Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Бывает, кто-то выигрывает в лотерее счастливый билет, бывает, что слабая, но любимая футбольная команда вырывается вперед и побеждает на чемпионате. Бывает, что Святая Инесса вдруг взглянет с небес на землю и услышит молитвы скорбящих и поможет им, и даже иногда бывает, что брошенный на чужие провода электрический кабель в течение нескольких лет дает людям свет.

Но главное чудо состоит в том, что люди фавел выжимают капли счастья из любого события, помнят о них годами, слагают легенды. Гол, забитый тощим пацаненком, на много месяцев станет любимой темой их разговоров. Годы спустя, когда юная красавица превратится в толстую сутулую старуху тридцати с лишним лет, обвешанную детьми, соседи, вздыхая, будут вспоминать девочку в солнечной футболке. Люди фавел — мастера коллекционировать счастье. Несмотря ни на что, они ЖДУТ его.

А вот сеньор Вальдес не ожидал счастья, когда стоял в своей ванной комнате перед длинным, в человеческий рост, запотевшим зеркалом. У сеньора Вальдеса были гораздо более скромные жизненные устремления. Он всегда настаивал на том, чтобы зеркала в ванной были очищены от потеков мыла, чтобы краны блестели, белые полотенца приятно пахли, чтобы его английская зубная щетка всегда стояла на своем месте, так же как и шампуни, бритва и одеколон. Он привык к такому порядку вещей, но он вовсе не думал, что этот привычный порядок сделает его счастливым. Даже в такой день, как сегодня, стоя под сильной струей воды именно той температуры, к какой он привык, да еще не один, а в компании прекрасной девушки с умопомрачительной грудью, слившись с ней в последнем безумном всплеске страсти после непрекращающегося двухдневного безумства, он не ожидал, что это сделает его счастливым. И все же он был счастлив.

Так стоял он, прижимая Катерину, вдыхая запах ее волос, вжимаясь носом в то особенное, отчетливо-карамельное место у нее на шее, иногда покусывая за мочку уха, чтобы заставить ее хихикать и вырываться. Он наслаждался новым выражением ее лица, лукавой полуулыбкой, с которой она смотрела в зеркало, то встречаясь с ним взглядом, то отводя глаза подобно мастеру кабесео. И он чувствовал себя абсолютно счастливым. Это открытие потрясло его.

Конечно, сеньор Вальдес и раньше занимался сексом, стоя под душем, с разными женщинами и девушками, но с Катериной это было словно впервые.

Он только на секунду задумался, в первый ли раз она занимается этим в душе, но сразу одернул себя: это было неважно, как то, что происходило у него с девушками дома мадам Оттавио, хотя совершенно не так, как с теми девушками.

Просто это не имело значения. Катерина сделала так, что это не имело значения.

Она вывернулась из его объятий, немного отстранилась, хитро прищурившись, ожидая, что он продолжит игру. Сеньор Вальдес не пошевелился, и тогда она со счастливым смешком прижалась к его мокрому животу, поднялась на цыпочки, обняла за шею и поцеловала, уже не глядя в зеркало, не заботясь о том, как выглядит, просто наслаждаясь прикосновением тела к телу.

– А ну-ка перестань, – строго сказал он. – Я тебе не какой-нибудь молоденький жеребец.

– О нет, мой Чиано. О нет, о нет! – Она провела рукой по его груди, и сеньор Вальдес почувствовал, как его тело немедленно встрепенулось ей в ответ.

Катерина с чувством поцеловала его в рот.

– Ты прекрасен. Ты знаешь об этом? В тебе все прекрасно. Даже это, – еще один поцелуй. – И это!

– Даже что?

– Даже этот шрам на губе.

– У меня что-то прилипло к губе? – Сеньор Вальдес подошел к зеркалу и потер лицо пальцем. будто искал на лице несмытую зубную пасту или кляксу застывшей мыльной пены.

Катерина просунула голову ему под мышку.

– Нет же, глупенький. Вот здесь. – Она опять поцеловала его в верхнюю губу, слегка прикусив для наглядности. – Ну вот, смотри! – ноготком она провела коротенькую подковообразную линию у него под носом. – Даже твой шрамик прекрасен. Откуда он?

Сеньор Вальдес изучал себя в зеркале.

– У меня нет никакого шрама, – сказал он.

– Есть вот тут, совсем крошечный.

– Нет.

– Чиано, не глупи. Его почти не видно. Не думай, что он портит твою идеальную физиономию.

– Но у меня нет шрама.

– Чиано!

– Да о чем ты? У меня в жизни не было никаких шрамов.

– Ладно, нет – так нет. – Теперь она говорила холодно.

– У меня нет шрама!

– Слушай, все знают, что у Л. Э. Вальдеса шрам на губе.

– Нет шрама!

– Да он же на всех твоих фотографиях. На всех экземплярах книг – а их миллионы, – разбросанных по всем частям света!

– Зачем ты так говоришь? Это же неправда.

– Ну ладно, думай как знаешь.

– Нет у меня никакого шрама. И не было. Я бы знал об этом. Разве нет? Я мог бы придумать про него историю. Атаку пираний, например, или как я убегал от ревнивого мужа и напоролся на забор, или как спас ватагу сирот из когтей ягуара.

– Прекрасно!

– Ноу меня нет шрама.

– Чиано, я иду одеваться.

Он не слышал ее. Пока Катерина искала свое белье, сначала на стуле, потом под кроватью, потом среди вороха скомканных простыней, сеньор Вальдес стоял перед зеркалом как в трансе, уставившись на свое лицо. Она натягивала джинсы, а он тер пальцами верхнюю губу. Она сидела на кровати, натягивая тенниски, заправляя в ушки грязные шнурки, а он снова и снова протирал затуманенную дыханием поверхность зеркала и вглядывался в свое изображение.

Она сказала:

– Ну все, я пошла.

Он ничего не ответил.

– Я сказала, что ухожу, – Катерина помедлила у двери. – Ты мне позвонишь?

– Да, – сказал он рассеянно. – Да, конечно.

– Правда, позвонишь? Обещаешь?

– Конечно. Обещаю.

Она продолжала стоять в прихожей – одна.

– Может быть, увидимся в университете?

Дверь захлопнулась, и сеньор Вальдес от неожиданности подпрыгнул. Голый, он прошел по пустой квартире и взял с полки «Убийства на мосту Сан-Мигель». Открыв заднюю страницу, пристально вгляделся в свой портрет. Шрама не было.

Ну да, это был точно он, скорее его молодой двойник. Но и у него не наблюдалось никаких шрамов. Сеньор Вальдес вернулся в ванную.

Он подошел к зеркалу вплотную, встал так, что его лицо почти касалось влажной поверхности стекла. Не было у него шрама. Он вернулся в кабинет, снял с полки все до единой книги, надел очки, которыми много лет не пользовался, и начал рассматривать свои портреты. Конечно, они отличались друг от друга, поскольку были сделаны в разные годы и в разных местах. Но их объединяло одно – отсутствие шрама.

Оставив на полу гору книг, сеньор Вальдес задумчиво пошел к телефону.

Ему пришлось ждать очень долго, пока на другом конце провода не сняли трубку, и тогда он спросил:

– Мама, у меня на губе есть шрам?

* * *

– У тебя редкий дар коллекционировать моменты счастья.

– Ты права, – сказала Катерина. – Но я знаю ваши уловки. Ты сейчас наговоришь кучу общих слов, да так, что не придерешься, и оставишь с носом. А я-то надеялась, что ты откроешь мне будущее. По-настоящему!

– Шшш, помолчи, – сказала Эрика. – Циники и Фомы Неверные негативной энергией блокируют каналы информации.

Катерина опустилась грудью на стол и вгляделась в свою протянутую руку, повернутую кверху ладонью.

– Видишь ли, это делает твои предсказания еще более сомнительными. Как-то не совпадает с научными методами исследований. Два плюс два всегда равняется четырем, даже если ты занимаешься сложением перед целой толпой неверных, так сказать, Фом. Ладно, расскажи о чем-нибудь другом.

Она взглянула на свою узкую ладошку, испещренную тонкими линиями, бугорками и складочками, и вспомнила ком земли, что несколько недель лежал на подоконнике у открытого окна, пока не застыл в камень и не рассыпался в прах, превратившись в миллион крошечных пылинок. Вот и все, что осталось от человеческой жизни – земля к земле, пыль к пыли, улетела, подхваченная порывом утреннего ветра, и первый же дождь снова вогнал ее в поле. И ничего больше нет, даже следа отцовских пальцев.

– Так, посмотрим… Ага. В твоей жизни появился новый мужчина.

– Об этом мы с тобой толкуем уже два часа!

Эрика взяла ее руку кончиками пальцев, раскрыла ладонь, расправила на столе словно готовый к вскрытию труп в анатомическом театре. Какая все-таки у нее белая кожа, какая мягкая! Папины руки были темные, загорелые до черноты, покрытые рубцами, и ссадинами, и мозолями, твердыми, словно камень. Но как нежно он всегда обнимал ее!

– Что ж, я могу сказать, что ты уже дала ему больше, чем он заслуживает.

Свободной рукой Катерина взяла стоящий на столе бокал красного вина и сделала задумчивый глоток.

– Неужели ты видишь это?

– Да, вижу, у тебя все на руке написано.

– Посмотри другую.

– Нет, при гадании используют только левую руку. Всегда левую.

– Значит, ты правда прочитала это по линиям?

– Да, и линии не лгут.

Катерина осушила бокал.

– Ты же не ждешь от меня комментариев по этому поводу?

– Конечно, жду! Если ты мне ничего не расскажешь, как я могу знать, что ты затеваешь?

– Что я затеваю, касается только меня.

– Что ты говоришь? Я же твоя подруга! Сама подумай: ты исчезаешь в замке Синей Бороды, но что самое удивительное – возвращаешься оттуда живой! Ты просто обязана мне все рассказать, иначе я умру от любопытства.

– О таких вещах не говорят. Это личное. – Катерина улыбалась. Она не обиделась и не хотела обидеть подругу, но голос ее был тверд.

– Личное? Ты что? Я же тебе всегда все рассказываю!

– Бог с тобой, Эрика! Будто тебе есть о чем рассказывать.

– Ну да, я знаю, что живу, как монашка, не в этом дело. Если ты мне не расскажешь…

– Что тогда?

– Если не расскажешь, мне придется… самой все придумать!

– Так в чем же дело? Придумай.

– Не волнуйся, придумаю. С такими пикантными подробностями, что тебе и не снилось!

– Сомневаюсь.

Эрика изобразила на лице смятение и закрыла ладонью рот, как бы подавляя крик ужаса.

– Боже, послушать тебя… Даже слов нет! – Она подождала, но, когда поняла, что Катерина не собирается продолжать, обиженно надула губы. – Так ты что, действительно мне ничего не расскажешь? Подруга называется!

Катерина засмеялась и налила себе еще вина.

А в это время, бесшумно пролетая мимо выкрашенных белой краской заборов, сеньор Вальдес катил в своей роскошной зеленой машине в сторону Загородного клуба любителей игры в поло. И если бы он слышал слова Катерины, то, безусловно, высоко оценил ее умение хранить секреты.

Дело в том, что сеньор Вальдес строил свою карьеру на слухах, сплетнях и устных рекомендациях. Кто помогал ему в этом? Экзальтированные профессора, что в душных университетских аудиториях наперебой расхваливали его книги, хотя сами не понимали толком, о чем ведут речь; студенты, что в дешевых съемных квартирах просиживали ночи напролет, обсуждая его романы и грезя о собственных шедеврах, которые им не суждено создать, ну и, конечно, женщины. Женщины окружали сеньора Вальдеса с детства. Они собиралась парами или группами в гостиных, в дорогих кафе и ресторанах, в будуарах и парках и обсуждали сеньора Вальдеса полушепотом и с таким страстным восхищением, что литературным критикам было до них далеко.

– Но только, дорогая, никому ни слова, поклянись!

– Да я скорее умру, чем проболтаюсь!

И с каждым страстным словом, произнесенным шепотком, с каждым секретом, раскрытым подруге около горшка с геранью или на террасе за чашечкой кофе, его репутация крепла и росла, пропорционально количеству женщин, жаждущих его объятий. Он давно стал объектом такого же вожделения, как сумочка известного дизайнера или туфли на особом каблуке, без которых в этом сезоне обойтись просто невозможно. Дамы не смогли бы показаться в обществе с высоко поднятой головой, если бы не провели ночь, две ночи или неделю ночей с сеньором Вальдесом. Конечно, в конце игра предполагала разбитое сердце, и время от времени очередная красотка делилась душевными переживаниями с умирающими от зависти подругами. Все обо всем знали. И он знал, что они знают. Дамы из высшего общества не ведали слова «стыдливость».

Они были вульгарны, как рвущие трупное мясо стервятники.

– Ну что, признайся, со мной тебе было лучше, чем с Летицией? – спрашивала та, что следовала за Летицией.

– О, я знаю, что этого ты не делал с Эстеллой. Она тебе не позволила. Она сама мне сказала, – томно бормотала следующая.

Это циничное бормотание… Они говорили о нем, как о поло-пони, сравнивали с другими самцами, обсуждали размеры, оценивали технические параметры. Конечно, он играл по тем же правилам, выбирая девушку на ночь в тенистом саду дома мадам Оттавио… И надо отдать им должное, эти дамы умели хранить секреты от ревнивых супругов… И тем не менее сеньор Вальдес до смерти устал от вожделеющих баб. Он слишком часто переходил от одной к другой, а может быть, это они передавали его по кругу? Так или иначе, сейчас ему было все равно, что скажут они. И совсем не все равно, что скажет о нем Катерина.

Когда он заворачивал на широкую, покрытую гравием дорожку, что вела к конюшням, Катерина как раз сказала:

– Это личное!

Солнечный луч проник в окно кухни и осветил ее – стоящую у стола с бокалом вина в руке, чуть захмелевшую, несмотря на утро, в окружении увядающих цветов в жестяных ведрах, от которых уже начал подниматься легкий рыбный запах застоявшейся воды.

– Это личное.

Золотой луч пронзил ее волосы, подсветив их изнутри, упал на бархатистую, гладкую щеку, пробежал по плавным изгибам тела, еще не остывшего после любовных игр, спустился вниз к грубым джинсам и детским носкам. В этот момент Катерина напоминала Кухонную Мадонну, в руке – бокал с вином, а в глазах – понимание вечного таинства, которое посчастливится постичь немногим.

Конечно, Катерина была далеко не святой и никогда не притворялась скромницей. Когда сеньор Вальдес потребовал у нее все, она не спорила и с радостью подарила ему все, что могла и умела. Ее здоровое, вскормленное на деревенских просторах тело получало немалое удовольствие от механического процесса любви. Но хотя вначале она испугала сеньора Вальдеса своим: «А вы не хотите заняться сексом?» – Катерина шестым чувством понимала: то, что произошло между ними, – сродни святому таинству.

Священники называют это видимым проявлением невидимой Божией благодати, но Катерина не изъяснялась такими терминами.

– Это личное, – сказала она.

И в этот самый момент сеньор Вальдес, крепко сжав одной рукой руль цвета костяного фарфора, другой рукой осторожно, опасливо, провел по верхней губе.

Напротив дома Катерины, спрятавшись в тени каштанов, под которыми лежали, высунув дрожащие языки, бродячие собаки и, расстелив газеты, спал нищий, обмочившийся во сне (поэтому-то над его рваными штанами роились и жужжали мухи), стояла неприметная синяя машина.

На такую машину не польстился бы и самый скромный вор. Во-первых, ее покрывал толстый слой пыли. Во-вторых, резина от старости побелела и рассохлась так, что по бокам пошла-тонкими трещинами. Диски колес прикрывал декоративный колпак, а пластмассовый руль протерся и стал пористым, как губка. Эта машина представляла собой идеальный инструмент для слежки. Она казалась такой ветхой, что никому и в голову не пришло бы обратить внимание на две толстые антенны, торчавшие из ее крыши. А кто мог подумать, что под ржавым капотом спрятан мощный двигатель, который дважды в неделю перебирали и смазывали в мастерской при Центральном полицейском управлении? На переднем крыле, там, где механику пришлось замазывать дыру от пули, красовалось серое пятно шпатлевки, а на капоте до сих пор видна была вмятина от головы стрелявшего, которого тут же команданте Камилло свалил ударом кулака. Вмятину решили не выправлять.

Команданте Камилло устало сидел в машине посреди съежившейся и почерневшей от времени банановой кожуры, мятых жестяных банок и обрывков бумаги, измазанных соусом чили. Пепельницу переполняли окурки, так что последние две недокуренные сигары пришлось затушить о пол – профессиональная привычка не позволяла команданте оставлять улики на месте слежки. Все время, что Катерина провела в квартире сеньора Вальдеса, команданте Камилло просидел в машине, терпеливо дожидаясь, когда она выйдет, думал, прикидывал, складывал и делал выводы. Целых два дня девчонка проторчала у сеньора Вальдеса! Наверняка только время зря потеряла. Вот он бы мог преподать ей парочку неплохих уроков, показать, что такое настоящий мужчина. Когда же девушка вышла из дома, команданте подождал, а затем медленно двинулся следом, то обгоняя ее, то вновь притормаживая, влившись в поток ползущих машин. Затылком чувствуя пустое пространство справа и слева, спереди и сзади, он всю дорогу не сводил с нее глаз. Да, надо признать, сеньор Вальдес не дурак, настоящая конфетка! А походка! Поразительно, какие чудеса способна произвести на свет природа.

Когда Катерина открыла дверь и взбежала по лестнице к себе наверх, команданте Камилло крепко потер руками красные глаза и с облегчением вздохнул. Команданте устал. От него так воняло застарелым потом и немытым телом, что самому было тошно.

На сиденье рядом лежала стопка бумаг в выцветшей зеленой папке, а сверху – странный дневник больного, истерзанного переживаниями мальчика-бомбиста.

Он взял его в руки и подержал перед глазами, не раскрывая.

– Я пять раз перечитывал этот бред, но так ни хрена и не понял. Кто он тебе, сеньор Вальдес? А эта девчонка – сеньорита Сладкие Сиськи? У нее тоже есть история?

Команданте положил дневник на сиденье и, послюнив толстый палец, раскрыл папку. Внутри все было сложено в том же порядке, как и в прошлый раз, когда он заглядывал сюда. Сверху – две страницы белой бумаги, заполненные убористыми строчками отчета, датированного днем, когда произошел взрыв. А под ними – восемьдесят три страницы, пожелтевшие от времени, ломкие, ветхие, покрытые неровными, разъезжающимися в разные стороны буквами, плохо пропечатавшимися сквозь старую копирку. Им было без малого сорок лет.

Команданте Камилло опять вздохнул.

– О, моя прекрасная София Антония, – печально сказал он. – Зачем, зачем ты накликала все эти беды на свою голову?

Как странно, что все, кто в этот момент думал друг о друге, находились в противоположных концах города. Пока Катерина стояла на кухне, купаясь в утреннем свете в окружении увядающих цветов, и с упоением вспоминала объятия сеньора Вальдеса, он негромко похрустывал гравием, проезжая по дорожке мимо конюшен Загородного клуба.

Сеньор Вальдес повернул на широкую площадку для парковки; здесь шуршание гравия сменилось веселым потрескиванием мелкого галечника, выпрыгивающего из-под колес и звонко бьющего в днище автомобиля. Стоянка была пуста за исключением единственного автомобиля – старого серого «Вольво» с разбитой фарой, и сеньор Вальдес плавным движением припарковал свою русалочно-зеленую красавицу рядом с убогим инвалидом. Он выбрал место для парковки с точностью опытного ювелира, подбирающего оправу своему лучшему бриллианту: ювелиру нет надобности нарочно обижать металл, подчеркивая его простоту, он лишь хочет, чтобы бриллиант в оправе сиял как можно ярче. Машина сеньора Вальдеса сияла.

Впереди, за очередным белым заборчиком, за выпуклым зеленым полем, таким гладким, что оно казалось изумрудным ковром, поднималось элегантное белое здание клуба. Однако сеньор Вальдес не спешил перейти через луг; вместо этого, лихо забросив на плечо пиджак, направился в конюшни. Он любил теплые носы, лоснящиеся бока и крепкие пружинистые ноги пони, любил чистый, свежий, пряный запах сена и навоза. Однако, не дойдя до входа в конюшни, он остановился, пораженный забавным зрелищем.

– Здорово, сеньор Де Сильва, – сказал он.

– О, привет, сеньор Вальдес.

Сеньор Де Сильва сидел в седле, брошенном на высокие деревянные козлы. Он был одет в тот же костюм, что надевал в университет на лекции, а ноги в изношенных замшевых ботинках были вдеты в стремена и качались в воздухе сантиметрах в двадцати от земли.

Он сказал:

– А вы как будто совсем не удивились, увидев меня здесь.

– Я заметил на парковке вашу машину.

– Откуда вы знаете, что это моя машина?

– Я разбираюсь в машинах, – сказал сеньор Вальдес. – Ваша машина – старая.

– Ну, не такая старая, как у вас.

– Нет, моя машина – гордость антиквариата. А ваша просто лохматая развалюха.

Сеньор Де Сильва не нашел, что ответить. Он покачал клюшкой, которую держал в правой руке, затем бросил на сеньора Вальдеса подозрительный взгляд:

– Наверное, хотите знать, что я тут делаю?

– Я и так вижу, что вы делаете, только делаете вы это не очень хорошо.

– Я тренируюсь. Хочу научиться.

– Понимаю. Постарайтесь проводить клюшкой немного дальше вдоль крупа лошади. Вот, посмотрите. – Сеньор Вальдес выбрал из груды сложенных у стены мячей один и мощным броском послал по гладкой соломе в сторону воображаемой лошади сеньора Де Сильвы. Тот размахнулся и с силой ударил клюшкой, но промазал.

– Ладно, сеньор Вальдес, можете не верить, но, пока вы не появились здесь, все у меня шло гораздо лучше.

– Так всегда бывает, даже у профессионалов, ну а когда несколько пони прижимаются друг другу на поле во время игры, из-под их ног мяч вообще достать невозможно, остается ковыряться клюшкой в траве.

– Не думаю, что смогу когда-нибудь принять участие в настоящей игре.

– Почему бы и нет? Я могу это устроить, хотите? Мы можем собрать команду – просто так, для развлечения, если вам интересно, а вам, похоже, интересно. А с чего вы решили заняться пало?

Сеньор Де Сильва передал клюшку сеньору Вальдесу и грузно сполз с седла.

– Не знаю. Видимо, кризис среднего возраста. На флоте в поло мы не играли.

– Ну да, сложно было протащить пони на лодки.

– На суда. Лодками мы называем только подводные лодки. – Они вышли из сарая на солнце.

Надевая темные очки, сеньор Де Сильва сказал:

– Когда я увидел вас, у меня даже сердце упало. Спасибо, что не посмеялись надо мной, дружище. Вы все делаете идеально и терпеть не можете непрофессионалов. Я думал, вы сейчас меня с дерьмом смешаете. Низкий поклон, что пожалели старика.

– Да ладно вам. Если бы я увидел вас здесь вчера или третьего дня, будьте уверены, размазал бы по соломе.

– Но?

– Но кое-что изменилось.

– Что изменилось?

– Кое-что. Люди.

Они уже почти дошли до парковки, когда сеньор Вальдес сказал:

– Знаете, этот шрам у меня над верхней губой…

Сеньор Де Сильва пожал плечами:

– А что?

– Его что, так здорово видно?

– Вам какая разница? Я его давно не замечаю. Просто он всегда у вас был, с тех пор как мы познакомились, так что сейчас для меня он – лишь часть интерьера, так сказать. Я бы на вашем месте не беспокоился.

Сеньор Де Сильва помедлил, а потом спросил, озадаченно нахмурившись:

Чиано, с вами все в порядке?

– Ну да, конечно! А в чем дело?

– Да просто вы сегодня забыли поиздеваться надо мной. Беспокоитесь о каком-то шраме. Говорите, что все в вашей жизни изменилось. Это не из-за девушки ли?

– Какой девушки?

– Ох, не надо! Той цыпочки из кафе! Студентки старого Кохрейна. Ананасовой штучки. – Он выпятил грудь и приставил к ней сложенные лодочкой ладони. – Вспомнили?

– Ах, той, – с невинным видом солгал сеньор Вальдес. – О нет! Конечно, нет, при чем тут она?

– Ну а как двигается книга?

Сеньор Вальдес не успел озвучить заготовленную для такого случая легенду, как правда соскочила с его губ, не спросив разрешения:

– Да никак. Я в полном дерьме. Не могу придумать ни одной чертовой истории, представляете? Нет историй, и все тут.

– То есть как это – нет историй?

– Вот не могу сказать, что должно произойти, и все тут. Не лезет в голову никакая, на х… история.

– Да ладно. Историй в мире пруд пруди. Почитайте газеты. Вот, к примеру, один священник не явился в воскресенье в церковь, а потом епископ прислал записку, что, дескать, беднягу отправили в дурдом после какой-то жалобы одного из прихожан. Чем не история? А вот еще одна! Старый майор вытащил троих мужиков из горящего грузовика, собственно, спас их от смерти. А у одного из этих мужиков есть сын, и этот малолетний гад как-то по пьяни на машине насмерть сбил сына майора. Вот как бывает.

– У вас получается лучше, чем у меня.

– Да ладно, что с вами сегодня? Вы же знаменитый писатель! Знаете, пока я сидел на «лошади», мимо пролетела желтая бабочка. Вот я и подумал, откуда она взялась? И куда летит? Есть ли у этой бабочки цель в жизни, и что она подумала про меня, и ждет ли ее дома муж?

– Я не поэт, да и вы тоже.

– Я просто хочу помочь.

– Да, я знаю, знаю! Спасибо. – Наваждение прошло, и сеньор Вальдес принялся плести паутину привычной лжи. – Знаете, бывает, доходишь до места, и как ступор берет – ну ничего не можешь сказать, и все тут. Один мой персонаж, понимаете? Я веду его уже давно, а тут вдруг перестал понимать, куда он идет, что должен делать…

– А ну это не страшно. – Сеньор Де Сильва поковырял в замке ключом, отпер дверцу и сел в машину. – Не переживайте, оно само придет. Озарение, я имею в виду. Вы ведь уже достаточно продвинулись, верно?

– Верно.

Сеньор Де Сильва с силой захлопнул разболтанную дверцу и опустил стекло.

– Вы только не переживайте, все получится. Кстати, как ваша матушка?

– Сейчас пойду с ней встречаться.

– Передайте ей мои самые искренние приветы. – Сеньор Де Сильва включил передачу заднего хода и, развернувшись, вырулил на дорожку.

* * *

Так же как Катерина думала о сеньоре Вальдесе, стоя на кухне, команданте Камилло, сидя в машине, думал о сеньоре Софии Антонии де ла Сантисима Тринидад и Торре Бланко Вальдес. Она же в этот момент сидела в Загородном клубе за любимым столиком у окна и старалась не хмуриться, уставившись на лежащую перед ней белоснежную салфетку. Сеньора София Антония де ла Сантисима Тринидад и Торре Бланко Вальдес отказывалась понимать, почему единственный сын заставил ее вызвать такси, чтобы приехать в такую даль, хотя сам вполне мог забрать ее из дома. И еще ее до смерти страшил предстоящий разговор.

Она была раздражена, обижена и – поскольку сеньора Вальдес искренне верила, что судит других людей не строже, чем самое себя, – в тот день она считала свой гнев совершенно оправданным.

И так же как команданте Камилло думал о сеньоре Софии Антонии де ла Сантисима Тринидад и Торре Бланко Вальдес, сидя в пыльной синей машине, она думала о нем, бездумно глядя в окно на лужайку для игры в поло. Почти сорок лет у нее получалось игнорировать его, в зародыше убивать любую, даже мимолетную мысль о команданте, но, после того как Чиано бездумно передал от него привет, тот не выходил у нее из головы.

Картинки, которые сеньора Вальдес когда-то тщательно и аккуратно вырезала из памяти, вернулись, распустившись в ее голове ядовитыми черными цветами. Юный, тонкий Камилло, подстерегающий ее в тени отцовского дома, моющий из шланга огромную черную машину Адмирала, сметающий листья с широкой подъездной дорожки, изгибавшейся полукольцом перед тремя ступенями парадной лестницы. Камилло, засасывающий ее губы в сладком поцелуе, его руки на ее спине чуть пониже талии, именно там, где должны лежать мужские руки… Когда он перестал быть мальчиком, которого она так любила? Когда превратился в чудовище, что смотрело на нее теперь с экрана телевизора, огромное, страшное, окруженное такими же быкообразными молодыми мужчинами с пустыми глазами? Она вспомнила, как он стоял напротив ее дома и ждал, молча, равнодушно, просто наблюдал. А теперь вот всплыло это старое дело со шрамом.

Сеньора Вальдес сложила салфетку и радостно улыбнулась, увидев в дверях сына. Она подставила ему щеку для поцелуя.

– Привет, мама.

– Здравствуй, милый.

– Ты уже сделала заказ?

– Нет, ждала тебя.

Он отодвинул стул и сел, но после минутного молчания, в течение которого оба разглядывали разложенные на столе ножи и вилки, не выдержал:

– Кажется, я утром задал тебе вопрос.

Сеньора Вальдес подобралась и выпрямила спину.

– Чиано, я не привыкла разговаривать в подобном тоне, – отчеканила она.

– Извини.

– Иногда мне кажется, что у тебя совершенно нет манер. Конечно, в этом я могу винить только себя.

– Пожалуйста, мама!

Сеньора Вальдес нетерпеливо вздохнула.

– Что ты хочешь знать?

– Мама, у меня на губе шрам. У меня ведь есть шрам, верно? Он появился давно. Однако мы никогда, никогда не говорили об этом.

Подошел официант, и они заказали кофе и пирожные. Оба молчали, теребя салфетки, играя с ножами, пока он не отошел от стола.

Удостоверившись, что официант исчез на кухне, сеньора Вальдес очень тихо сказала:

– Зачем? Зачем тебе вдруг понадобилось говорить об этом? Почему именно сейчас?

– Не знаю. Я никогда раньше его не замечал.

– Не замечал? – Ее голос прозвучал неожиданно резко, так что люди, сидевшие в другом углу кафе, прервали разговор и бросили на них осуждающий взгляд.

Сеньора Вальдес опустила глаза и уставилась в салфетку.

– Ты не поверишь, – произнесла она бесцветным голосом, – как часто мои так называемые подруги портят наши встречи бессмысленными жалобами. Особенно в последнее время. Представь: я надеваю шляпку, наряжаюсь, собираюсь отдохнуть душой в компании приятных людей, искренне жду милой, легкой беседы, может быть, сдобренной капелькой пикантных сплетен, а вместо этого получаю нескончаемый поток жалоб! «О, мои ноги!», «О, мой бурсит!», «О, мои вены! Дорогая, что мне делать с венами?» А я почем знаю? Вот я в жизни не стала бы обсуждать свои болячки за праздничным столом. Это так же неприлично, как… – сеньора Вальдес замялась, подыскивая слово, – как стричь ногти, положив ноги на стол! Конечно, из вежливости я не перебиваю, я слушаю, выражаю сочувствие, ты знаешь, я всегда стараюсь ставить интересы других выше собственных, но поверь, дорогой, это' безумно скучно! Что может быть утомительнее, чем чужие болезни? И представь себе, из этой толпы скулящих, ноющих дам ни одна не стала бы слушать меня, вздумай я заняться тем же и пожаловаться на одно-единственное горе, которое меня давно гложет, – на отсутствие внуков! А как мне не горевать, если я боюсь умереть, зная, что память о нашем роде, которую я свято хранила все это время, исчезнет с лица земли вместе со мной? Сама мысль об этом внушает мне ужас, а теперь еще и ты, Чиано, вместо того чтобы заняться делом, мучишь меня дурацкими вопросами: «Мама, есть ли у меня шрам на губе?»

– Но я хочу знать.

– Да, у тебя есть шрам. – Сеньора Вальдес свернула салфетку и, сдвинув брови, взглянула на сына. – И что? Он мешает тебе? Ты не можешь есть? Тебя женщины из-за него не любят? Или он каким-то образом повредил карьере? Тебя что, дразнили в школе? Кто-нибудь смеялся над тобой?

– В том-то и дело, что нет, мама. Никто, никогда не упоминал о нем при мне. Ты не упоминала. А дети? Дети ведь так жестоки! Они могут привязаться к мельчайшей зацепке и превратить жизнь своей жертвы в сущий ад. Но никто никогда не сказал об этом шраме ни слова. Ни мои двоюродные братья и сестры, ни тети, ни дяди. Тебе это не кажется странным?