Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Вид Кристобаль-аллеи еще больше расстроил его. Несмотря на то что джунгли были давно вырублены, змеи бежали из своих нор, а ягуаров прогнал шум барабанов и дым костров, сеньор Вальдес знал, что их место занял еще более свирепый зверь, тот, что не боится ни света, ни тьмы, чей укус смертелен для каждого.

И тогда сеньор Вальдес сделал то, чего не делал с детства. Он подошел к стене, нащупал рукоять дедовой сабли и вытащил ее из медных ножен, по-прежнему промасленных, чтобы защитить метал от соленых брызг океана, которых клинок не пробовал несколько десятилетий. Сабля напомнила ему о родовых корнях, о крови, гордости, чести, и он сжал ее рукоять и сделал несколько выпадов, следуя, как всегда, наставлениям деда: «Держи выше конец!», или «Ногу отставь подальше назад», или «Молодец, так держать! И запомни – никогда не давай саблю тому, кто не умеет танцевать».

Сеньор Вальдес умел танцевать. В безмолвной квартире он пел себе Танго Смерти, неслышно двигаясь по ковру, как большая грациозная кошка.

 
ни друзей
ни любви
ни страны
ни богов
только горечь и боль
в моем сердце живут
 

Рыжая кошка вернулась туда, откуда начала путь, перейдя через дорогу и прокравшись в бордель, а для чего? Чтобы он мог опять и опять совершать ритуальные выпады, кружиться, приседать, резко выбрасывая руку вперед, касаясь кончиком сабли лежащей на диване подушки, но не протыкая ее, думая о том, не так ли ощущалась бы под острием пульсирующая кровью точка между ключицами команданте.

Он вспотел и устал. Ему стало жарко. Закончив, сеньор Вальдес допил бренди и отправился спать, прихватив саблю с собой. Он лежал на простынях, что хранили запах Катерины, на ее подушке, и тяжесть сжатой в руке рукояти успокаивала его.

* * *

Вскоре доктор Кохрейн захрапел в своем кресле, и Катерина поднялась. Она забрала из его пальцев липкую от бренди чашку и поставила на полку у окна.

Она выглянула на улицу. Катерина не имела представления, в какой части города находится, но точно знала, что должна увидеть Чиано, поцеловать его и удостовериться, что у них опять все хорошо.

Катерина тихонько прикрыла за собой дверь и, спустившись по темной лестнице, вышла на улицу. К тому времени полицейская машина давно уехала. Шпики сочли, что видели достаточно.

Катерина постояла на краю тротуара, решая, в какую сторону пойти, и в конце концов решила двигаться вниз. Так ей всегда говорил папи: «Если заблудишься в горах, дочка, иди вниз. Ручьи текут вниз, собираются в реки, а там, где реки, всегда можно найти людей – они помогут тебе, малышка, вернуться к своему папи».

Людей легче найти в городе, весь город зарос ими, как сорняками: дома, улицы, они снуют повсюду, словно муравьи, и тем не менее живут жизнью гораздо более обособленной, чем пастух, высоко в горах выпасающий стадо овец. Возможно, он приходит в деревню всего раз в месяц, чтобы выпить в забегаловке или купить новые штаны, но все знают его по имени. Соседи осведомлены обо всем, что происходит в его жизни, хотя большую часть времени он проводит в горах, и, если он вдруг не появится на деревенском празднике, люди заметят это и пошлют за ним.

Но в городе… Здесь спят на голой земле, завернувшись в вонючие одеяла, старики от слабости ползут по улицам на четвереньках, но никто не скажет им: «Матушка, поешьте хлеба» или «Войдите и разделите с нами наш скудный ужин». Городские люди проходят мимо, отвернувшись, едут на своих машинах, не глядя по сторонам, и она стала одной их них. Что она узнала за два года жизни в городе, с кем познакомилась? Узнала путь из университета до своей квартиры, подружилась с Эрикой, полюбила Чиано, вот и все. А сейчас совсем потерялась в лабиринте улиц.

Катерина спустилась с холма, и это привело ее к шоссе. За домами она услышала его рокот, напомнивший шум водопада, спрятанного далеко в лесу. Машины фарами прожигали в небе белые дыры, фонари выстроились вдоль дороги бесконечной чередой безжизненных оранжевых огней. Катерина повернула назад. Она нашла реку, но эта река оказалась слишком быстрой и широкой, и перейти ее вброд было невозможно. И Катерина снова пошла вверх по склону, сворачивая с одной кривой улочки на другую, пока вдали не забрезжили неоновые рекламы магазинов и баров. Она знала, что там найдет остановку автобуса, и, хотя сама и не представляет, где находится, водитель автобуса вывезет ее обратно в центр.

Болтающееся на столбе покореженное расписание представляло собой оптимистическую ложь, а когда автобус пришел, оказалось, что у него другой маршрут. Чтобы доехать до Кристобаль-аллеи, Катерине пришлось пересесть на другой автобус. Она колесила по городу, но, погруженная в мысли, не замечала времени. Катерина думала о том, чем сможет помочь своему Чиано, какие особые дары – кроме себя, разумеется, она должна сложить у его ног, чтобы он поверил, что любим. Конечно, Катерина спасет его – пусть он и порченый товар. Глупость какая – порченый товар! Все мы чем-то попорчены, посмотреть хотя бы на доктора Кохрейна. Чиано будет спасен, и Катерина знала, что она – единственная, кто может сделать это. Точно, она была права, она действительно могла спасти Чиано – если бы он сам захотел спастись.

Когда-то священник маленькой горной церкви рассказал пастве притчу о гадкой старухе, которую в наказание Господь отправил в Ад и заставил там голодать. Но старуха так жалостливо причитала и молилась, что Господь смилостивился и спустил вниз заплесневелую морковку на веревке, чтобы старуха уцепилась за веревку и вылезла из Адской ямы. Однако когда другие души увидели, как старуха поднимается вверх, они схватили ее за ноги в надежде тоже выбраться, а она, вместо того чтобы помочь им, начала яростно отбиваться. В результате веревка оборвалась, и ком людских душ упал обратно в яму.

Катерина забыла эту притчу, а в тот момент она могла бы пригодиться.

Автобус остановился, запыхтев, открыл двери, и она сошла. Даже в этот час на Кристобаль-аллее было полно машин. Чтобы перейти улицу, Катерине пришлось идти до перекрестка, лавируя, пробираться сквозь медленно ползущие автомобили, а потом по другой стороне бежать в обратном направлении до маленького темного переулка, где она жила.

Катерина шла медленно – быстрее не позволяли взрослые туфли, которые она надела, чтобы купить обручальное кольцо. Сторонясь темных подворотен, она без приключений добралась до парадной и, спотыкаясь в темноте, поднялась по грязным, скрипучим ступеням. Тихо повернув ключ в замке, быстро прошла по темной квартире к своей кровати, где на тумбочке лежала пухлая папка. Катерина взяла ее и, не задерживаясь, вышла обратно в ночь, на улицу.

Она летела по темным улицам к своему Чиано, к участи, которая была гораздо страшнее, чем все ужасы подворотен, мимо которых она проходила.

* * *

Катерина бежала по Кристобаль-аллее мимо винных ларьков, мастерских по ремонту мотоциклов и бесконечных шумных пивнушек, туда, где жил ее Чиано. Там, рядом с дорогими ресторанами, где посетители сидели за стеклянными столиками на открытых террасах, рядом с банками и торговыми центрами, можно было вечером заглянуть в окно старинного здания, увидеть лепной потолок и представить себе, как из комнат, смешиваясь с шумом машин, льются звуки рояля. Именно там сеньор Вальдес наглухо заперся у себя в квартире, делая вид, что не прячется.

Пока она шла, пробираясь через толпу полуночных гуляк, держа пухлую серую папку у груди, как щит, смелая, неукротимая, следующая за своей любовью, как морской прилив следует за движением луны, он прятался у себя в норе, придумывая оправдания, почему не может пойти к ней.

А потом, около его дома, она свернула по рампе вниз, на подземную парковку и, пройдя мимо спящих машин, открыла тугую дверь на лестницу, минуя ночного портье, дежурящего у центрального входа, взбежала по лестнице, подгоняемая тенями, подстерегавшими почти на каждой площадке, и постучала в его дверь, сначала тихо, а затем громко, как могла. Все это время сеньор Вальдес лежал в постели, сжимая саблю.

Так, сжимая саблю, он подошел к двери, медленно, робко, выглянув сначала из-за угла, будто ждал, что дверь вот-вот разнесет в щепки ураганом выстрелов. Конец сабли, волочившийся по полу, издавал мелодичный звон.

Он спросил сердитым шепотом:

– Кто там?

– Чиано, это я.

Сеньор Вальдес подошел к двери вплотную и взглянул в глазок.

– Ты одна?

– Конечно. А что случилось?

И все же он медлил. Она стояла в коридоре, залитая ярким светом, и, хотя она была небольшого роста, он точно знал, что это она, потому что видел ее. И все же он никак не мог решиться отпереть дверь и сначала осмотрел коридор, прищуривая то один глаз, то другой, переводя взгляд со стен на бледно-зеленый ковер у ее ног, ища краем глаза тень спрятавшегося за углом соглядатая.

– Чиано, ты что, не впустишь меня?

– Минуту.

Сабля выглядела глупо и смешно, он понимал это. Он открыл дверь стенного шкафа в прихожей и засунул саблю глубоко внутрь. Но на это потребовалось время.

– Чиано! – раздался испуганный шепот с другой стороны двери.

– Минуту, я сказал.

Он сбросил цепочку и повернул ключ в замке. Она услышала царапанье ключа и надавила на дверь еще до того, как он распахнул ее, но он не дал ей открыть дверь полностью, оставив лишь узкую щель, в которую она с трудом протиснулась, а затем снова быстро запер дверь на все замки и накинул цепочку.

– Что случилось?

– Ничего.

– Я думала, ты меня не впустишь.

– Почему?

– Не знаю. Мы же поссорились, ты разве забыл?

– О, у тебя были все основания сердиться.

– Я была груба, неблагодарна и обвинила тебя бог знает в чем.

– Ничего-ничего. Я понимаю, тебе было неприятно. Ты ведь так молода…

Катерину удовлетворил такой ответ. Пока все шло по плану, предложенному доктором Кохрейном: «Пусть винит во всем твою молодость, не возражай!»

– Поцелуй меня, – сказала она.

Он поцеловал.

– Ты все еще любишь меня?

– Конечно.

Но он не сказал этого. Только «Конечно», а не «Конечно люблю!».

– Что с тобой?

– Со мной? Ничего.

– Нет, что-то не так.

– Просто дурной сон. Вот и все. Дурной сон, кошмар. Я напугался. – Это было наполовину правдой. Он действительно был напуган и действительно пережил кошмар. Только он не спал.

– Расскажи мне, тогда он уйдет.

– Нет, он никогда далеко не уходит, – сказал он. – Он все время бродит неподалеку. Всю жизнь он преследует меня.

Катерина нежно провела рукой по его лицу, но он почувствовал, что ее пальцы задержались на его верхней губе чуть дольше, чем требовалось.

– Лучше я поцелую тебя, – сказала она решительно, – тогда все кошмары точно уйдут.

Она прошла впереди него в гостиную, где на диване все еще лежали пустые ножны от сабли. Он испугался, что она начнет задавать вопросы, но Катерина, казалось, не заметила их.

Она подошла к окну и взглянула на бегущую внизу цепочку огней.

– Еще несколько минут назад я была там. Отсюда мир видится совсем по-другому. Может, здесь он и на самом деле другой?

– Просто ты сейчас находишься дальше от него. Это тот же самый мир, уверяю тебя, дело лишь в количестве этажей.

– Нет, Чиано, дорогой мой, дело не в этом. Когда я жила в горах, мне не приходило в голову делить мир на верхний и нижний. Не высота отделяет тебя от улицы, а деньги.

– Опять за старое? Пойдем лучше спать, сегодня я не в состоянии говорить о деньгах.

– Мы не будем говорить о деньгах, обещаю тебе, и не будем спорить. Ни сейчас, ни потом! Если бы у меня были все богатства мира, я отдала бы их тебе, чтобы сделать тебя счастливым. Я готова отдать тебе все, что у меня есть, но у меня нет ничего, кроме этого.

Он стоял за ее спиной в измятом костюме, в котором лежал на кровати, измученный бессонницей, страхом, стыдом за то, что испытывает такой страх, и тут она повернулась к нему лицом, оторвав от груди папку, и протянула ему, как волхвы когда-то протягивали Иосифу свои дары.

– Что это?

– Все. Ты же этого хочешь, правда? Здесь все, что у меня есть в этом мире, кроме пары джинсов и уродливой куртки, да еще тапок, которые тебе так не нравятся. Это мой роман.

– Твой роман? – спросил он тупо.

– Да. Я написала роман, и у меня нет ничего более ценного, что я могла бы тебе подарить. Он написан для тебя. Я надпишу твое имя на первой странице – посвящение. «С любовью и глубоким уважением». Нет – «С глубокой любовью».

– Твой роман? – он спросил опять с такой болью в голосе, будто она не имела права писать роман, будто никто, кроме него, не смел этого делать, будто сама идея романа являлась его собственностью, эксклюзивным правом сеньора Л.Э. Вальдеса. И если он не пользовался своим правом год или два, если даже вообще решил оставить писательское ремесло, это вовсе не значило, что девчонке вроде Катерины было разрешено писать. – Ты что, написала роман?

– Да, Чиано. Я написала роман. Пойдем спать.

– О чем он?

– Просто одна история. Пойдем!

– Подожди. Иди спать сама, я приду позже. Я приду. Иди.

– Хорошо, – сказала она, – но только поспеши. Мы и так выбились из графика.

Чиано стоял у окна, сжимая в руках ее великий дар, старую, потрепанную, серую папку, и не отрываясь глядел на огни улицы, пока не удостоверился, что Катерина ушла в спальню. Тогда он зажег у стола лампу, но, прежде чем сесть, прокрался по своей квартире, словно вор, до прихожей и вытащил из стенного шкафа саблю. Затем он сел за стол, положил саблю на колени и открыл папку. Он был почти уверен, что ненавидит ее.

* * *

Через несколько часов он знал правду. Он читал книгу Катерины, ее роман, ее великий дар, а в его груди разгоралась ярость. Она лежала в его постели, может, спала или притворялась, что спит, может, ждала его, а он сидел за столом, который завещал Национальному музею, листая страницы, освещенные конусом желтого света, и всем сердцем ненавидел ее.

Сюжет романа был прост, можно сказать, банален. История молодого человека, охотящегося за деньгами престарелой тетушки. Он потратил их еще до того, как получил наследство, пообещав деньги одному из самых знаменитых художников современности в обмен на картину – но не совсем обычную картину. Написанную не на холсте, а вытатуированную на его собственной коже – сверкающий, красочный каскад из переплетенных львов, ангелов, орхидей, превративший его тело в объект искусства. Но тетушка умерла, не оставив ему денег, а затем умер художник. Вдова художника потребовала заплатить за картину, а когда молодой человек не смог этого сделать, выставила на аукцион его кожу.

На остальных двухстах страницах татуированный юноша в прямом смысле спасал свою шкуру от скальпелей фанатичных коллекционеров, влюблялся, скрывался, падал в цене и снова поднимался, много раз переходил из рук в руки, пока не стал достоянием нации.

В принципе забавно. Немного натянутая история для начинающего автора. Смешная вещица, но как талантливо она была написана, как не похожа на все, что он читал! Катерина населила роман персонажами, которые остались в его памяти навсегда, и то, что они делали и говорили, забыть тоже было невозможно. В романе Катерины было все: смех и поцелуи, красота и предательство, на каждой странице – и за это он ненавидел ее еще больше.

Разве он мало дал ей? Он вытащил эту девчонку из деревенской глуши, предложил ей свою постель, свое имя, новую жизнь, о которой она могла только мечтать, еду, кров, вино, возможность стать матерью его детей! И все, что от нее было нужно – такая малость! – любить его и помочь найти тайную дверь, которую он потерял.

А что сделала она? Предала его, вот что! Она не только не помогла ему вернуть голос, но сама решила написать роман. И самое ужасное – роман оказался таким свежим, оригинальным, юным, гениальным… В нем было все, что он потерял… Она ткнула его носом в собственную беспомощность, доказала, что он – полный импотент, она засыпала солью его раны, посмеялась над ним, она забрала его силу, выпила кровь, присвоила его дар. Какая подлая низость, за одно это можно возненавидеть!

Оставалось еще два часа до рассвета, когда сеньор Вальдес закрыл папку и выключил свет. Он прислонил саблю к стулу и пошел в спальню. Он ненавидел Катерину так сильно, что вдруг испытал неукротимое желание взять ее силой, причинить боль, ворваться в нее, как ураган, как лавина, уничтожающая все на своем пути, оставляющая за собой выжженную землю, бесплодную в течение многих поколений.

Но она лишила его и этого.

Она должна была лежать на постели, окутанная лунным светом, в позе сливочнотелой героини мастера эпохи Возрождения, этой высокохудожественной порнографии, маскирующейся под мифологию, как Даная или Леда, как Андромеда, прикованная цепями к скале и сладострастно извивающаяся в предвкушении объятий морского чудовища. А вместо этого Катерина спала на боку, свернувшись калачиком, как маленькая девочка, приоткрыв в сладком сне рот и разбросав по подушке волосы, и каждая частичка ее тела, состоящего из плавных изгибов, излучала то самое волшебное сияние. Переливающиеся искры сливались с оранжевым светом фонарей, обрызгивали ее водопадом сияющих точек красного, белого, зеленого цветов, обволакивали ее губы, волшебные холмики грудей, маленькие розовые соски, стройные ноги, электрическим светом волшебной красоты свиваясь над ней в воздухе, подобно наполненной кобрами Лейденской банке.

Увидев ее такой, сеньор Вальдес переменил решение и осторожно залез под простыню, стараясь не разбудить Катерину, но она пошевелилась и обвила его руками.

– Где ты был? Я так долго ждала тебя! Наверное, я заснула. Который час?

– Середина ночи. Спи, – он повернулся к ней спиной, но она всем телом приникла к нему сзади, покрывая его шею и уши мелкими поцелуями, гладя его плечи, проводя кончиками пальцев по груди, шепча нежные слова, трогая, возбуждая.

Но он лежал на боку, стыдливо завернувшись в простыню, словно христианская девственница в стане язычников, холодный, застывший, будто мраморное изваяние над склепом, твердый, но не везде.

– Спокойной ночи, Чиано, – пробормотала она наконец, – я очень тебя люблю. Очень-очень. – Она сдалась и тоже повернулась к нему спиной.

Сеньор Вальдес долго лежал с закрытыми глазами в темноте, прислушиваясь к звукам Кристобаль-аллеи, к периодическим вздохам дороги, визгу сирены «скорой помощи», приблизившейся, а затем растворившейся во мраке ночи. Он знал, что Катерина только притворяется, что спит, а на самом деле в ее голове бродят истории, родившиеся из звука проехавшей мимо «скорой помощи»: истории героических полицейских и коррумпированных шефов, юных девушек, истекающих кровью на грязном полу, и их любовников-гангстеров, их соседей, родственников и друзей. И она прядет историю за историей, вытягивает их, точно цветные нити, скручивает вместе, ткет замысловатый узор. Он решил тоже попробовать и долго лежал в темноте, гоняясь за обрывками историй, как страдающий бессонницей гоняется за сном, но не поймал ни одной. Она забрала их себе. Все его истории забрала, а теперь и секс тоже. Секс и писательский талант – вот все, что у него было, а она все погубила. Он проглотил ее, как таблетку, думал, что она вылечит его, а она была начинена ядом.

Прошлое встало у него перед глазами. Как профессионально она завлекала его, с того самого дня, как сказала ему: «А разве вы не хотите?..» Господь Всемогущий, каким же он был слепцом. Глупцом! Наброситься на него, а потом вильнуть в сторону!.. А как она позволила ему завлечь ее в постель и даже цену назначила – строчка из его записной книжки! А потом заставила его умолять ее выйти за него замуж. Да кто она такая, чтобы брать ее в жены? Но как мастерски это было сделано! Такое невинное сопротивление…

Перед тем как заснуть, сеньор Вальдес решил, что расстанется с ней как можно скорее. Утром он скажет, что все кончено, – и не будет сюсюкать, как раньше, с другими женщинами, брать вину за все на себя! Долой старые уловки: «Солнышко, ты здесь ни при чем – это все я…» Нет уж, хватит!

С ней он будет предельно краток, жестко объяснит, что во всем виновата она сама. Он докажет на пальцах, как дважды два, что видит ее насквозь. Он скажет ей, что той сценой в парке она сожгла свои корабли и назад дороги нет. Как она посмела упрекнуть его в такой низости! Простить такое оскорбление невозможно, да еще когда оно исходит из уст девчонки! Нет, как права была все-таки мама, ведь ее первыми словами были: «Ей нужны только твои деньги». О, мама, мама! Ну почему он никогда не слушает ее мудрых советов? А он-то защищал ее перед всеми. Глупец! Выставил себя на посмешище.

Да, утром он с ней разберется. Да зачем ждать утра? Надо разобраться прямо сейчас. Он сел на постели и повернулся к ней, но постель была пуста, а спальня залита ярким светом.

* * * 

Когда сеньор Вальдес вошел в гостиную, Катерина сидела за его столом, прислонив саблю к голому бедру, как аллегория богини войны.

Наверное, оба они выглядели странно – абсолютно голые, едва поднявшиеся с постели. Сеньор Вальдес был небрит и во рту ощущал неприятный кислый привкус, а Катерина сидела в его кресле, самую капельку растекшись упругими ягодицами по сиденью, забрав пышные волосы в хвост и скрепив их резинкой, которую нашла на столе, и упираясь каленом в абордажную саблю. Она выглядела бы вполне естественно отлитой в бронзе и выставленной на портике академии «Маратимо» как олицетворение прелестей военно-морского образования. Несмотря на отсутствие выходов к морю, академия все еще принимала курсантов.

Она не слышала, как он вошел. Она думала, что он спит.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

Катерина слегка дернула рукой, и он увидел, как напряглись ее плечи.

– Чиано, ты испугал меня! – Она повернулась к нему с искусственной улыбкой.

– Что ты здесь делаешь?

– Ничего. – Глупый, ребяческий ответ, и он еще больше рассердил Чиано, подтвердив его подозрения.

– Катерина, я, кажется, спросил тебя: чем ты здесь занимаешься?

– Ты иногда бываешь очень груб со мной, Чиано.

– В чем же я груб? Я спрашиваю тебя вежливо и спокойно, но по какой-то причине ты не желаешь отвечать. Мне кажется, это ты ведешь себя грубо. Ты и сейчас грубишь, как вчера, когда обвинила меня, что я украл твой рассказ.

– Я ведь уже извинилась за вчерашнее, разве нет? Чиано, прекрати читать мне мораль. Запомни, я не твоя студентка! Хочешь, чтобы я извинилась опять? Пожалуйста, с удовольствием буду начинать день с извинений, лишь бы ты был доволен. Все, что мне нужно, – чтобы ты был доволен.

Сеньор Вальдес твердо решил, что такого удовольствия он ей не доставит. Не будут они начинать каждый день и так далее. Только не с ней! И все же он ничего не сказал. Не бросил жестокие слова в лицо, несмотря на ледяное удовольствие, которое это доставило бы ему.

Вместо этого он пробормотал:

– Не стоит. Скажи лучше, что ты делала за моим столом. – Он подошел к столу, и опять она шевельнула рукой, но в этот раз, чтобы показать ему, что на самом деле показывать нечего.

– Доволен? Ничего я не делала. Читала свою книгу.

– А разве до этого ты ее не читала?

– Читала. А ты?

Он ничего не сказал. Конечно, он прочитал ее от корки до корки и влюбился в нее, и поэтому он так ненавидел Катерину, но сейчас не время было все это объяснять. Кончиком пальца сеньор Вальдес подтолкнул лежащую на столе серую папку.

– Наверное, мне лучше одеться, – сказала Катерина. – Поцелуешь меня?

Он быстро, подозрительно быстро поцеловал ее, и, когда Катерина поняла, что большего от него не дождешься, встала и пошла одеваться.

Сеньор Вальдес не пошел за Катериной. Почему-то сейчас ему показалось, что акт совместного одевания даже более интимен, чем раздевания, а он знал, что время интима у них с Катериной закончилось.

Он небрежно подвинул на столе папку Катерины, и вдруг страх пронизал его до костей, так сильно, как вчера, когда он сидел рядом с команданте. Под пухлой серой папкой он заметил краешек его собственной записной книжки и понял, что именно она скрывала.

Резким щелчком он раскрыл книжку, и прочитал: «Тощая рыжая кошка перешла дорогу и незаметно прокралась в бордель в надежде, что прекрасная Анжела почешет ей животик». И сразу же вспомнил патетические, напыщенные речи, которые произносил Катерине пару ночей назад: как его посетило вдохновение, как слова вырвались наружу, будто прорвало невидимую плотину, и как поэтому он в ту ночь он не мог прикоснуться к ней. И вот она, причина, по которой он оставил ее одну – восемнадцать жалких слов.

Он купил ее за обещание рассказать о приключениях «тощей рыжей кошки», а теперь, после стольких недель, к первым трем добавилось еще пятнадцать слов. Тыкая пальцем в страницу, сеньор Вальдес пересчитал слова, и внезапно его палец наткнулся на блестящий длинный волос. Не его волос. Значит, она видела. И теперь она все знает.

– Мне пора, – входя в комнату, сказала Катерина.

Одетая, она подошла к нему сзади и тут увидела раскрытую на столе записную книжку.

Сеньор Вальдес сказал, не оборачиваясь:

– Да, я читал твою книгу. Она мне очень понравилась. А как тебе понравилась моя?

Катерина импульсивно положила руку ему на плечо.

– Ты ведь ее прочитала? – спросил он.

Она испугалась, сильно испугалась. Давно, очень давно Эрика сказала ей, что ночь с Л. Э. Вальдесом можно сравнить с походом в замок Синей Бороды. Впрочем, не в замке дело – у Синей Бороды, как известно, была комната, наполненная кровью. Когда Катерина прочитала единственную строчку романа ее Чиано, она поняла, что нарушила сокровенный запрет. Теперь она знала, что, кроме этой строчки, ничего нет. Она заглянула в тайную комнату Чиано, и ей хотелось кричать от отчаяния.

– Да, я прочитала.

Он зацепил ногтем лежащий на странице волос и поднял, зажав между двух пальцев, к ее глазам.

– По крайней мере ты не соврала, – сказал он без выражения.

– Я никогда не врала тебе. Я никогда не совру, я всегда буду говорить тебе правду. – Он все еще держал волос перед ее носом, как обвинительное заключение, но она оттолкнула его руку. – Поверь мне, Чиано, правда в том, что все изменится. Станет лучше. Клянусь! Я вернусь к тебе сегодня вечером, мы займемся любовью, и ты опять начнешь писать. Начнешь, я обещаю! Поверь! Все изменится – только позволь мне любить тебя.

– Лучше иди, – сказал он.

– Я ухожу. Но я вернусь вечером, понимаешь? Я буду любить тебя.

– Прости, что не могу проводить тебя до двери, я совершенно голый.

– Любовники и должны быть голыми, – сказала она. – Мы ни в чем не должны стесняться друг друга, и в любом случае это тебе идет. – Она в последний раз легко поцеловала его в грудь, слегка задержав там руку. Отклика не последовало, и она повернулась к двери. – Я вернусь вечером, – повторила она, и он услышал щелчок входной двери.

Сеньор Вальдес сел к столу, задумчиво глядя на роман Катерины, прислушиваясь к звукам пустой квартиры и тихому шепоту оседающей на предметах пыли.

Подождав немного и удостоверившись, что она ушла, он поднялся и прошел в приходую. Дверь была заперта. Он проверил, не прячется ли кто-нибудь за висящими в шкафу пиджаками, обошел все комнаты, открыл каждый ящик, чтобы доказать себе, что в доме пусто, а затем опять подошел к столу и набрал телефонный номер.

Какое-то время он слушал гудки, а потом сказал:

– Алло? Команданте Камилло? Говорит Вальдес. Девушка рассказала мне о том, что произошло вчера.

Команданте сказал:

– Та самая девушка, которую вы готовы были защищать до последней капли крови?

Сеньор Вальдес сказал:

– Она вчера была здесь.

– Не лгите мне. Она была с Кохрейном.

– Может, она и была вначале с Кохрейном, но потом пришла сюда. Вам пора сменить ваших шпионов.

– Я сам займусь своими шпионами. А зачем вы мне это рассказываете?

– Потому что она во всем призналась. Рассказала мне о заговоре с взрывом.

– Неужели? А что, Кохрейн тоже в этом участвовал?

Сеньор Вальдес помедлил, но лишь секунду.

– Похоже, что да. Все было так, как вы говорили. Я почувствовал, что как истинный патриот должен передать вам эту информацию.

– Мы в вас не сомневались.

– Что же, теперь вы арестуете ее?

Команданте повесил трубку.

Сеньор Вальдес подошел к шкафу, чтобы выбрать костюм. Ему предстояло отнести в банк солидный чек.

* * *

Сеньор Вальдес не был чудовищем. В тот вечер он сидел на своем кожаном диване глубоко за полночь, ожидая Катерину. Она не вернулась, и сеньор Вальдес страшно волновался. Он подошел к столу и еще раз перечитал ее роман, что немного утешило его. Это дало ощущение того, что она рядом. Он улегся в постель и плакал, пока не заснул.

Доктор Кохрейн тоже не явился на занятия: утром его не было в профессорской, а когда он пропустил завтрак в «Фениксе» – такого раньше не случалось никогда, – отец Гонзалес всерьез забеспокоился. Он бросился к сеньору Вальдесу с расспросами, но сеньор Вальдес ничего не знал, хотя переживал так же сильно, как и остальные.

Что-то черное, хищное, проникло ночью в самую середину их тесного круга и выхватило одного из них, унесло на растерзание в свое гнездо. Они знали, что это только начало, понимали, что им бросили вызов. Они должны сражаться! Если б они только знали, кому наносить ответный удар! Если б посмели рискнуть, но… Вместо этого они погоревали, посетовали, погрозили кулаками и разошлись, гадая про себя, кто станет следующей жертвой.

Только отец Гонзалес хоть как-то пытался помочь. Он пошел в полицию и заявил о пропаже доктора Кохрейна. Никто не обратил на него внимания. Он ходил в полицию каждый день в течение недели, заполняя анкеты, скандаля и требуя. Он молился. Он служил мессы за здравие доктора, а в конце недели даже не выдержал и накричал на сержанта. Он нанял юриста и попросил всех помочь с оплатой счета. Сеньор Вальдес дал больше всех.

Сеньор Вальдес постепенно оправился от удара и в один прекрасный вечер почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы навестить старую приятельницу мадам Оттавио.

Стоял чудесный вечер. Даже спустя шесть недель люди все еще обсуждали его рассказ, напечатанный в «Салоне».

– Спасибо, – говорил он, потягивая второй за вечер коктейль, – вообще-то я только что закончил роман. Он сейчас готовится к изданию. Мне кажется, идея довольно оригинальная… Но больше я не скажу ни слова! Не хочу испортить впечатление.

Он был доволен собой. Вечер был теплый, звезды светили в небе ярко, как ожерелье на шее графини, и даже когда темнокожая девушка, немного шепелявя, обвила его руками и шепнула: «Я кое-что написала, можно вам как-нибудь показать?» – это не повлияло на его приподнятое настроение.

Он игриво ущипнул ее за попку и сказал:

– Ты не представляешь, как мне хочется, чтобы ты мне показала. Положи свой рассказ под подушку, любовь моя. Покажешь мне позже.

Он был счастлив.