Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Но ничего не вышло!

Душ сеньор Вальдес принял один, так что там ничего не случилось. Чистый, он залез под шелковистую, хрустящую простыню из египетского хлопка, и снова ничего не случилось. Катерина ходила по спальне, улыбаясь, оставляя за собой островки разбросанной одежды, а он не реагировал. Он лежал, прислушиваясь к шуму воды, а потом она появилась в комнате, завернутая в пушистое белое полотенце, блестя и сверкая росинками на коже, и опять – ничего! Она встала у кровати, отпустила руки и дала полотенцу упасть – ничего! Она откинула простыню – ноль! Она встала одним коленом на кровать, наклонилась вперед, осыпав его волосами, легла рядом, обвила руками его шею, положила ногу ему на живот, поцеловала в плечо, провела кончиками пальцев по груди. Ничего.

Она продолжала целовать его. Она прижалась к нему и легонько подышала в ухо. Она хрипловато усмехнулась.

Он сказал:

– Что-то я устал.

– День закончился лучше, чем я могла предположить, – Катерина поцеловала его медленно, страстно, в шею под ухом.

Он не пошевелился.

– Ты, наверное, тоже устала.

Катерина приподняла голову и посмотрела на него.

– Да, – сказала она, – день был такой длинный! Я действительно устала. Очень.

– Тогда, может, отложим до завтра?

– Хорошо. – Она отвернулась, свернулась клубком на другой стороне кровати.

Сеньор Вальдес вздохнул. Он обнял Катерину сзади, провел рукой по шелковистой коже, но она сделала еле заметное нетерпеливое движение, сбрасывая его руку. Почти незаметное движение, но в нем он прочитал презрение.

– Я очень устала, – сказала она тихо.

Но он знал, что она просто утешает его, пытается оправдать его бессилие, и, конечно, он винил во всем свою мать. Старую каргу с обвислыми коленями, с искореженными, скрюченными пальцами, с ее холодной постелью, в которой уже сорок лет не было мужчины. Он во всем винил свою мать с ее гусиной кожей и опухшими щиколотками, мать, которая только после упоминания о внуках смогла пересилить снобизм и выйти к Катерине. Это она заколдовала его, наложила заклятье!

Катерина поворочалась и заснула. Он понял это по тому, как выровнялось ее дыхание, как она тихонько, смешно засвистела носом.

Сеньор Вальдес не мог спать. Ночная темень давила на глаза. Ему было ужасно стыдно. Однако вскоре стыд уступил место гневу.

Сеньор Вальдес поднялся с кровати так тихо, что Катерина не шелохнулась. Голый, он сел за письменный стол, зажег лампу под зеленым абажуром и вытащил из ящика стала записную книжку. Сеньор Вальдес не знал, что в этот самый момент в далекой столице самолет, нагруженный почтой, разбегается по взлетной полосе и отрывается от земли.

Он умирал от желания писать. Он взглянул на страницу. «Тощая рыжая кошка перешла дорогу и незаметно прокралась в бордель». Вот и все, что там было. Сеньор Вальдес посидел, опустив руку с пером на конец фразы, пока чернила не собрались на кончике пера и не промочили три страницы насквозь.

На высоте в два километра, за сотни километров от него блестели, приближаясь, красные сигнальные огоньки.

Сеньор Вальдес опять вырвал первые страницы из книжки и опять вывел: «Тощая рыжая кошка перешла дорогу и незаметно прокралась в бордель», как вдруг из-под его пера выскочило продолжение: «в надежде, что прекрасная Анжела почешет ей животик».

Сеньор Вальдес уставился на страницу, не веря своим глазам. После стольких недель пустоты – на тебе! Слова возвращаются! В его постели лежала голая девушка, которую он сегодня не смог удовлетворить, а он счастливо улыбался.

Пилот самолета оглядел темное, пустое небо, бросил взгляд вниз, увидел блестящую в лунном свете полоску реки Мерино, и направил самолет в сторону невидимой посадочной полосы. На приборной панели мигали красные лампочки. Стрелки приборов дрожали, металлические голоса диспетчеров, которых он никогда не видел, бормотали в уши, отдавая указания. Далеко позади самолета собаки, спящие в горных селениях, услышали низкое гудение самолета и заворчали, заскулили во сне. Грудные дети, для которых это гудение давно стало привычным, вообще не заметили его. Но в джунглях круглоглазые, краснозадые макаки в испуге вскинули взгляд к небесам и теснее прижались друг к дружке на ветке. Самолет пролетел над джунглями, над полями, которые незаметно заросли домами и перешли в каменные джунгли, и, совершив последний круг над фавелой Санта-Марта, приземлился в городском аэропорту за час до рассвета.

Самолет подкатил к ряду низких белых зданий, сверкающих огнями, и несколько крытых грузовиков с надписью «Почтовая служба» устремились ему навстречу. К тому времени, как они подъехали к самолету, пилот нажал рычаг, опускающий люк, и люди в белых комбинезонах принялись деловито выгружать из недр самолета мешки с письмами и посылками. А когда запели первые птицы и отец Гонзалес, бледный, дрожащий от страха, встал у алтаря, когда мадам Оттавио, зевнув, закрыла входные двери своего дома и принялась собирать разбросанные по траве пустые бутылки, мешки с почтой уже прибыли на Центральный почтамт. В одном из них лежал толстый белый конверт, адресованный сеньору Вальдесу, с обратным адресом, написанным угловатым готическим шрифтом: Литературный журнал «Салон».

Катерина еще не проснулась.

* * *

Катерина открыла глаза только три часа спустя, когда сеньор Вальдес пошел на кухню, чтобы заварить кофе. Однако когда он снова вошел в комнату и снял с крючка свой роскошный черно-синий халат, она не подала вида, что проснулась, и продолжала лежать тихо-тихо, закрыв глаза, в той же позе, что и ночью: раскинувшись на постели в облаке волос, с ужасом чувствуя, как на щеке застывает тонкая слюнка деревенской дурочки. Катерина не знала, что яснее покажет Чиано, как крепко она спит – если она даст слюнке стечь на подушку или щелкнет челюстями и оближет губы, как сонный лабрадор? Она предпочла не шевелиться.

Сеньор Вальдес не заметил слюнки. Он вообще не смотрел на Катерину. Он только хотел одеться. Дело было не в новообретенной застенчивости, которой наградила его мамочка, и даже не в постыдной неудаче, постигшей его накануне вечером. Сеньор Вальдес просто решил приготовить яичницу, сварить кофе и подогреть булочки, запас которых держал в морозильнике, чтобы подать Катерине завтрак в постель, а поскольку сеньор Вальдес был эстетом и очень боялся выглядеть смешным, он не мог принести поднос голым.

Сдернув халат, сеньор Вальдес вернулся на кухню и бодро принялся за дело. Кофемашина жизнерадостно свистела и лопотала, и после нескольких минут раздумий Катерина решила, что пора вставать.

Хотя сеньор Вальдес и выделил Катерина зубную щетку, халата он ей не предоставил. Она вошла на кухню босиком, убирая волосы со лба, одетая в почти чистую футболку и вчерашние трусы. Она выглядела, как сонная Венера, улыбнулась ему и поцеловала в подбородок, и все-таки между ними теперь стояла холодная тень, которой не было раньше, как выдернутый зуб, который все еще ощущается в промежутке между оставшимися зубами.

– Ой, кофе, – сказала Катерина. – Как здорово! Спасибо.

– Я хотел принести тебе кофе в постель. Хорошо спала?

– Не очень. Скучала по тебе.

Он посмотрел на нее поверх кофейной чашки, скептически приподняв бровь.

– Правда. Не веришь? Я как старушка – должна все время чувствовать тепло твоего тела.

– А я-то надеялся, что романтические отношения продлятся у нас хотя бы до свадьбы.

– Ты не понимаешь, – сказала она и была права.

Сеньор Вальдес не представлял, как Катерина любила его. Он уверил себя, что тоже влюблен, даже знал, что любит ее, поскольку она заставила ожить ампутированный орган, посредством которого он когда-то был связан с миром, но любил он ее любовью рациональной. У него были все основания любить Катерину, молода, хороша собой, идеальная партнерша для секса, идеальная мать его будущих детей – сыновей и дочерей. Спутница жизни, которая избавит его от участи многих одиноких стариков – смерти в одиночестве в своей квартире с риском быть обнаруженным лишь много дней спустя, когда соседи начнут жаловаться на отвратительный запах.

Подобно всем нам, сеньор Вальдес не мог представить мира без себя. Он не верил, что лампа на его столе будет и дальше гореть, деревья – расти, реки – течь, города – строиться, а потом превращаться в пыль, звезды – бесконечно кружить по небесным орбитам. Однако, несмотря на всю силу его любви, частичкой сознания он понимал, что мир без Катерины возможен. Сам он способен выжить и без нее. Жизнь не остановится. Он знал это.

Катерина чувствовала любовь иного рода. Она была афисьенадо, помешана на его книгах и к тому же полусирота, скитающаяся по миру в поисках пристанища. Судьба покалечила и ее, но результат оказался совсем иным. Если сеньор Вальдес замкнулся в холодном, рассудочном мире, то Катерина годами искала потерянную половинку, которая умерла в поле, сжимая пригоршню горной серой земли, а когда нашла ее, посчитала это Божественным знаком. У сеньора Вальдеса не было друзей, но даже те немногие знакомые, с которыми он общался – университетские коллеги, Мария и даже его собственная мать, если бы Господь наделил их честностью, признали бы, что Катерина стоит десяти Лучано, но она им не поверила бы. Она искренне готовилась посвятить всю жизнь служению своему кумиру с единственной целью – сделать его счастливым, поскольку ей казалось, что такая жизнь принесет счастье и ей. Для нее высшей честью было бы родить ему дюжину детей и спать в его постели, поскольку она уже не могла спать без него. Катерина любила сеньора Вальдеса слепой, безумной страстью.

А он мог за кухонным столом обронить что-то пошлое и циничное вроде «Какая жалость, что романтика ушла». Странно, не правда ли? Еще более странно, что она безропотно снесла это.

– Ты очень рано встал, – сказала Катерина. – Что ты делал?

– Писал. – Он казался очень довольным собой.

– Писал? Бог мой, это чудесно! – Она была так искренне взволнована, что ее голос звучал почти издевательски. – Я очень давно ничего не писала. Много дней ничего не писала. А о чем ты писал? Расскажи! Пожалуйста!

– Не могу. Я еще не закончил. Не люблю рассказывать, пока не дойду до конца. В этом отношении я очень суеверен.

– Ну пожалуйста!

– Ладно, но не сейчас. Может, попозже, – будто он пытался успокоить капризного ребенка.

– А сколько ты написал?

– Много. Очень много.

– Правда?

– У меня было такое чувство, будто прорвалась плотина. Слова так и лились на бумагу.

– Здорово… Обожаю это чувство, когда оно приходит ко мне… – Катерина замолчала, словно ей стало стыдно упоминать себя в сравнении с ним. – Да, обожаю… – прошептала она.

– Мне кажется, что я прошел какой-то важный рубеж. Понимаешь?

– Понимаю – когда рассказ начинает жить собственной жизнью.

– Точно, – сказал он, – будто пишешь под диктовку. – «Какой ты лихой рассказчик, Чиано! Устроил целый спектакль из-за десятка слов!» Конечно, в процентном отношении по сравнению с тем, сколько он написал за последние месяцы, ночь выдалась плодотворной, но в абсолютных величинах ничего не изменилось. После прекрасной Анжелы, внезапно появившейся из небытия, снова провал. Провал в постели и провал за столом. Точно кто-то распахнул дверь тюрьмы, поманил его солнечным светом и захлопнул ее перед его носом. Так тишина после громкого крика кажется еще пронзительнее, так темнота после удара молнии – еще темнее, чем раньше, – таким было и его отчаяние.

Чуть не плача от отчаяния, сеньор Вальдес просидел за столом всю ночь, пытаясь преодолеть творческое бессилие и нащупать путь сквозь темную завесу, но вскоре рассвело, и настало время готовить завтрак. Надвигался еще один день, и он знал, что пустые страницы будут опять издевательски глазеть на него.

– Ты сегодня идешь в университет? – спросил он.

– Да. Доктор Кохрейн будет рассказывать о трансцендентных числах.

– О! Такое пропускать нельзя.

– Да, лекции доктора Кохрейна похожи на американские горки в математике. А ты идешь в университет?

– Немного позже. Сначала нужно побриться.

– А мне нужно переодеться. Я могу оставить здесь часть своих вещей? – Вопрос повис в воздухе.

Вместо ответа сеньор Вальдес сказал:

– Подбросить тебя до дома?

– Нет, спасибо. Я с удовольствием прогуляюсь.

Катерина отнесла чашку к раковине и сполоснула ее. Она повернулась к нему спиной, трусы некрасиво топорщились на попе, а на плече вызревал прыщ с беловато-зеленой головкой, но ореол божественной красоты никуда не делся – сверкал и искрился вокруг нее разноцветной радугой, что висит над водопадом.

– Надо спешить, – сказала она.

– Я спущусь вместе с тобой.

Он поставил чашку на стол, пошел за ней в спальню и выбрал легкий пуловер и хлопковые брюки, чтобы прилично выглядеть на улице.

Они долго ждали лифт, молча стоя бок о бок, не зная, что сказать. Он почувствовал, как палец Катерины скребет по его ладони, и инстинктивно ухватился за него, как младенец, но лишь на секунду и сразу же отпустил. Будто, несмотря на твердое намерение жениться, сеньор Вальдес не хотел, чтобы его видели в обществе Катерины.

– Надо было идти по лестнице, – вздохнув, проговорила она.

– Если мы сейчас уйдем, лифт сразу же приедет. – Сеньор Вальдес сказал это так, как все говорят подобные вещи: словно боятся, что если потратят время, проведенное за ожиданием лифта, на что-то другое – танцы, например, поцелуи, дегустацию нового коньяка или чтение книги, – то бессмысленно промотают его.

Катерина взглянула на него снизу вверх. Он тоже посмотрел на нее, перехватил ее взгляд и отвел глаза, уставившись на дверь лифта.

Лифт наконец-то приехал. Они вошли внутрь и закрыли за собой дверь.

В вестибюле почтальон распределял почту. Держа в руках пачку писем, он сверял написанные на них адреса с именами на табличках и просовывал каждое в продолговатую щель металлического ящика. Большой белый конверт с обратным адресом «Салон», с напечатанным большими черными буквами предупреждением: «НЕ СГИБАТЬ» – он немедленно сложил пополам и впихнул в узкую щель, над которой стояла пометка «Л.Э. Вальдес». К тому времени, как лифт дополз до вестибюля, дверь за почтальоном закрылась.

Сеньор Вальдес сказал:

– Я тут подумал…

– Да?

– Я ведь не купил тебе кольцо. Раз мы помолвлены, у тебя должно быть кольцо!

– О!

Для Катерины мысль об этом была почти так же прекрасна, как само кольцо.

– Может, сегодня после занятий мы выберем что-нибудь?

Она могла только воскликнуть:

– О, Чиано! – И поскольку в вестибюле никого не было, он обнял и поцеловал ее.

* * *

Получить письмо – не рекламные проспекты, не счета за квартиру, не банковские отчеты, а реальное, полновесное письмо – одно из самых приятных событий в нашей жизни. Когда сеньор Вальдес был маленьким мальчиком, жившая в другом городе тетя как-то прислала ему письмо и посылку. В посылке лежала красная бархатная коробка, на которой было наклеено изображение кошки, а внутри – кусок мыла в форме кошки. Когда маленький Чиано смачивал мыло водой, оно разбухало и на нем вырастал мех, как у настоящей кошки. Правда, удивительная сказка длилась лишь несколько дней, потом мыло потеряло форму и превратилось в нечто странное, сморщенное, неприятное, как не подающийся идентификации фрукт, давно забытый на дне вазы.

А когда сеньор Вальдес вырос, он начал получать письма от издателей – сначала с отказами, но даже в отказах была горьковатая прелесть, словно в хорошем коктейле, и он научился смаковать ее. Отказы – неизбежная часть взросления, процесса творческого роста, как уроки танго или первые постельные опыты. Как первые написанные рассказы. Сеньор Вальдес не питал злобы к бывшим обидчикам.

Но вскоре он начал получать другие письма – доброжелательные, потом восторженные. Сначала издатели снисходительно соглашались печатать его романы, но вскоре начали умолять, чтобы он работал именно с ними. Приходили письма от критиков, доброжелателей, обожателей, фанатов. Он все их читал с удовольствием, но больше других ему нравилось получать письма от издателей, которые когда-то отказали ему. Сеньору Вальдесу нравилось, лежа вечером в кровати, поднести к свету лампы два практически одинаковых листка бумаги, с одинаковыми шапками и подписями, только одно презрительно кривилось: «Нет», а другое умоляло: «Пожалуйста!» Он до сих пор помнил трепет, с которым сравнивал послания издателей. Однако и это чувство постепенно прошло, уже много лет сердце сеньора Вальдеса не трепетало при мысли о том, что ему откажут в публикации. Теперь, что бы он ни писал, печатали немедленно. По крайней мере так продолжалось до тех пор, пока он писал.

И все же, когда сеньор Вальдес подошел к своему ящику и обнаружил торчащий из него толстый белый конверт с обратным адресом «Литературный журнал «Салон», напечатанным такой густой краской, что буквы бугрились на поверхности, он почувствовал глубокое волнение и отчасти – отцовскую гордость.

Он знал, что найдет в этом конверте – чек на небольшую сумму, бурное восторженное письмо от сеньора Корреа и рассказ Катерины, напечатанный где-нибудь в самом конце журнала после скучного интервью с начинающим писателем и до раздела рецензий на дешевое книжное барахло. И все равно он был счастлив, что смог помочь ей, что его до сих пор помнят, что его слово пока что-то значит. Он широко улыбнулся и потер руки, представляя, как обрадуется Катерина. Он вспомнил день, когда впервые увидел собственный рассказ, напечатанный в подобном журнале, – как счастлив он был тогда! А теперь он открыл для Катерины дверь в издательский мир – в следующий раз пристроить ее вещицы будет гораздо легче. В следующий раз она сможет сказать: «Да, у меня были публикации в «Салоне», и ее сразу зауважают. Как приятно помогать людям, как хорошо, что он дал ей старт! Понятное дело, на какое-то время ей все равно придется посвятить себя семье: ведь у них появятся дети, неизвестно, когда и сколько, но уж лет десять-пятнадцать она точно будет занята. Сеньор Вальдес улыбнулся, довольный тем, что именно он содействовал ее успеху, что теперь так или иначе она будет чувствовать себя обязанной ему. Она будет ему благодарна. Очень благодарна!

Он испытал такое волнение при виде письма, что чуть не разорвал конверт прямо в вестибюле, однако сумел себя сдержать. Аккуратно вынув из ящика все, включая экземпляр «Национальной газеты» и прочий мусор, которому предстояло отравиться прямиком в корзину для бумаг, он поехал наверх, с нетерпением думая о том, что первым делом расставит гладильную доску и хорошенько отгладит помятые журналы, чтобы придать им первоначальный вид.

Он так и сделал, а потом прошел на кухню и над кухонным столом разрезал конверт первым, что попалось под руку – ножом для сыра. Потом с трудом вытащил из конверта два пухлых экземпляра «Салона».

Сеньор Вальдес не был тем, что мы привыкли называть симпатико — милым, симпатичным человеком; никто из его знакомых не встал бы за него к стенке. Имелись у него и враги, таких в городе было несколько. Но даже они в то утро посочувствовали бы ему.

Задняя обложка была обыкновенной – реклама «Американ экспресс» во всю полосу, но кода сеньор Вальдес перевернул журнал, то обомлел. Какое-то время он стоял, не веря глазам, не понимая, на что именно смотрит. Да, он видел слово – странно было бы его не увидеть, но буквы сливались, отказываясь проникать в мозг. Под обычной витиеватой журнальной шапкой, в точности соответствуя первоначальному замыслу сеньора Хуана Игнасио Корреа, во всю ширину страницы красовалось слово «ВАЛЬДЕС!», украшенное вызывающим восклицательным знаком, который сеньорита Канталуппи придумала в последнюю минуту.

Нет, это какая-то бессмыслица! Что произошло? Как? Почему? И вдруг до него дошло. Он перелистал несколько страниц глянцевой рекламы в поисках оглавления, пытаясь унять нарастающую панику. Не может быть! Нет, может – целая страница редакторского вступления была посвящена триумфальному возвращению сеньора Л.Э. Вальдеса с его новым, потрясающим рассказом. Потом шло около двадцати страниц критического разбора произведения, хвалебные отзывы, мнения экспертов, о которых он в жизни не слышал, но которые делом всей жизни избрали поиск скрытых смыслов в его работах, «мифических троп, мимов и символов». Маленький рассказ Катерины был разложен на составляющие, проанализирован и отнесен к выдающимся примерам мастерства сеньора Л. Э. Вальдеса, венчающим его литературную карьеру.

Сеньор Вальдес швырнул журнал на стол и, издав гневный рев, в ярости разорвал белый конверт пополам, ища хоть какого-то объяснения безумию. Он его нашел: письмо от редактора, на которое сеньорита Марта Алисия Канталуппи потратила целый час, а сеньор Корреа написал собственной рукой.

Оно гласило:

«Мой дорогой сеньор Вальдес, не могу выразить всю глубину своей признательности за то, что Вы выбрали «Салон» для публикации Вашего последнего шедевра».

– Да не выбирал я тебя, идиот! Придурок!

«Весь литературный мир, затаив дыхание, ждал появления новых гениальных произведений, но недели становились месяцами, а месяцы перерастали в годы…»

– Что за бред!

«…но мы не получали ни словечка от нашего выдающегося автора, надежды и гордости нашей страны. С публикацией «Коробейника Мигеля Анхеля» Вы воистину открыли новую главу…»

– Господи Иисусе, помоги мне!

«.. в истории современной литературы и…»

Дальше следовала еще одна страница излияний в том же духе.

Письмо заканчивалось словами:

«Вы просите о вознаграждении по нашим обычным расценкам. Стоит ли говорить, что это абсолютно невозможно! Для такого уровня мастерства расценок быть вообще не должно, поскольку оно само по себе бесценно. Однако я искренне надеюсь, что Вы примете вложенный чек не как вознаграждение, но лишь как знак искреннего восторга и почитания высокого Искусства, которое Вы еще раз продемонстрировали нам».

Огромная, украшенная завитушками роспись сеньора Корреа занимала всю нижнюю часть страницы. Кроме письма из конверта выпал желтоватый листок банковского чека, адресованного сеньору Л. Э. Вальдесу, на котором стояла сумма: 250 000 корон.

Сеньор Вальдес поднял его двумя пальцами и отнес к окну.

– Что же, – пробормотал он. – Может, это хоть немного смягчит удар.

* * *

Университетская площадь оправилась после взрыва бомбы. Разметенные предметы вернулись на свои места, все стало как раньше – маньяк Миралес ничем более не напоминал о себе, за исключением разве что странной новизны некоторых деталей. Искореженные участки ограды были заменены новыми, несколько отличающимися по узору. Четыре ночи подряд на площади работали краны, поднимая в воздух иссеченные осколками бетонные плиты и вставляя на их место целые. Муниципальная служба озеленения закупила сотни саженцев цветов и растений, которые привезли в фанерных ящиках и посадили на место погибших, и теперь клумбы цвели ярче прежнего. Даже слишком ярко. Новые плиты, отмечавшие место, где во время взрыва находился Миралес, новые ступени университетской лестницы, другие участки площади, где камень и бетон отмывали особенно тщательно, своей чистотой выделялись на фоне остальных, как тонкая розовая кожица на зарастающей ране. Люди вежливо отводили от них взгляд, как от обезображенного ожогами лица, делая вид, что и замечать-то нечего, однако невольно обходили новые плиты, будто то, что давно было смыто и отчищено, могло пристать к их подошвам, заразить их.

Катерина вела себя так же, как и другие студенты. Когда сеньор Вальдес вышел на площадь, она как раз спускалась с лестницы, держась левой стороны, стараясь не смотреть на белесые ступени с правой.

В тот день, впервые за все время их знакомства, Катерина оделась как девушка. Вместо рваных джинсов и рабочей куртки она надела юбку – джинсовую, но все же юбку – белую блузку и простые черные лодочки, а волосы убрала в строгий конский хвост. Это был подарок ему, Катерина хотела показать, что готова отложить игрушки и начать взрослеть. Она не хотела выглядеть нелепо в ювелирном магазине, где они выберут ей кольцо: так же, отправляясь в родной деревне в церковь, она закрыла бы голову легким шарфом, чтобы не шокировать окружающих.

Катерина оглядела площадь и, заметив сеньора Вальдеса среди цветочных клумб, подпрыгнула от нетерпения, готовая со всех ног рвануть в его сторону, но сдержалась, улыбнулась значительной, секретной улыбкой, быстро попрощалась с девушкой, которая шла рядом, и начала пробираться к нему сквозь толпу.

– Привет, – застенчиво сказала она, беря его за руку, – как мило, что ты пришел! – Она подняла к нему лицо в ожидании поцелуя, но его не последовало.

Конечно, сеньор Вальдес целовал ее очень часто, но делал это в пылу страсти или для того, чтобы освежить в памяти ее вкус и запах. Он еще не воспринимал поцелуй как непринужденный знак нежной, естественной привязанности.

– Привет. – Он церемонно подал ей руку.

Если Катерина и была разочарована, то никак этого не показала, и они под руку направились в сторону Кристобаль-аллеи.

– Удивлена? – спросил он.

– Ах, Чиано, в последние дни произошло столько удивительного!

– Как ты хорошо выглядишь!

– Удивлен?

– Нет.

– Неправда! Ты удивился.

– Мне всегда нравилось, как ты выглядишь.

– Ну да, особенно без одежды.

– Нет, и в одежде тоже. Особенно в одежде.

Несколько недель назад на площади около кафе «Феникс» она сунула ему в руку клочок бумаги, на котором второпях нацарапала «Я пишу». История его жизни. Ее смертный приговор. Он и сейчас хранился в его бумажнике, еще не забытый, но уже не перечитываемый, как его книги на полке в маминой квартире, ценность которых заключалась в том, что они олицетворяли, но не в них самих. А ведь сеньор Вальдес до сих пор помнил, как этот клочок бумаги прожигал ему грудь до сердца. Но теперь другой листок бумаги дымился в кармане пиджака, угрожая прожечь его парадный костюм: чек сеньора Корреа шипел, как горящий фитиль, который вот-вот доберется до динамита.

– Не хочешь узнать, как я провела день? – спросила Катерина.

– Прости, я еще не привык к семейным беседам. – Он подавил вздох и постарался выглядеть заинтересованным. – Расскажи, – попросил он, – как же ты провела день?

– Чудесно, спасибо. Даже замечательно. Сначала я изо всех сил притворялась, что слушаю лекцию доктора Кохрейна, но на самом деле думала о тебе… Мечтала о тебе, и это было очень приятно. А потом я еще немного помечтала о разных глупостях – типа кольца с бриллиантом. А потом пила кофе с Эрикой.

– Кто такая Эрика?

Катерина удивленно вскинула на него глаза.

– Мы не так уж много знаем друг о друге, правда?

– Знаем достаточно.

– Нет. Мне кажется, что я знаю тебя давно, потому что я читала все твои книги. Все без исключения и помногу раз. Доктор Кохрейн называет меня афисьенадо.

– Знаю.

– Но я не просто почитательница твоего таланта, я безумная фанатка. Ты говорил со мной с самого детства – в своих книгах – а я, помоги мне Господь, говорила с тобой. Ты не представляешь, что это для меня значило. – Она в волнении положила руку ему на грудь, на узкий лацкан серебристо-серого летнего пиджака, на его бьющееся сердце. – И вдруг в моей жизни случилось чудо: великий человек, умеющий складывать слова так, что от них у меня сжималось сердце, знающий о жизни все, создающий потрясающие истории о простых людях вроде меня, он… – Голос Катерины внезапно упал до шепота, и сеньор Вальдес не расслышал конца фразы.

– Что – он? – с улыбкой спросил он. – Что же он сделал?

– Да нет, ничего. Это я просто так сказала.

– Вот еще! Говори, раз начала.

Катерина пристально рассматривала асфальт. Набравшись храбрости, она посмотрела ему в глаза и сказала:

– И я поняла, какое это счастье – чувствовать, как он движется внутри меня.

Сеньор Вальдес даже отпрянул.

– О, Чиано, ты не понимаешь, что это значит для меня! Ты ведь не фанат! Я люблю тебя безумно, но мы так мало знаем друг о друге.

– Это неважно, – сказал он. – У нас вся жизнь впереди, чтобы узнать больше, а пока и этого достаточно.

– Неужели мы осмелимся?..

– Конечно, я осмелюсь. Если тебе хватит храбрости, то мне и подавно.

– О, мне хватит храбрости! – сказала Катерина, и это была сущая правда. Сеньор Вальдес был жалким вруном и трусом, но она была храброй девушкой. – С тобой мне ничего не страшно, а рано или поздно ты запомнишь, что Эрика – моя подружка, которая живет в соседней квартире.

– Теперь я вспомнил, – сказал он, хотя это было ложью.

– Я так и думала. Конечно.

– И ты пила кофе с…

– С Эрикой! С Эрикой! С Эрикой!

– Я и говорю – с Эрикой.

– Так вот. Я слушала лекцию доктора Кохрейна о трансцендентных числах, сочиняла непристойные, но ужасно возбуждающие истории про нас с тобой, а потом пила кофе с Эрикой. Вот так и прошел мой день.

– А о чем вы говорили?

– Да так, о том, о сем. Ни о чем конкретно.

– Ты случайно не упомянула, что мы с тобой собираемся пожениться?

Катерина улыбнулась своей новой, загадочной улыбкой и сказала:

– Мне ужасно хотелось ей рассказать! Это как комариный укус, который чешется так, что ни о чем другом невозможно думать, но я не решилась. Я все еще не до конца верю, что это произойдет со мной. Не могу поверить, что ты меня хочешь.

– Ого! Я не сумел тебе это доказать?

– Нет, я в другом смысле – хочешь меня настолько, чтобы жениться.

– Так ты не сказала ей?

– Нет, не решилась. Ты рассердился бы, если б я рассказала? Да, Чиано? Ты сейчас говоришь, как маньяк, который заманивает маленьких девочек к себе в машину и хочет удостовериться, что никто не знает, куда они ушли гулять. Почему мне нельзя говорить? Это тайна?

– Я просто спросил.

– А ты кому-нибудь рассказал?

– Нет, никому. Маме, конечно.

– Больше никому?

– Нет.

– А в университете?

– Нет.

– А доктору Кохрейну?

– Нет.

– И никому из профессоров, с которыми я тебя все время вижу?

– Нет, им тоже не говорил.

– Что-то я не вижу большого энтузиазма с твоей стороны.

– Я ведь не такой, как ты. У меня нет Эрики.

На Катерину словно повеяло холодом. На секунду в голове ее родились сомнения – на что же будет походить их семейная жизнь? Неужели вместо вечеринок, застолий, толпы друзей и студентов, сидящих у ног ее великого мужа, поэтов и писателей, пьющих вино и до хрипоты спорящих о судьбах мира, они окажутся запертыми в его квартире, вдвоем, в постели, пока секс не приестся?

В испуге она отогнала от себя эту мысль:

– Что ж, я тоже никому не сказала. Это такая потрясающая новость, что я и сама не до конца верю в нее, как же мне заставить поверить окружающих? Нет уж, подожду, пока у меня на пальце не появится кольцо. Тогда можно будет рассказать, да?

– Конечно.

– Чиано, ты любишь меня?

– Конечно, – небрежно ответил сеньор Вальдес, но спохватился, почувствовав, как неубедительно это звучит.