Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

– Друзья.

Крестьяне, улыбаясь, смотрели на него.

– Друзья, – продолжал Хосе Пабло, – вы видите, я украсил свой сад, поскольку сегодня счастливый день. – Он повел рукой в сторону ленточек. – Надеюсь, вам нравятся эти украшения.

Дурачок Хулио подавился смешком, остальные молчали.

– Сегодня, друзья, я решил освободить вас от уплаты аренды за следующие шесть месяцев. Мой великодушный поступок пойдет на благо нашей деревне и обеспечит мне теплое место на небесах.

Крестьяне продолжали уважительно молчать.

– Конечно, главная причина, по которой я принял такое решение, – ваше благосостояние, друзья мои. Для меня на свете нет ничего важнее, ведь друг без друга мы – ничто.

Крестьяне присели на корточки, внимательно слушая Хосе Пабло.

– Вы сами знаете, что в этом году наша деревня понесла страшные потери – похищено более семидесяти лучших овец-мериносов, и мы все знаем, кто в этом виноват. И я решил положить этому конец. На сегодня все работы отменяются. Сегодня мы должны поймать вора и при свидетелях заставить понести заслуженное наказание.

Вот так коробейник Мигель Анхель был повешен на дереве недалеко от деревни сеньора Хосе Пабло Родригеса.

А его бесценная дочь Долорес провела полдня, снимая ленточки с дерева, а потом вышла за ворота и направилась к железнодорожной станции. Больше ее никто не видел.

Такую историю прочитала Катерина сеньору Вальдесу. Когда она замолчала, по плечам сеньора Вальдеса были разбросаны листы желтоватой бумаги. Он чувствовал ее пальцы, пока она собирала листы обратно в пачку, она выровняла их по краям и слегка постучала о его спину, как учительница в классе стучит о стол стопкой тетрадей.

Она сказала:

– Маэстро? – и, соскользнув с него на простыню, приблизила горячее лицо к его лицу.

Ее молочное дыхание обдало его теплой волной. Он уже привычно сглотнул несколько раз, вбирая в себя воздух, который еще секунду назад был внутри нее.

– Скажи мне что-нибудь, – прошептала она.

Он не ответил. Он продолжал смотреть на нее, положив голову на подушку так близко от ее лица, что видел свое отражение в ее глазах.

– Глупости, да? Боже, я так и знала, что не надо было даже упоминать об этом! Какая я все-таки дура!

Он лишь усмехнулся, тихо, чтобы не нарушить священную тишину храма, который они построили.

– Ты сама знаешь, что это не глупости, правда? – Он нежно отодвинул тонкую прядь волос, прилипшую к ее губе. – Ты ведь знаешь, признайся. Ты прочитала достаточно глупостей в своей жизни, чтобы отличить хорошее от плохого.

Она с облегчением закрыла глаза.

– Тебе понравилось!

– Да, это алмаз, который, правда, требует небольшой огранки. Это все списано с жизни?

– Надеюсь, что да.

– Но это действительно случилось на твоих холмах?

– Нет. Не именно это, но что-то подобное случалось. Во всех деревнях есть толстый сеньор, похожий на Хосе Пабло, который считает себя лучше других. Люди нуждаются в дисциплине. Каждого из нас надо привязать к колышку, пусть топчет только свою полянку. Так говорил мой отец.

– И мой.

– А сам ты так не думаешь?

– Не знаю, что я думаю. Я стараюсь не иметь отношения к политике. Мне не приходило в голову, что я могу влиять на человеческую жизнь своими историями. Если честно, я не верю, что рассказами можно изменить мир.

– Можно, – серьезно сказала Катерина – Перо сильнее шпаги.

Он рассмеялся, но не так, как смеялся бы несколько дней назад. Он не высмеивал ее, просто с ней он все время чувствовал себя счастливым.

– Ты такая… – Он замолчал, не в силах подобрать слова.

– Глупая? Наивная?

– Нет, юная! Ты такая юная!

– Ты знаешь, что я права. Лучше я буду бороться словами, чем бросаться бомбами или взрывать себя, как тот идиот на Университетской площади.

– Юная, прекрасная, самая изумительная на свете и к тому же талантливая.

– И в один прекрасный день я напишу книгу, почти такую же хорошую, как твои, и люди прочтут ее и скажут: «Она права. Нам надо срочно изменить вот это и вот это».

Он поцеловал ее, и началось опять, которое длилось так долго, что даже у банкиров, которые, как известно, встают поздно, было время выпить утренний кофе, не торопясь дойти до банка и лениво усесться в кожаные кресла. А у их жен хватило времени на то, чтобы пройтись по магазинам и, встретившись на улице, ахнуть от счастья и клюнуть друг друга в щеку, слегка стукнувшись при этом дорогими солнечными очками.

Они лежали в постели, Катерина и Лучано, переплетя руки и ноги, закрыв глаза, совершенно удовлетворенные, когда в прихожей прозвенел звонок.

Сеньор Вальдес отодвинулся от Катерины и с трудом сел, нашаривая на полу тапки.

Он вздохнул, сгорбился, опустив голову на руки, провел пальцами по волосам и сказал:

– Может, откроешь дверь?

– Кто? Я?

– Да, посмотри, пожалуйста, кто пришел.

– Чиано, ты что, не видишь? Я же голая!

Звонок опять мелодично звякнул.

– Пожалуйста, открой дверь.

В его голосе послышались особые нотки. Катерина неловко поднялась с постели, стащила с кровати простыню, завернулась в нее и направилась в прихожую. Когда она проходила мимо, он ухватил конец простыни и потянул на себя.

Она остановилась.

Не оборачиваясь, она негромко сказала:

– Не смей, а то я вообще не пойду.

Он отпустил руку. Простыня шелестела по полу.

Звонок опять зазвенел и продолжал трезвонить, пока Катерина не открыла дверь.

Издалека он услышал слабый голос Марии:

– О!

Несколько мгновений длилось молчание, а потом Мария сказала:

– Должно быть, я ошиблась адресом. Прошу прощения, что побеспокоила вас.

Она произнесла это со свойственным ей суховатым достоинством.

Через пару секунд Катерина появилась в дверях.

– Она ушла, – сообщила Катерина без выражения и начала собирать разбросанную по комнате одежду, а затем унесла ее в ванную.

Резкий стук изогнутых каблучков Марии разносился по лестнице, как тиканье часов, как гвозди, забиваемые в гроб.

– Знаешь, я посмотрю, что можно сделать, чтобы твой рассказ опубликовали, – сказал он. – Попробую помочь. Если хочешь, конечно.

Катерина не ответила.

* * *

Когда настал вечер и темнота поглотила город, над дверью в дом доктора Кохрейна с легким удивленным хлопком вспыхнула лампочка. Несколько ночных мотыльков немедленно устремились к ней и закружились вокруг, трепеща крылышками в танце смерти, обжигаясь и исчезая в темноте. Через пару секунд входная дверь приоткрылась, и на пороге появился доктор Кохрейн. Доктор ненавидел темноту и страшно боялся ее. Он спускался по каменным ступеням по-стариковски медленно, ощупывая пространство впереди себя тростью и тяжело опираясь на широкую каменную балюстраду.

Сев в машину, доктор Кохрейн положил трость на пассажирское сиденье и, не заводя двигатель, отпустил ручку ручного тормоза. Автомобиль тихо покатился вниз по склону, постепенно набирая скорость, пока, чуть-чуть не доезжая перекрестка, доктор не повернул в замке зажигания ключ и не включил вторую передачу. Потом он нащупал кнопку включения фар, зажег их и довольно быстро (но не настолько быстро, чтобы вызвать подозрение) поехал в сторону дороги, ведущей к шоссе, что проходило вдоль берега реки Мерино. В этот поздний час улицы города были пустынны, транспорта почти не было. Доктор Кохрейн ехал в направлении центра, туда, где транспортный поток не прекращался даже ночью, где всегда было шумно.

Дорога плавно перетекла в шоссе, бегущее вдоль горбатых холмов по высоченным эстакадам, стоящим на гигантских бетонных ногах. Внизу едва виднелись когда-то чистенькие, опрятные здания, где раньше жили купцы и капитаны дальнего плавания; они, как белые острова, там и сям мелькали в океане зелени, словно их выбросило с шоссе бесконечным потоком машин. Дома эти давно были брошены законными владельцами и теперь служили приютом бездомной бедноты, грязной, убогой и злобной. Подобно стаям голодных кривоногих крабов, сгорбленные оборванные фигуры с тележками, украденными по случаю из ближайшего супермаркета, ковыляли от одного белого остова к другому в надежде найти ночной приют и хоть какую-нибудь поживу. За темными проемами разбитых окон кое-где мелькали слабые огоньки. Огни костров, разведенных на бетонных плитах, мерцали под пульсирующей, ревущей магистралью, заплетенной в высоко поднятые над землей развязки и мосты. Костры отбрасывали танцующие тени, мимо по своим делам трусили тощие шелудивые собаки.

Под дорогой успело вырасти целое поколение мужчин, они ютились в хибарах, построенных из картонных коробок, спали, завернувшись в рваные одеяла, зачинали детей на матрасах из старых газет, а наверху, закрывая звезды, там, где положено быть небу, с монотонным гулом пчелиного улья день и ночь нескончаемо мчались автомобили.

Доктор Кохрейн вскоре оказался со всех сторон окружен косяком машин; впереди, угрожающе раскачивался и скрипел тормозами высоченный грузовик; из-под его колес вылетали клубы жирной копоти и обоймы мелких камней, а по обе стороны отчаянно сигналили и толкались чернобокие такси. Не обращая внимания на истеричное блеяние гудков, доктор крутанул руль и ушел влево, перемахнув через два ряда автомобилей. Бросив несколько быстрых взглядов в зеркало заднего вида, он вдавил педаль газа в пол и понесся вперед, но через пару минут резко сдал вправо, чуть не угодив под передний бампер шестнадцатиколесного трейлера с заляпанным грязью бульдозером на платформе, обвешанной по всей длине гирляндой белых, мигающих лампочек. На секунду яркий свет фар трейлера ударил в зеркало заднего вида, ослепив доктора. Он опять ударил по газам и буквально выпрыгнул с шоссе по едва заметному съезду, сбросив скорость на повороте и проследив, сколько машин последовало за ним. Удостоверившись, что слежки нет, доктор совершил полный разворот, вернулся на шоссе и, затерявшись в потоке машин, не спеша поехал в обратном направлении.

Доктор Кохрейн проехал два съезда, перепрыгивая с одной полосы на другую, не забывая проверять, не появился ли за ним хвост. Видя, что горизонт чист, он свернул вбок и выскочил на небольшую асфальтовую дорогу.

Дорога привела его к перекрестку с указателем, которого не было видно, поскольку фонарь над ним был разбит, а лампочка вырвана с корнем. Впрочем, доктор Кохрейн и без указателя прекрасно знал, куда ехать.

Он еще раз повернул направо и вскоре добрался до маленькой площади, ярко освещенной уличными фонарями. Там шла бойкая торговля – пахло жареным мясом, а в магазинчиках, где вместо дверей проемы закрывали газеты, торговали сигаретами, конфетами, бульварными романами и вульгарными, кричащими журналами, заполненными изображениями грудастых звезд телесериалов. Ярко раскрашенные будки, в которых продавались лотерейные билеты, стояли по углам площади, словно маяки, ограждающие моряков от мелей и острых рифов.

Доктор Кохрейн нашел место для парковки на боковой улочке, запер машину и зашагал назад к площади, отмеривая расстояние тростью. Он подошел к остановке, откуда отходил автобус номер 73, дождался его, бросил в кассу несколько сентаво и пробрался на заднее сиденье.

Черные проемы окон зияли, ни единым огоньком не давая понять, какое место они проезжают. Доктор сидел, нахохлившись, обеими руками опираясь на трость и время от времени взглядывая в черное окно, будто ожидая от него указании.

После двух остановок в автобус больше никто не садился. На пятой основная масса пассажиров вышла. Автобус двигался рывками, пыхтел, скрежетал коробкой передач. В салоне пахло горячим дизельным маслом, и от его сладковатого запаха к горлу доктора Кохрейна подступила тошнота. После одиннадцатой остановки в салоне не осталось никого, кроме высокого, худого мужчины в грязной синей куртке, сидевшего в правом ряду недалеко от водителя и доктора. Доктор Кохрейн давно заприметил этого подозрительного мужика: он внимательно наблюдал за ним с тех самых пор, как тот влез в автобус и втиснулся на узкое сиденье, приподнятое над передним колесом.

Теперь в автобусе было полно свободных мест, однако мужчина вроде не собирался пересаживаться, так и сидел, поджав колени почти к подбородку, болтая из стороны в сторону головой и периодически задевая виском стекло.

Доктор Кохрейн бесшумно подвинулся на сиденье чуть ближе к окну – это дало ему возможность использовать черное стекло как зеркало и через отражение заглянуть в лицо худому мужчине. Глаза мужчины были закрыты. Доктор его не узнал.

Автобус резко дернулся на повороте, и высокий мужчина проснулся. Он вскочил, дико огляделся по сторонам и побежал по проходу вперед, хватаясь руками за спинки кресел.

– Эй! – хрипло закричал он. – Эй, шеф! Стой! Я пропустил свою остановку! Останови, я сойду здесь!

– Не положено. Здесь нельзя останавливаться.

– Да открой ты! Что тебе стоит? Все равно же стоишь на красный! Я никому об этом не расскажу, будь уверен.

– Не положено, я сказал. Жди до остановки. И, кстати, разговаривать с водителем во время движения запрещено, понял? А ну отойди назад за желтую полосу!

– Что ты сказал, пахьеро[9]9
  Кусок дерьма (личтиный сленг).


[Закрыть]? Отойти за черту? Не базарить с водилой? Смотри! – Рассерженный пассажир взмахнул руками и одним прыжком перемахнул через злополучную черту. – Ну что, видал? Вот я и перешагнул твою долбаную черту и стою у тебя прямо за башкой. Слышишь? С тобой разговариваю! Что ты мне сделаешь, а? Ссадишь?

Водитель грудью налег на руль, как рулевой на трехмачтовом корвете, огибающем мыс Горн, и почти встал ногами на педаль тормоза так, что автобус, охнув, всей тяжестью осел на амортизаторы и остановился как вкопанный.

Дверь с шипением распахнулась, и водитель в сердцах заорал:

– Пошел вон!

Высокий мужчина сунул ему в окошко пальцы, сложенные в неприличном жесте, и быстро скатился по степеням на улицу.

Водитель высунулся из окна:

– Кавеса де миерда[10]10
  Кусок дерьма (местный сленг)


[Закрыть] — прорычал он вслед. Откинувшись назад и все еще дрожа от возмущения, он провел рукой по волосам и в зеркало заднего вида оглядел салон автобуса.

– Прошу прощения, – сказал он доктору Кохрейну. – Извините, не сдержался. Может, вы тоже хотите тут сойти?

Доктор Кохрейн покрепче сжал набалдашник трости и наклонил голову вниз, пытаясь спрятать лицо за широкими палями новой темно-серой шляпы.

– Я еду до кольца, – сказал он.

– Хорошо. – Водитель закрыл двери, и автобус, вздрогнув, покатился дальше.

Ссора водителя с пассажиром смутила и расстроила доктора Кохрейна. А он-то считал, что ездить автобусом – лучший способ добраться до места незамеченным! Сколько раз он ездил на автобусе, и каждый раз новое путешествие ничем не отличалось от предыдущего. Именно на это и рассчитывал доктор. По его расчетам, водители автобуса по мере работы должны утрачивать человеческие черты, превращаясь в роботов. Ведь каждый день на протяжении многих лет они ездят по одному и тому же маршруту, возят одних и тех же пассажиров, в одном и том же месте совершают повороты, тормозят и переключают скорости, открывают двери на тех же остановках, останавливаются перед теми же светофорами. Пассажиры, которых они перевозят, должны казаться им похожими друг на друга, как братья-близнецы. И поэтому доктор очень рассчитывал, что если в некий прекрасный день полицейский поднимется на подножку автобуса, надменно оттопырив зад, сдвинув на лоб зеркальные очки, небрежно опустив правую руку на кобуру револьвера, и помашет перед носом водителя фотографией, вопрошая: «Вы видели этого человека?» – водитель только презрительно улыбнется. Или пожмет плечами, сплюнет, удивляясь глупости этого человека, вернет фотографию, отрицательно покачав головой, и упрямо уставится в пол. Теперь надежды доктора были разбиты. В этот раз водитель его запомнит.

Доктор Кохрейн подавленно глядел под ноги. Досконально рассмотрев пыльные туфли, он перевел взгляд на грязный, заплеванный пол. В полу явно виднелась крышка люка – наверное, через этот люк механики спускаются в чрево автобуса, чтобы отладить и смазать наработавшийся за день механизм. Доктор Кохрейн проследил взглядом извивы и выпуклости неровной алюминиевой крышки, в голове крутились бессмысленные уравнения и формулы, а к горлу подступала желчь.

Автобус несся сквозь тьму, шатаясь и подпрыгивая на ухабах.

– Конец маршрута! – устало произнес водитель в микрофон.

Отчаянно взвизгнув тормозами, автобус остановился. Водитель открыл дверцу кабины и спрыгнул на землю, постанывая от боли в затекших ногах, несколько раз присел, забросил руки за голову, с наслаждением разминая усталые мышцы. Доктор Кохрейн смотрел, как водитель, прихрамывая, пошел к фонарному столбу, на ходу охлопывая карманы в поисках сигарет и спичек. Когда он вошел в бледноватый конус света, сзади на его рубашке явственно проступила уродливая темная полоса. Свет фонаря разрезал его пополам: ботинки и брюки были видны как на ладони, но лицо пряталось в тени, и только по горящему огоньку сигареты можно было определить местонахождение рта.

Доктор Кохрейн поднялся и быстро заковылял по автобусу вперед, к открытой двери. Повесив трость на сгиб локтя, он обеими руками схватился за грязные поручни и, закусив от резкой боли губы, выбросил тело вниз, на землю. Оказавшись на дороге, он еще глубже нахлобучил на лоб шляпу и быстро пошел в противоположную от водителя сторону, стараясь держаться в тени автобуса. Увидев слева от себя щель между домами, он, не задумываясь, нырнул в нее.

Доктор шел, запутывая следы, как охотник, внезапно оказавшийся с наветренной стороны от зверя, постукивая тростью по растрескавшемуся асфальту, натыкаясь на пустые бутылки и жестяные банки, устилавшие его путь. Ему приходилось напрягать зрение, чтобы рассмотреть дорогу в синеватом, мертвенном свете, падающем из лишенных занавесок окон, откуда доносилось невнятное бормотание и блеяние телевизоров, которые словно надсмехались над ним из глубин комнат. Доктор прошел по большому кругу и вернулся к остановке, прячась за домами, заборами и ненадолго застывая в темноте.

Вдруг он услышал, как зафыркал двигатель автобуса, отряхивающегося, как старый пес после купания.

«Черт, мог бы просто подождать», – проворчал доктор.

Он сильнее оперся на трость, прислонился к стене и больше не двигался с места, пока не удостоверился, что автобус уехал.

На улице царила абсолютная тишина. Доктор Кохрейн, хромая, проковылял мимо автобусной остановки, пересек улицу и, задыхаясь от усталости и страха, начал медленно подниматься на высокий холм. Он часто останавливался, чтобы оглядеться: боль в ноге отдавала в спину, дыхание прерывалось, иногда казалось, что кто-то лезет вверх по узкой тропинке позади него. Вдалеке лаяли собаки, потом послышался звук полицейской сирены, но сзади вроде никто не шел. Чтобы удостовериться, доктор сделал два шага от тропинки в сторону, полностью слившись с черным пейзажем, немного постоял, напрягая глаза и вглядываясь в кромешную темень. Он решил сосредоточиться на единственном участке тропы, что был слабо освещен падающим из далеких окон желтоватым светом. Его преследователь, как бы он ни старался, все равно ступит в освещенный участок. Нет, никого. Слава Иисусу!

Выждав еще немного, доктор медленно пополз по склону дальше, пока не дошел до старой, заросшей диким вьюнком ограды. На одном из столбов висела белая футболка с логотипом клуба «Атлетико». Бросив еще один осторожный взгляд назад, доктор Кохрейн снял футболку со столба, с трудом пролез в лаз и, держа трость, как шпагу, пошел по одному ему известному пути, лежащему по другую сторону ограды.

* * *

Говорится в Писании: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными[11]11
  Евангелие от Иоанна, 8:32.


[Закрыть]». Отец Гонзалес точно знал, что он трус, но это знание не делало его свободным.

Ранним утром и поздним вечером, в зимнюю темень и при первых лучах рассвета, когда солнце на цыпочках восходило к верхушкам розовых гор, не разбудив вечно спящего там снега, а затем весело катилось по белоснежным склонам, обдавая город теплым благоуханным ветром, отец Гонзалес умирал от страха. Облаченный в сутану, он стоял плечом к плечу с монахами у подножия алтаря, построенного испанцами на обагренной кровью скале, где язычники приносили своим богам человеческие жертвы, причащался крови Христовой, а его сердце замирало от ужаса.

Больше всего на свете отец Гонзалес боялся разоблачения. Что бы ни случилось, его тайна не должна быть раскрыта. Никто не должен знать то, что когда-то дало команданте Камилло такую власть над ним. Никто не должен знать, что он уже сделал по велению этого человека. Никто из знакомых священника ни о чем не догадывался – но Бог-то видел все! Бог знал и тем не менее позволял отцу Гонзалесу каждый день отправлять в рот кусочек плоти Господней. Конечно, ужас с годами притупился. Каждое утро, когда Гонзалеса не убивало грянувшей с небес молнией у алтаря, когда он не испускал дух, как Анания, страх его чуть ослабевал.

Он съедал скудный завтрак, ожидая, когда страх вернется. Он шел в университет, зная, что ужас ждет его там.

Целый день сидел он за своим столом, глядя на портрет Максимилиана Кольбе, улыбающегося ему со стены. Иногда он долго не решался поднять глаза, чтобы не встретиться с безмятежной улыбкой святого мученика. Студенты, приходившие к нему на занятия, читали в этой улыбке надежду, мягкий юмор, ободрение, но отец Гонзалес видел только глаза, глядящие на него с презрением и насмешкой.

Вот и сейчас по привычке он отвел взгляд, уставившись в разложенную на столе раскрытую тетрадь, но страх не проходил. Он боялся, что телефон снова зазвонит. Он боялся голоса в телефонной трубке, боялся того, чего этот голос может от него потребовать. Он также боялся, что телефон не зазвонит и что его мучительное ожидание будет длиться вечно.

А ночью, лежа в крохотной комнате, где все вокруг было так бело, тихо и покойно, будто он находился внутри яичной скорлупы, на кровати, доски которой когда-нибудь пойдут на изготовление его гроба, отец Гонзалес страдал больше всего. Страх раздувался вокруг него до невообразимых размеров, ядовитым клубком свивался по палу и взлетал до потолка. Измученный, он лишь под утро забывался тяжелым сном.

Иногда даже сон обманывал его, и ему снилось, что он не спит и дрожит от страха, и ужас этого ощущения вытаскивал его из глубин сна и бросал на мокрые от пота простыни, где он проводил остаток ночи без сна, зажмурив веки, о которые билась темнота. А иногда он сладко спал до самого рассвета и, просыпаясь, на секунду испытывал чувство божественного умиротворения и покоя, пока не понимал, что не боится, и не вспоминал, почему должен бояться. В такие моменты ему хотелось притвориться спящим, даже перед самим собой, но так никогда не получалось.

Кода в его дверь постучали, отец Гонзалес не боялся. Он лежал на спине и находился на дне столь глубокого, бархатисто-черного сна, что и самые страшные видения своими длинными щупальцами не могли его достать. Во сне отца Гонзалеса царила тишина, означавшая только одно – тишину, а не преддверие крика.

Когда отец Гонзалес проснулся от стука в дверь, он сразу вспомнил, что перед этим в дверь стучали еще два раза. Он вспомнил, как сухой звук достиг его сознания, так же как звук распускающегося за тысячу километров розового бутона достигает сознания ласточки и говорит ей: «Пора лететь в сторону весны!» Таким же образом низкая, вибрирующая, отзывающаяся эхом нота проходит сквозь черные, холодные толщи океанских глубин и достигает сознания кита, который немедленно устремляется к единственной избраннице.

После первого стука отец Гонзалес пошевелился. После второго – полетел вверх, вверх, из недр черного сна, быстрее и быстрее, набирая скорость, словно шарик пинг-понга, поднимающийся со дна бассейна. А при третьем стуке он сел в постели, его сердце подпрыгнуло от ужаса и счастья, поскольку ему на секунду показалось, что на дворе – Рождественское утро. И еще на одно мгновение ему показалось, что его ожидание закончено, что на пороге его ждет пуля – и вечный, долгожданный покой.

– Кто там? – спросил он.

– Отец, вставайте, – под дверью виднелась полоска света. – Нужен священник. Вас ждут.

– Сию минуту иду, – сказал отец Гонзалес.

Отец Гонзалес вылез из постели, оделся. Потом открыл дверь узкого платяного шкафа, снял с полки шелковую фиолетовую столу и вытащил цилиндрический кожаный футляр длиной с ладонь, раскрывающийся по всей длине и застегнутый сбоку на медную скобу.

Он вышел в коридор, спустился вниз на лестничный пролет, выключил за собой свет и прошел до выхода, где на плетеном стуле, предназначенном для посетителей, сидел тощий маленький мальчик.

Мальчишка при виде него вскочил, уставившись в лицо отцу Гонзалесу огромными запавшими глазами потерявшего мать олененка. Белая футболка клуба «Атлетико» была ему велика и висела на худеньких плечах словно на вешалке.

Он вежливо сказал:

– Доброй ночи вам, отец.

Отец Гонзалес сказал:

– И тебе доброй ночи. Только постарайся говорить тише, а то мы с тобой разбудим остальных.

– Простите.

– Кому нужна моя помощь?

– Дедушке совсем плохо. Он болеет. Уже очень давно. Мне кажется, он умирает.

– Что говорят врачи?

– У нас нет врачей.

– Ах, так… – Отец Гонзалес взъерошил мальчику волосы. – Тогда я надеюсь, что ты ошибаешься. Вряд ли твой дедушка умрет. Держу пари, он и не думает умирать.

– Он сам говорит, что умрет. Он просил меня сходить за вами. Нам надо торопиться.

Мальчик схватил отца Гонзалеса за локоть и потащил к двери, как упрямого ишака, который не хочет сдвигаться с места. Отец Гонзалес кожей чувствовал страх, пронзающий тело мальчика электрическими разрядами. Бедняжка, страх – плохое чувство, он сжигает человека.

Священник взял мальчика за руку:

– У меня есть машина. Не волнуйся. Сейчас мы поедем к твоему дедушке. Ты будешь показывать дорогу.

Мальчик был слишком мал ростом, чтобы увидеть дорогу, сидя на сиденье, поэтому он встал на колени, положив руки на приборную панель, и оттуда давал указания.

– Сюда, сюда! – кричал он. – Видите этот проход? Здесь я пробрался на дорогу, между двумя этими магазинами.

– Мне здесь не проехать, – сказал отец Гонзалес. – Нам придется объехать с другой стороны. – Он доехал до конца улицы и завернул направо, но между домами шла лишь тропа, слишком узкая для машины. – А почему ты прибежал оттуда?

– Там есть лестница, она ведет под гору.

– А мы в какую сторону должны идти?

– В гору.

– Понятно, что в гору. Но куда именно, сынок?

– Ну, на гору… Я не знаю адреса. Мы там живем. Пойдемте, я покажу.

Отец Гонзалес со вздохом вынул ключи из замка зажигания.

– Ладно, похоже, отсюда нам придется топать пешком. Давай показывай свою лестницу.

Мальчишка покопался немного, старясь найти ручку дверцы, потом выбрался наружу и со всех ног помчался в темноту.

Отец Гонзалес еле успел запереть дверцы, а с середины тропинки до него уже донесся настойчивый писклявый голос:

– Нам надо спешить, отец! Быстрее! Быстрее же!

Священник сразу же потерял мальчишку из вида – единственным свидетельством того, что мальчик пробегал по аллее, была рябь на грязной луже, в которую он, видимо, нечаянно наступил ногой.

– Сынок, постой! Подожди! У меня не такие быстрые ноги. Я даже не вижу, куца ступаю!

Отец Гонзалес пробирался по аллее, рукой держась за стену дома, как вдруг из темноты вынырнул мальчишка и схватил его за руку.

– Я знаю дорогу. Скорее! А то дедушка умрет и отправится в ад.

Отец Гонзалес остановился, чтобы перевести дыхание, и сжал тонкие пальцы мальчишки так сильно, что они хрустнули.

– Не смей так говорить! Кто научил тебя этим глупостям?

– Он. Дедушка. Он говорит, что пойдет в ад, если вы не придете.

– Твой дедушка не прав. Каждый, кто хочет воссоединиться с Господом, будет спасен! А твой дедушка этого хочет, иначе не послал бы тебя за мной.

Как легко произносить утешительные слова, особенно легко, когда сам веришь в то, что говоришь. Отец Гонзалес презирал ханжеские высказывания некоторых собратьев по вере, ограничивавших милосердие Божье. Он боролся против них, как против самых нечистивых богохульников. И для мальчика, и для его деда, умиравшего где-то на самой верхушке горы, было зарезервировано местечко в безбрежных просторах райских садов. Только у отца Гонзалеса Не было надежды на спасение – это он знал наверняка и поэтому вознес благодарственную молитву за черную маску ночи, скрывшую слезы на его глазах.

– Ну что же, пошли, – твердым голосом произнес он. – Веди меня к дедушке.

Они нашли подножие растрескавшейся, полу-обвалившейся лестницы и начали подниматься. Наверх вело тридцать семь ступеней – отец Гонзалес пересчитал их, – но последние три сползли в дыру, размытую торчащей из-под земли водопроводной трубой, из которой сочилась вода. На самом верху лестницы они увидели еще один фонарь, последний символ городской жизни, немного погнутый и заваливающийся набок, как флагшток над заброшенной крепостью, но все еще бросающий вокруг себя круг беловатого света.

За ним простиралось черное безмолвие.

Отец Гонзалес спросил, поежившись:

– Куда ты ведешь меня, мальчик?

– Уже недалеко. Просто надо пробежать вот тут, вдоль забора…

– Я не могу бежать.

– Надо торопиться. Вдоль забора, потом еще вверх по холму, потом на другую сторону. Пожалуйста, отец, поскорее. Пожалуйста.

– Я знаю, где мы находимся. Это Санта-Марта. Почему ты раньше не сказал мне?

– Вы бы не пошли в фавелу.

– Конечно, пошел бы! К тому же я знаю, как добраться туда на машине. Мы бы давно там были. Ладно, чего уж теперь… Веди!

Скользя по липкой грязи, спотыкаясь о камни, отец Гонзалес пробирался за поводырем. Грязносерые подошвы дырявых башмаков мальчика светились белым в темноте, а огромная цифра 7 на спине футболки мелькала впереди, как сигнальная ракета в море. Немного правее них раздался оглушительный женский вопль – будто кого-то резали, – сразу же перешедший в пьяный смех. Изгрызенный ржавчиной забор кончился, и за ним открылся небольшой участок утрамбованной земли. В этом месте тропа, ведущая из города в фавелу, разделялась на множество тропинок, исчезавших в промежутках между беспорядочным нагромождением хибар, приткнутых так близко друг к другу, что иногда протиснуться между ними не было возможности.

Эти нищенские поселения разрастались, как раковая опухоль, на крутых склонах гор, распространялись, как лесной пожар. Кто-то первым разравнивал маленький участок земли у дороги (или находил заброшенную строительную площадку) и возводил картонные стены, а сверху накладывал крышу. Не успевал он оглянуться – на крыше вырастал новый карточный домик. Рядом появлялись новые стены, крыши, и так до бесконечности, будто лачуги обладали способностью делиться, подобно молекулам, расти, словно колонии грибов на старых бревнах, устремляясь вверх, к свету.

Мальчик резво бежал впереди.