом бледнела и с тихим журчанием исчезала в канализации.

Пока они работали, стараясь не смотреть на то, что именно исчезало в люках, сеньор Вальдес стоял у прилавка в его любимом цветочном магазине, перебирая розовые бутоны, алые, как последствия недавнего взрыва.

Сеньор Вальдес любил цветы. Он всегда держал дома несколько букетов, зная, что они придают его квартире элемент законченности, ничуть не умаляя при этом его мужественности. Однако женщинам он дарил цветы крайне редко – и обычно после, а не до. Сеньор Вальдес использовал цветы как знак благодарности даме, а вовсе не как метод обольщения. Он никогда не тратил время на ухаживания.

Жизнь сеньора Вальдеса текла подобно танго, а в танго мужчина ведет, мужчина проявляет инициативу и придумывает новые ходы и движения. В танго есть правила – шаги, например, фигуры танца, а еще в танго есть кабесео – практически незаметные постороннему глазу сигналы, которые посылаются через весь танцпол, взгляд, задержавшийся на долю секунды дольше, чем надо, вопросительно приподнятая бровь, чуть заметная улыбка уголком губ, кивок, а потом – встреча в танце. Это контакт, невидимый для всех, кроме танцора и его избранницы, так же тонок и малопонятен для посторонних, как сигнал, которым самка богомола призывает выбранного ею самца. Этот путь идеален, потому что дает возможность мужчине пережить отказ без публичного унижения и, стало быть, без особого ущерба для самолюбия. Всем известны эти правила обращения с мужчинами, люди пользуются ими с незапамятных времен, такие женщины, как Мария Марром, впитывают их с молоком матери. Мария инстинктивно в совершенстве владела техникой кабесео: она могла, практически не двинув ни единым мускулом, показать, что разочарована, скучает, сердится или, наоборот, что свободна и готова к общению. В тот первый раз она не отвела глаз от его взгляда, увидела движение его густой, четкой брови, чуть улыбнулась в ответ, и их танец начался.

Но с Катериной такие игры были невозможны. Ее юность, наивность, свежесть делали сами жесты и намеки бессмысленными. Как она могла танцевать танго – ей недоставало опыта, а уже кабесео ей точно было не понять. Ее наивная искренность – настолько наивная и страстная, что она даже предложила ему себя – боже, как тронут он был этим жестом, когда понял, что сделала она это лишь по неопытности! В принципе Мария тоже предлагала себя, но гораздо более элегантно, выражая свои намерения на изысканном языке жестов. А Катерина была как молодая лошадка, горящая энергией и страстью, готовая вырваться на пале и вмешаться в игру. Придется заняться ее воспитанием, немного остудить, объяснить правила поведения в обществе. Хорошая лошадь должна чувствовать игру, понимать легчайшие намеки седока: перемещение веса в седле, легкое касание бока носком сапога, похлопывание по холке. Если Катерина станет его женой, ей придется пройти курс обучения этикету, и сеньор Вальдес готов был начать его прямо сейчас с огромного букета роз.

Сеньор Вальдес вынул из кувшина с водой охапку кроваво-красных полураспустившихся бутонов и свалил на прилавок.

– Я возьму эти, – сказал он.

Продавщица глядела в окно, где мимо магазина на огромной скорости промчались полицейские машины, сопровождаемые каретами «скорой помощи».

– Что-то случилось, – встревоженно сказала она, – сколько полиции! Видимо, где-то несчастные пострадали.

Сеньор Вальдес не ответил. Несмотря на то что он был великим мастером пера – никто не осмелился бы возразить против такого определения, – сеньор Вальдес обладал на редкость прагматичным взглядом на мир. Утром он совершил усилие, приехав пораньше в магазин. Он хотел купить несколько букетов роз, чтобы подарить их девушке, которую пытался соблазнить, завалить цветами, поразить ее воображение и таким образом завоевать расположение. Проблемы несчастных, которые где-то пострадали, его не тронули. Кто такие зги несчастные? Чем он может им помочь? Да и при чем тут он, в конце концов? Пусть им помогают полиция и врачи. А пустая, бессмысленная болтовня никому в любом случае не поможет.

– Я возьму эти розы, – повторил он.

– Что? Ах, да, извините. – Продавщица повернулась к нему и изумлением оглядела заваленный цветами прилавок. – Что, все берете?

– А у вас есть еще?

– Вроде оставались, надо посмотреть.

– Я возьму все, если, конечно, они свежие. Разбейте их на букеты по двенадцать штук. Добавьте в букеты стрелиции. Да побольше. У вас есть лилии? Да, королевские подойдут. Упакуйте их отдельно от роз и стрелиции – они не стоят в одной воде. Ах, да, наверняка у нее не найдется столько ваз. У вас есть вазы?

– Есть, но они выставлены на витрине – не на продажу.

– Тогда я куплю ведра. У вас же есть ведра? Это цветочный магазин, я не ошибся?

– У нас есть ведра.

Сеньор Вальдес схватил с прилавка листок бумаги и быстро написал адрес.

– Доставьте все вот по этому адресу.

– Как – все?

– Очень просто! Подождите, я не закончил.

В дальнем углу магазина стояла ваза с букетом фрезий – ярких, простых, но эффектных, будто цветные восковые свечи. Сеньор Вальдес постоял перед ними, любуясь, вдыхая нежный, сладковатый аромат.

– Я их тоже возьму, – сказал он. – Вы можете красиво упаковать букет?

– У нас есть белая и красная оберточная бумага.

– Выбираю красную. На белом фоне они будут смотреться слишком контрастно. Заверните, пожалуйста.

Стоя у прилавка, сеньор Вальдес раскрыл бумажник. Мимо магазина с ревом сирены, скрежеща шинами по асфальту, пронеслась еще одна «скорая помощь», за ней пожарная машина.

Продавщица махала в воздухе карандашом, пересчитывая ведра с цветами, записывая цифры в блокноте.

– Вы что, правда берете их все? – недоверчиво спросила она.

– Ну конечно! Я же сказал.

– И ведра?

Она прибавила цену ведер, потом, подумав, добавила еще несколько воображаемых букетов, которых на деле не было, подвела черту, вывела большими цифрами конечную сумму и подчеркнула жирной чертой. «Он никогда не заплатит столько», – подумала она, подвигая блокнот по стеклянному прилавку в его сторону.

Сеньор Вальдес мельком взглянул на цену и небрежно вытащил из бумажника несколько хрустящих купюр.

– Когда вы сможете доставить цветы?

– Не раньше полудня.

– Как? Я же скупил весь магазин – кому еще может понадобиться фургон?

– Даже если вы заплатите двойную цену, я не смогу доставить раньше, чем появится водитель.

Сеньор Вальдес нахмурился. Он хотел, чтобы цветы были у Катерины немедленно, ему не терпелось начать томный и волнующий процесс соблазнения. Он хотел видеть, как осветится радостью ее лицо, хотел слышать благодарный лепет, чтобы потом небрежным жестом отмести выражения признательности.

– Ладно, постарайтесь доставить как можно скорее, – недовольно бросил он.

Захватив с собой букет фрезий, сеньор Вальдес вернулся к машине и, осторожно положив его на рифленое кожаное сиденье, с гордостью взглянул на безупречно гладкую обивку. Новенькая кожа, светлая, остро пахнущая, была натянута так туго что казалась надутой наподобие резиновых бортиков детского бассейна. Цветы лежали, касаясь лишь верхушек упругих холмиков.

Сеньор Вальдес повернул ключ зажигания, вжал педаль газа в пол, и автомобиль послушно рванулся вперед.

Сеньор Вальдес выехал из маленького переулка на крытую бетонными плитами центральную улицу, ведущую на шоссе, по которому ему предстояло вернуться к Мерино, и сразу же попал в пробку. Впереди, сколько хватало глаз, выстроилась цепочка машин, конечно, гораздо менее красивых, чем его стальной конь. Пару секунд у него еще была возможность уйти в сторону, развернуться и нырнуть в боковую улочку, и он включил заднюю передачу и взглянул в зеркало заднего вида. Как раз в этот момент пыльно-красный грузовик, нагруженный пустыми деревянными ящиками, уперся носом ему в задний бампер.

Сеньор Вальдес раздраженно дернул рычагом переключения скоростей. Внезапно жара показалась ему невыносимой. Казалось, воздух над неподвижно стоящей машиной застыл, внутрь не попадало ни дуновения свежего ветерка, только выхлопные газы десятков работающих двигателей старательно душили его.

Запах сгоревшего бензина жег ноздри, вызывал слезы на глазах, и сеньор Вальдес почувствовал, как пот медленно ползет за воротник, пропитывая рубашку там, где спина соприкасается с валиками кожаной обивки. А в тех местах, где канавки между валиками не прикасались к нему, пот свободно стекал вниз, накапливаясь между ягодицами и впитываясь в свежие трусы. Это было отвратительное ощущение. Сеньор Вальдес не мог представить, как он будет читать лекцию, пропитанный гадким, вонючим потом. Заехать домой? Нет, до лекции не успеет.

Он вытащил носовой платок и вытер лицо, посмотрел на пылинки серой сажи, оставшиеся на белоснежном материале, свернул платок и сунул в карман. Хотел было поднять крышу, потом решил, что не стоит. Для этого надо как минимум выйти из машины. Кто знает, сколько времени это займет, а если пробка рассосется, он может застрять, блокируя движение. Да уж, не хочется, чтобы тебе сигналили и грозили кулаками. Да и в любом случае какая разница, поджарится он или запечется?

Сеньор Вальдес повернул ручку радиоприемника, надеясь послушать танго.

Но и здесь ему не повезло. Вместо танго радио, хрипя, выплевывало лишь слова, бесконечный поток слов о чем-то страшном, об ужасном событии, которое только что случилось, дикторы и сами не много знали, но считали, что должны поделиться новостями с радиослушателями. Сеньор Вальдес прислушался. Бомба? Бомба на Университетской площади? Есть пострадавшие? Взрывом убило несколько десятков человек и еще больше ранило… Много людей пострадало. Очень много.