Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Катерина смотрела на него со странным, несколько отрешенным выражением, и в глазах ее промелькнуло что-то вроде жалости. Сеньора Вальдеса это не слишком испугало. Жалость – хорошее чувство, ну, не то чтобы очень хорошее, но и оно сойдет, если позволит ему приблизиться к цели.

Она помедлила, будто прикидывая что-то в голове, а потом сказала:

– Кофе? Да, можно, конечно, и кофе выпить. Но разве вы не хотите заняться со мной сексом?

* * *

Тощая рыжая кошка перешла дорогу.

Тощая рыжая кошка перешла дорогу.

Тощая рыжая кошка перешла дорогу.

Сеньор Вальдес сидел за рабочим столом перед открытым окном и писал, писал, писал, пока солнце не зашло за горизонт и на улице не загорелись фонари.

Он заполнял страницы одной-единственной строчкой, пятью словами, то строчил их пулеметной очередью, то, задумываясь, останавливался, представлял проклятую кошку, ее тусклую кошачью жизнь, ее хозяев и места ее обитания. Он думал о том, куда она могла пойти и что увидела по дороге, чем питалась и кого встретила, и опять начинал строчку со слов: «Тощая рыжая кошка перешла дорогу», пока множество страниц чудесной новой записной книжки не оказалось покрыто этим писательским кошмаром.

В конце концов Бог смилостивился над ним и погасил солнце; подобно покрывалу, опускаемому на лицо мертвеца, по его столу поползли тени, и темные, злые строчки, испещрившие голубые страницы смешались, слились воедино, расползлись по щелям и углам и пропали. Сеньор Вальдес облегченно вздохнул. Конечно, он с легкостью мог протянуть руку и включить настольную лампу, но вместо этого предпочел откинуться в кресле с вздохом облегчения. Что ж, он хорошо поработал. Если мерить сделанное не в словах, а в часах работы, он поработал достаточно. Методично, аккуратно он завинтил колпачок ручки и положил ее во внутренний карман пиджака, висевшего на спинке кресла.

Потом сеньор Вальдес закрыл записную книжку, сложил перед собой руки, как в молитве, и снова вздохнул.

Даже по окончании работы кошачье предложение продолжало навязчиво скрести когтями по его мозгу, материализуясь перед закрытыми глазами в виде черных закорючек-букв, то растворяясь в воздухе, то формируясь опять. Пять слов грохотали в ушах, как каретка пишущей машинки, звенели, как глупая песенка, случайно услышанная по радио за завтраком и приставшая на целый день. Пять слов ныли, как больной зуб, как… как… как знакомое, мучительно-зудящее, неудержимое желание секса.

Сеньор Вальдес посмотрел на часы – девять вечера. Вообще-то идти к мадам Оттавио рановато, но, с другой стороны, девочки будут свеженькие, да и выбор больше. Да, надо двигаться, нечего сидеть дома и ждать. Да и чего ждать? Ведь секс – естественное отправление организма, и не следует культивировать брезгливое отношение к самому себе, чувствуя легкое возбуждение, которое ассоциируется скорее с теплым стульчаком туалета, нежели с высоким чувством. Наоборот, все неприятные ассоциации, возникающие при мысли о публичном доме, нужно гасить в зародыше – быстро и интенсивно. Правда, сталь тонкому существу, как сеньор Вальдес, это редко удавалось.

К тому же сеньор Вальдес чувствовал, что потерял уверенность в себе. Он был взволнован. Обижен. Расстроен. Даже напуган – эти чувства не оставляли его после знаменательной встрече в коридоре, когда он прошел мимо Катерины, ни словом не удостоив ее провокационный вопрос.

«Разве вы не хотите заняться со мной сексом?»

Эти слова крутились в его голове, бились в виски не хуже чертовой кошки.

Когда она произнесла: «Разве вы не хотите заняться со мной сексом?» – так просто, обыденно, сеньор Вальдес, вздрогнув, даже отпрянул назад. Он почувствовал себя обманутым, будто она выхватила из его рук корону, приготовленную им для торжественной церемонии, и нахлобучила себе на голову. Словно она внезапно ощерилась на него, как волчица, или как если бы он целый день преследовал по лесу красавца-оленя, а тот вдруг обернулся на него, лязгнув желтыми клыками, со злобным рыком ягуара. Они поменялись ролями. Теперь он вместо охотника стал добычей. И это ему совсем не понравилось.

Какой получился нелепый, дурацкий разговор! Симптоматично, что произошел он на фоне громкой отрыжки унитазов. Он не этого хотел! Он совсем не так все представлял!

«Не хотите ли заняться сексом?»

Господи, да что же это могло означать? Она что, она издевалась над ним? Типа: «Я знаю, чего ты хочешь, старый дурак, и ты этого не получишь»?

Или это означало нечто еще более неприятное? Не может быть, но вдруг… вдруг она искренне приглашала его к соитию? Наподобие анонимных открыток Марии, указывающих лишь время свидания? Боже, вот это было бы по-настоящему ужасно. Ужасно, потому что в таком случае она оказывалась… кем? Энтузиастом секса? Афисъенадо?

Что ж, конечно, грех жаловаться – сеньор Вальдес и сам был заядлым афисъенадо, как собственно процесса, так и женщин в целом, а в тот момент – особенным энтузиастом Катерины. Он должен был бы радоваться тому, что она разделяет его энтузиазм.

Однако ему была нестерпима мысль о том, что университетские сопляки, прыщавые юнцы в засаленных докерских куртках с нечесаными патлами знали о ее энтузиазме не понаслышке. И ведь они, как назло, так молоды – и она тоже! Она невольно будет сравнивать – а кто бы не стал? И, конечно, в отношении физической формы преимущество всегда на стороне молодежи. Она ведь слишком юна и неопытна, чтобы в полной мере оценить, как Мария, что за честь быть любимой великим писателем-романистом Л. Э. Вальдесом, а он хотел, чтобы она понимала, что он готов опуститься до нее. Готов уложить ее в постель, но совершенно не желает, чтобы она так грубо и вульгарно прыгала в нее сама.

Сеньор Вальдес провел ладонью по бархатистой обложке записной книжки и прислушался к себе. Тишина. Молчание. Ни одно слово не рвалось на волю из глубин его души. Что ж, теперь он твердо знает, что, если внутри него и растет какая-то история, наружу она выплеснется только вместе со спермой – в тело Катерины. Когда-то помогали девочки мадам Оттавио, но теперь – нет. Теперь единственное, что может его спасти, – омовение в ее жемчужной красоте. И действовать надо быстро, не откладывая, как нельзя откладывать поход в аптеку за назначенным доктором лекарством. И тут же его с ног до головы окатил холодный пот – что, если он потерял не только способность писать? Что, если безотказный инструмент в ответственный момент предаст его? Что, если он кончит свои дни, как доктор Кохрейн, гуляющий под ручку с девушками и женщинами любого возраста, развлекающий их анекдотами, но знающий, что никогда, никогда больше не переступит заветный порог?

Сеньор Вальдес решительно встал и надел пиджак. Поворачивая в двери ключ, он улыбнулся. На самом деле так ли уж важно, как Катерина относится к сексу? Он увидел в ней то, что до него никто не разглядел, – ее светящийся ореол принадлежит ему одному.

Но медлить нельзя ни минуты.

Если бы кто-нибудь из соседей в тот вечер увидел сеньора Вальдеса, спешащего вниз по лестнице по своим делам, они порадовались бы за него – так он был бодр и весел, – хотя, конечно, сеньор Вальдес никогда не стал бы обсуждать расположение своего духа с соседями.

Он ничего не знал о соседях – для него они были лишь табличками с именами на почтовых ящиках. Его вполне устраивало такое положение дел – хотя дочь дантиста доктора Неро с третьего этажа неожиданно похорошела. Возможно, через пару лет, когда дела у него пойдут лучше и он закончит свой роман, можно будет взять ее под крыло.

Сеньор Вальдес толкнул тяжелую дверь из стекла и бронзы, что вела на улицу, и вышел на Кристобаль-аллею, на ходу размахивая правой рукой, чтобы немного потренировать прямой удар. Он шел, размахивая воображаемой клюшкой, наклоняясь с воображаемого пони за воображаемым мячом, уклоняясь от противника, обводя мяч вокруг растерянного врага чуть заметным перемещением центра тяжести в седле. И вот он уже вырвался вперед, отпустил вожжи и несется к цели! Сеньор Вальдес выполнил на тротуаре изящный пируэт и, цитируя рубаи Хайяма в такт размеренным шагам, устремился дальше, а музыка сопровождала его движение.

В тот вечер танго звучало отовсюду: из радиоприемников и музыкальных центров, из кухонь домохозяек и ночных клубов, из ближайшего кафе, где дюжина несчастных перед телевизором ожидала результатов розыгрыша лотереи, даже из бедно обставленной спальни, где высохший, как скелет, старик кормил супом умирающую жену и с тоской вспоминал танго, что пятьдесят лет назад танцевал с Розитой, девушкой, на которой ему следовало жениться.

Улица была заполнена историями по горло, под завязку, и тощая рыжая кошка могла увести сеньора Вальдеса в любую сторону. Однако он так привык рассказывать свои истории, что разучился слушать чужие, так привык танцевать под свою музыку, что уже не воспринимал иных мелодий, кроме собственной, и она влекла его к прекрасной юной девушке, которую ему в скором времени предстояло убить.

Дом терпимости мадам Оттавио располагался на тихой площади немного в стороне от сияющего огнями проспекта. Перед входом был разбит маленький сад, в котором помимо цветов росло несколько деревьев, даже в самое жаркое время бросающих на садик густую прохладную тень. И теперь, вечером, их листья шелестели, создавая иллюзию бриза.

Сеньору Вальдесу нравился этот садик. Он обладал теми качествами, что в наибольшей мере импонировали ему: аккуратные клумбы, засаженные цветами, исправно алеющими и голубеющими в течение всего лета, изящная решетка из чугунного литья, повторяющая узоры ставень других домов на площади. Ему даже нравилась гравиевая дорожка, ведущая к парадному входу, и то, что по приказу мадам ее постоянно обрызгивали водой, прибивая к земле пыль.

Как обычно, сеньор Вальдес аккуратно закрыл за собой калитку и защелкнул металлический замок, чтобы собаки не могли вбежать в сад. Когда он дошел до двери в дом, на его отполированных, будто зеркало, туфлях не было ни пылинки.

Приятное местечко, ничего не скажешь. Сеньор Вальдес любил представлять, как девочки мадам Оттавио поднимаются за полдень, как выходят из дома на прогулку, держась за руки, словно монашенки, всегда по двое, закрывая лица от солнца Нелюбопытных глаз широкополыми шляпами, пряча в атласные митенки мягкие, гладкие ручки. Ему нравилось думать о том, как они проводят день – кто-то ухаживает за розами, кто-то подметает дорожки, они перебрасываются невинными шутками, беззаботно смеются – молодые, полные сил, – а потом отправляются обратно в дом, чтобы приготовиться к приему гостей.

Конечно, все это были лишь грезы. Девочки мадам Оттавио никогда не работали в саду – за ним ухаживал садовник, нанятый на деньги, которые жертвовали на это жители площади. Садовник – молодой красавчик, приходил на работу в огромных сапогах и микроскопических шортах, без шляпы, в расстегнутой рубашке, а то и вообще голый по пояс. Все девочки мадам Оттавио были в него влюблены. Они свистели ему из окон, кричали и всячески пытались заманить внутрь: «Все бесплатно, обслужим в лучшем виде!» – лишь бы узнать, каков он на вкус. Однако садовник ни разу не ответил на их призывы. У него был дружок, официант из отеля «Империал». Жаркими вечерами они сидели в парке, трогали друг друга и целовались.

Как и все остальные дома на площади, дом мадам Оттавио был построен из мягкого красного кирпича, покрыт толстым слоем штукатурки и выкрашен в разные цвета в соответствии со вкусами и пристрастиями бывших владельцев. В результате бордель мадам Оттавио вместо ансамбля, объединенного единством архитектурной формы и цвета, что обычно понимается под словом «дом», представлял собой какофонию несочетаемых оттенков.

В прошлом сеньор Вальдес сразу нашел бы в этом богатую палитру метафор и написал бы рассказ о раскрашенном доме, в котором живут раскрашенные шлюхи, каждая из которых пытается выдать себя за кого-то другого. Он прославил бы общность девиц легкого поведения под крышей каменного строения и не забыл бы упомянуть нежно любящую их мадам. Он мог бы даже сравнить историю всей страны с историей одной площади и описать изменения, которые время и человеческий труд принесли на эту землю. Он описал бы в красках, как на заре веков люди пришли в джунгли, как беспощадно они вырубали деревья и лианы, что росли вдоль берегов реки, как расчистили и выровняли землю, как через несколько веков построили здесь город, замостили маленькую площадь и окружили ее нарядными каменными зданиями. А потом проследил бы, как еще через сто лет время начало завершать безжалостный круг: штукатурка облупилась, двери покосились, оконные ставни покорежились от влаги, некогда нарядные домики начали выглядеть подобно приюту для сумасшедших художников.

Конечно, мадам Оттавио старалась, чтобы ее заведение выглядело пристойно, но в последний сезон дождей, когда водосточные желоба не в силах были справиться с потоками воды, на фасаде ее дома появилось безобразное пятно, а около входной двери штукатурка вспучилась, словно раковая опухоль, грозя отвалиться и упасть на головы посетителей.

Входная дверь была распахнута, и в глубине просторного холла сеньор Вальдес увидел еще одну раскрытую дверь, которая вела в украшенный китайскими фонариками внутренний двор, любимое место обитания клиентов. Вечерами именно там, под сенью пушистых деревьев, богатые сеньоры встречались со своими избранницами на час.

Стол, прислоненный к задней стене дома, всегда изобиловал спиртными напитками и ведерками со льдом. Мадам не брала денег за выпивку, но все прекрасно понимали, что даже самая маленькая рюмка водки имела здесь цену – мадам не занималась благотворительностью. И поэтому даже самые тупые клиенты, угощаясь у бара, знали, что, если хотят опять прийти в это место, им следует выбрать не только напиток, но и нечто более существенное.

Сеньор Вальдес подошел к столу, и в это время на скатерть мягко лег сухой лист. Сеньор Вальдес брезгливо подобрал его, растер пальцами в труху и смахнул на свежеподметенную дорожку. Потом придирчиво оглядел руки и, удостоверившись, что они достаточно чистые, взял с подноса металлические щипцы и положил лед в широкий стакан. Колотые кусочки льда со звоном стукнулись о толстое стекло и осели на дне, сразу начав подтаивать. Сеньор Вальдес не знал – ему в голову не пришло спросить, – что странной формы бутылочки с соком лайма, который он всегда употреблял с джином, выписывались мадам Оттавио из Англии специально для него. Никто из посетителей не трогал их. По неписаным законам этикета другие завсегдатаи не смели дотрагиваться до бутылочек, припасенных для сеньора Вальдеса. Как банкир Эрнесто Марром преодолевал праведный гнев при мысли, что его жена спит с романистом Л.Э. Вальдесом, обращая его в гордость, так и мадам Оттавио считала за честь побаловать любимого клиента бутылочкой-другой заморского сока.

Сеньор Вальдес опрокинул почти половину содержимого бутылочки в стакан и плеснул туда на два пальца джина. Конечно, он понимал, что такая глупая аффектация не делает ему чести, но ничего не мог с собой поделать – «буравчик» он полюбил в университетские дни, почему-то этот зеленый коктейль всегда напоминал ему героев Реймонда Чандлера. Впрочем, зеленый змий в любом виде раскрывает творческие чакры. Может быть, это опять поможет? Сеньор Вальдес рассчитывал на любую помощь.

Вальдес опустился на плюшевую подушку стоящей под окном скамьи, покрепче ухватил покрытый капельками холодной влаги стакан и поднес к губам.

«Тощая рыжая кошка перешла дорогу и незаметно прокралась в бордель».

А дело-то пошло на лад!

Довольный собой, сеньор Вальдес позволил себе улыбнуться. Он вдвое увеличил количество слов в предложении и к тому же понял, куда направляется кошка. Надо срочно это записать.

Сеньор Вальдес похлопал по карману в поисках ручки и бумаги и все еще рассеянно охлопывал себя, когда стул, стоящий на другом конце стола, со скрипом отъехал в сторону.

– Добрый вечер, сеньор Вальдес. Разрешите присесть рядом с вами?

Вот черт! Во дворе стояло несколько скамеек, но почему-то шефу тайной полиции приспичило сесть именно рядом с ним! С другой стороны, такому человеку, как начальник полиции, несмотря на мятый костюм, который когда-то был белого цвета, с отвисшими коленями и порванным карманом, отказать было невозможно.

– Конечно, команданте Камилло, садитесь, пожалуйста! – так он ответил. Кратко и вежливо. Вежливо, но не раболепно. И без приглашения к пустой болтовне.

Команданте сел, широко расставив ноги и выставив огромные ботинки далеко вперед, загородив половину дорожки. Нет, он не полностью перекрыл проход парам, гуляющим в тени деревьев, они легко могли обогнуть его. Команданте вовсе не желал мешать гуляющим, он просто помечал новую территорию так же бездумно, как пес помечает свою, поднимая ногу у столба.

Сеньор Вальдес, конечно, заметил этот жест и прочитал его как попытку запугать его, может быть, даже неосознанную. Такой человек, как команданте Камилло, долгие годы отдавший службе в такой стране, как их любимая родина, и не мог вести себя иначе. Вальдес почти сочувствовал ему – тяжело, наверное, жить, не имея друзей, не зная любви, и никогда не быть уверенным в том, что, если человек говорит тебе «Пожалуйста, садитесь», он делает это от чистого сердца, а не потому, что боится отказать. Все равно как быть любимым клиентом в публичном доме, не имея при этом возможности выйти наружу.

– Я вас раньше здесь не видел, – сказал команданте Камилло.

– О, думаю, что видели, – сказал сеньор Вальдес. – Я даже уверен, что вам известно, когда я был здесь в прошлый раз.

– Я, знаете ли, не регистрирую посещения борделей.

– Возможно, но другие регистрируют.

– Да, – сказал команданте Камилло. – Я почти уверен, что другие регистрируют.

– И что, много дел вы уже завели?

– Неужели мы должны говорить о работе? – Команданте Камилло с притворной скукой зевнул и двинулся так, что у пояса обнажился револьвер в коричневой кожаной кобуре. – Полагаю, кое-что есть. Немного, но есть. Здесь мало таких известных посетителей, как вы, сеньор Вальдес. Несколько профсоюзных деятелей, пара студентов-радикалов – конечно, за ними надо приглядывать на случай, если они вдруг перестанут болтать о перестройке общества и решат эту самую перестройку осуществить. Но вы же не похожи на них! Вы вне всяких подозрений. Если мы и приглядываем за вами, так только из отеческого желания уберечь от беды. Вы – наше любимое детище, гордость нации, Вальдес.

«Сеньор» исчезло. Вальдес заметил это, попробовал новое обращение на вкус, подумал пару секунд, что это может означать – попытку сближения или очередной шлепок, как, например, «нечаянная» демонстрация револьвера. Он решил не искушать судьбу и не отвечать команданте Камилло так же.

Команданте поднял стакан так плавно, что лед в нем не шелохнулся.

– Как поживает ваша дорогая матушка? – спросил он.

– Может быть, не будем в таком месте упоминать мою мать?

– О нет, конечно, нет, вы правы. – Команданте Камилло с шумом отпил большой глоток и кивком указал в противоположную сторону садика. – Видите вон ту высокую девицу? Она новенькая, поступила сюда пару недель назад, нет, вру, три недели. Прямо с фермы, свежа, как свежескошенное сено. Если вы еще ее не пробовали, рекомендую. Но вы не ответили мне, как поживает ваша матушка?

– Откуда вы знаете мою мать?

– А кто вам сказал, что я знаю ее?

– Но вы знали моего отца.

Команданте Камилло поставил стакан на стол все с той же кошачьей грацией.

– Почему вы так думаете?

– Он исчез.

– Что ж, с отцами это случается. У всех свои секреты. Они просто – раз! – Команданте пальцами изобразил человека, движущегося по краю стола. – Раз, и все! Уходят из дома. Исчезают.

– Простите мое невежество, – сказал сеньор Вальдес. – Мои знания в этом вопросе действительно крайне ограничены. У меня был всего один отец, но, как вы утверждаете, способность исчезать присуща многим. Действительно, столько народу уже исчезло – отцы, сыновья, дяди, дочери. Один день они здесь, рядом с нами, а завтра – раз, и нет, в точности как вы говорите, наверное, это все их секреты виноваты. Может быть, наши исчезнувшие отцы теперь живут где-нибудь одной дружной коммуной вместе с любовницами? Может быть, даже на другом берегу Мерино?

Команданте подцепил толстыми пальцами кубик льда и с хрустом разгрыз его.

– А почему бы вам не описать это в романе? – спросил он. – В следующем, конечно, этот, как я понимаю, близок к завершению.

– Может быть, – кивнул сеньор Вальдес. – Вы планируете задержаться здесь?

– Да, вероятно, – сказал команданте, – пожалуй, преподам той дылдочке еще один урок хороших манер. А вы?

– К сожалению, мне пора.

Команданте не сделал ни малейшей попытки подняться.

– Передавайте от меня привет вашей матушке, – сказал он.

– А ты поимей свою, раз уж остаешься здесь, – сказал сеньор Вальдес. Правда, произнес он эти слова, только когда вышел на площадь.

Он был очень зол. Ему нужна была женщина, а поганый команданте вытурил его, как мальчишку, как сильный бык отгоняет от самок более слабого. А сам-то он почему ушел? Побоялся скреститься рогами с Камилло? Вот проклятый ублюдок! Он что, думал, они вместе будут трахать шлюх?

Сеньор Вальдес остановился под фонарем на углу Кристобаль-аллеи и маленькой площади. Он чиркнул длинной спичкой о грубую штукатурку дома, зажег сигару и пару раз жадно затянулся.

Потом сеньор Вальдес посмотрел на запад, в сторону своего дома, притаившегося за углом. Он взглянул на восток, туда, где Кристобаль-аллея переходила в площадь Сентябрьской революции. Что ж, сегодня с мадам Оттавио не получилось. Не беда, он пройдется, поужинает в каком-нибудь уютном месте, побазарит о книгах с приятелями и, может быть, перед сном пропустит рюмочку бренди в «Фениксе».

Разве неудивительно, что в мире, полном айсбергов, мы до последнего момента не замечаем свой, тот, что на всех парах мчится навстречу нашему кораблю? Далеко на севере, за тысячи километров, груда льда внезапно отламывается от основного массива и с шумом обрушивается в воду, чтобы начать свой путь. Нас пока разделяет безбрежное пространство океана и миллионы случайностей: ветры, подводные течения или мели – могут либо изменить наш маршрут, либо заставить айсберг свернуть в сторону. Если бы айсберг оторвался на десять минут позже или если бы мы покинули порт на десять минут раньше, наши пути никогда не пересеклись бы. Но нет! Неизбежно, безошибочно, судьба железной рукой ведет к столкновению, к той единственной точке, где корабль столкнется с грудой тающего льда, что приведет обоих к гибели. Почему так происходит? Кто знает? Но именно это и случилось с сеньором Л. Э. Вальдесом, литерато[3]3
  Литератор (местный язык).


[Закрыть] и селебрато[4]4
  Известная личность (местный язык).


[Закрыть], и с Катериной. Кто из них был айсбергом, а кто кораблем? Не имеет значения. Важно то, что они оба погибли в результате столкновения, что жизни обоих были разрушены, а ведь избежать этого можно было так просто.

Бедная Катерина. Почти как персонаж произведений самого Л.Э. Вальдеса, она внезапно обнаружила у себя талант рыдать. Но, в отличие от маэстро, Катерина была уверена, что сходит с ума. Другого объяснения быть не могло. Она чувствовала – безумие медленно, но неуклонно подкрадывается к ней, с того дня, как сеньор Вальдес зашел в кафе «Феникс» и сел за столик. Тогда она была с ним любезна, но не более, а вот он проявил себя истинным джентльменом: ошеломляюще великодушным и поразительно галантным. А ведь он мужчина. Мужчины, грязные, пустые, глупые твари. Животные, вот они кто. Готовы наобещать тебе луну и солнце в придачу, лишь бы снова запрыгнуть в люльку и ухватиться за мамкину титьку.

Но не сеньор Вальдес.

Катерина прекрасно знала, что стоит ему глазом моргнуть, и любая женщина с радостью пойдет с ним. Самые красивые и утонченные хозяйки модных салонов, танцовщицы, кинозвезды, журналистки, литературные критики, даже профессора университета – или, на худой конец, жены профессоров. Он может заняться сексом с любой из этих прекрасных женщин, но когда наивная, глупая девушка в коридоре предложила лечь с ним и раздвинуть ноги – он предпочел не услышать! Вот какой он удивительный человек! Он сделал вид, что не заметил ее вульгарного предложения, прошел мимо, не сказав ни слова. Да если бы она предложила такое любому мокроносому студенту, он завалил бы ее тут же, прямо в коридоре, хотя бы для того, чтобы потом похвастаться перед сталь же омерзительными друзьями. Но не сеньор Вальдес. Он не стал подвергать ее унижению и притворился, что вообще не видит ее, вот какой он добрый и хороший.

– Черт побери тебя, Л. Э. Вальдес, откуда ты свалился на мою голову! – вскричала Катерина, разражаясь новым потоком слез.

Она сложила руки на чудесной груди и плакала и плакала, пряча лицо в волосах, раскачиваясь на стуле, пока сама не укачала себя и не уснула невинным сном младенца прямо там, где сидела.

Если бы Катерина проспала до утра, свернувшись на стуле, все могло бы кончиться хорошо. Однако когда Эрика из соседней квартиры постучала к ней и позвала гулять, Катерина еще раз погрозила кулаком небесам, с проклятием повторила имя Л.Э. Вальдеса, а потом поднялась со стула, умылась, провела помадой по губам и вышла на улицу.

А если бы сеньор Вальдес решил проигнорировать незваного соседа и, вместо того чтобы позорно бежать из дома мадам Оттавио (куда уже начинали собираться девочки), остался и осчастливил хотя бы одну из них, кто знает, как сложилась бы его дальнейшая жизнь.

* * *

Сеньор Вальдес прошелся по Кристобаль-аллее, изо всех сил затягиваясь сигарой, и густой, ароматный дым, слегка отдающий сахарным тростником, успокоил его нервы и восстановил погнутую броню уверенности в себе. Дойдя до площади, именуемой ныне площадью Сентябрьской революции, сеньор Вальдес застал ее абсолютно пустой. Было, что называется, время между: горожане, что собирались провести вечер вне дома, успели дойти до кафе и баров и сейчас благополучно и радостно напивались в компании друзей. Вот через пару часов город оживится: кто-то отправится гулять с любимой, кто-то затеет драку с соперником, а кто-то просто пойдет домой, и площадь снова наполнится голосами. Однако сейчас все было тихо. Только стук его каблуков по бело-черной плитке, которой выложен тротуар, раздавался в темноте, да вдалеке три раза просигналил невидимый пароход.

Зеленый крест над аптекой на углу медленно и неровно мигал – будто в кабеле текло недостаточно электрического тока, чтобы обеспечить бесперебойное свечение.

Сеньор Вальдес прошел под шипящим, потрескивающим крестом и свернул в густую тень небольшого палисадника, прячущего в себе двери, ведущие в кафе «Феникс». В полной темноте он едва отыскал дверь. В городе было великое множество подобных потайных, милых местечек, маленьких кафе, уютных баров, даже крошечных часовенок, изукрашенных, как пасхальные яйца, в которых на видном месте хранились мощи Христовы и где старушки могли на деле ощутить присутствие Святого Духа. Однако снаружи они были скрыты от посторонних глаз старыми, рассохшимися, неприметными дверьми. Найти их мог только посвященный или местный житель, который очень хорошо знал город. Так его предки – синеволосые индейцы – безошибочно находили путь от одного дерева к другому через километры джунглей.

Так много укромных уголков в городе скрывалось от любопытных глаз, и только дом мадам Оттавио нагло и вызывающе стоял посередине площади, бесстыдный и голый, как девки, что обслуживали клиентов внутри него. Сеньор Вальдес взглянул на часы. Он еще мог вернуться. Вполне мог, времени предостаточно. Почему бы и не вернуться, а? К этому времени команданте наверняка свалил, не будет же он, в самом деле, сидеть там все ночь!

Но, с другой стороны, что, если он еще там? Что, если они столкнутся у входа?

Сеньор Вальдес толкнул плечом тяжелую дверь кафе «Феникс» и спустился по каменным ступеням в зал.

«А разве ты не хочешь заняться сексом?» – спросил он себя.

«Да, хочу!» – честно признался он. Конечно, и очень хочет! Если бы его спросили, что он предпочитает: провести вечер в «Фениксе» или заняться сексом, он без вариантов выбрал бы секс. Однако в тот день команданте бессовестно ограничил его выбор, отогнав от цыпочек мадам Оттавио. Что же, остается одно – кофе и болтовня с приятелями.

Они восторженно загудели, едва он появился в зале, – все та же университетская кодла, даже сидели за тем же столом, все так же перебрасываясь шутками и лениво переругиваясь.

– О, Вальдес пришел! Вальдес, сюда! Сюда! Вальдес, разрешите наш спор. Вы же специалист.

Он сел.

– В чем дело?

– «Одиссея» или «Дон Кихот»?

– Что?

– Что лучше?

– В каком смысле?

– Это очень простой вопрос. Что лучше – «Дон Кихот» или «Одиссея»?

– Я говорю, что «Дон Кихот», – сказал Де Сильва. – И отец Гонзалес со мной полностью согласен. Но Коста говорит…

– Я способен сам за себя сказать…

– Коста – он, как вы знаете, один раз плавал на лодке – так вот он говорит, что бесконечнозанудный древнегреческий путеводитель по морям и океанам лучше.

– Я подчинюсь вашему мнению, Вальдес, – сказал Коста. – Как вы скажете, так и будет.

– Мне все равно, – сказал сеньор Вальдес.

Они взглянули на него, не веря своим ушам.

– Мне наплевать, понимаете? Какая мне разница? Какая вам разница? Это что, лучшее, чем вы можете заняться в субботу вечером? Вот так, просиживать штаны в дурацком кафе и трендеть ни о чем? Да это вообще не важно, вот что я скажу. Все равно никто из вас не напишет «Одиссею», и никто из вас не напишет «Дон Кихота».

– Ох, сеньор Вальдес, простите, что мы еще не доросли до вашего уровня! Имейте снисхождение к малым сим.

– Хватит, Коста! Вы сами понимаете, что дело не в уровне, Я тоже не смогу написать «Дон Кихота».

– Ну так в чем же дело тогда? Валяйте, скажите нам.

– Незачем тратить даром божественное время. Разве вы не хотите заняться… – Но он не смог закончить фразу. Он почти сказал «сексом», но в последний момент остановился, чтобы перевести дыхание, и ему не хватило смелости выпалить это слово, а потом момент был упущен.

– Он чем-то расстроен, – сказал отец Гонзалес. – Все в порядке, Чиано, дружище?

– Все отлично.

Но он ответил так резко и раздраженно, что они сразу поняли, что он устал, что у него не в порядке нервы, и простили ему резкость. На самом деле сеньор Вальдес грубо нарушил правила игры и сразу же сам пожалел об этом. С незапамятных времен они играли в эту игру, и он всегда безотказно исполнял навязанную ему роль третейского судьи, эдакого доморощенного царя Соломона. А ведь его друзья всего лишь хотели служить ему. Обожать его. Они хотели приносить на его суд свои глупые, за уши притянутые аргументы и тыкать ими ему в нос, подобно школьнику, на своей чистенькой кухоньке достающему из-за пазухи бородавчатую жабу с одной-единственной целью – чтобы его утонченная мать взвизгнула от ужаса и упала в обморок.