Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

– Нет. Возможно, люди добрее, чем ты думаешь. Но ведь ты и сам никогда о нем не упоминал.

– Мама, как я мог? Я ведь не знал о нем!

– Но как же ты мог не знать?

– Вот это-то и кажется мне самым подозрительным.

Она посмотрела на него непонимающим взглядом.

Сеньор Вальдес сказал:

– Извини. Я напрасно потратил твое время. – Она продолжала молча глядеть на сына, и он добавил: – Видишь ли, я перестал понимать, кто я вообще такой. Ты мне ни о чем не рассказывала. Мой отец, к примеру. Кем был мой отец? Куда он исчез? Что с ним стало? Я ничего не знаю, а теперь даже своего лица не узнаю. А ты?

Сеньора Вальдес подняла двузубую вилку для пирожных и внимательно осмотрела ее. – И ты ради этого заставил меня взять такси и ехать в такую даль?

– Тебе придется опять взять такси, чтобы доехать обратно. – Он встал, но мать накрыла его руку сухонькой ручкой, обтянутой полупрозрачной восковой кожей.

– Мне тяжело, понимаешь? – с трудом сказала она. – Слишком тяжело вспоминать то, что было.

– А я вообще ничего вспомнить не могу.

К тому времени, как официант принес поднос с кофе и пирожными, сеньор Вальдес и его восхитительная зеленая машина уже выезжали с парковки.

Сеньор Вальдес оставил машину на подземной парковке, проверил замки и, открывая дверь на черную лестницу, еще раз с любовью осмотрел ее издалека: его зеленая красавица была подобна спящей пантере, она чуть слышно тикала, остывая, распространяя вокруг себя будоражащий нервы запах горячего масла и добротной кожи.

Вдоль обеих стен просторного вестибюля стояли широкие диваны, обитые темно-красной кожей, и на одном из них, болтая ногами, сидела Катерина. Рядом стояла объемистая холщовая сумка. Сеньор Вальдес не сразу заметил ее. Он вышел из двери с надписью «Лестница на цокольный этаж» и прошел мимо дивана к стене, на которой висели почтовые ящики с привинченными к ним бронзовыми дощечками, где черными эмалевыми буквами были написаны имена жильцов.

Сеньор Вальдес отпер свой ящик и заглянул внутрь, а затем, как волшебник, достающий из шляпы кролика, как детектив, поднимающий пинцетом с тротуара кусок окровавленной челюсти, двумя пальцами вынул из ящика открытку.

Эта открытка ничем не отличалась от десятков подобных ей открыток, которые он вынимал из ящика и раньше. Но если обычно они были крайне лаконичны: «Завтра в 2» или «Во вторник после обеда», эта содержала более длинный текст: «Я знаю, что сделала страшную глупость. Умираю от тоски без тебя. Позволь мне доказать тебе это… Прости, прости меня! Надеюсь завтра получить отпущение грехов». Подписана она была просто <М>. Сеньор Вальдес пробежал ее глазами и тут же изорвал кусочек картона в мелкие конфетти.

И только когда обрывки полетели в плетеную корзину для мусора, он повернул голову и увидел ее, сидящую на диване и с улыбкой наблюдающую за ним.

– Привет… – сказала она.

– Привет.

Он произнес «привет», не добавив ни «милая», ни «ангел мой», что непременно сказал бы другим женщинам, и сразу невольно отметил, что сделал это неосознанно. С Катериной внешняя атрибутика теряла смысл. Все напускное, лишнее, пустое в присутствии этой девушки исчезало, спадало с него, как шелуха, пока не оставался только истинный Лучано. Он улыбнулся.

– Похоже, у тебя хорошее настроение, – осторожно заметила Катерина.

– Похоже, да. Я только немного удивился, увидев тебя здесь.

– О, прости. Может быть, мне уйти? – Она потянулась носками теннисных тапочек к полу, дразня его. – Не хочу надоедать тебе.

– Не смей! Ни в коем случае! Давно здесь сидишь?

– Не очень. С полчаса. Ты на меня не сердишься?

– Нет.

– Точно?

– Почему я должен сердиться?

– Мы расстались как-то странно. – Она взглянула вниз, на свои старые выцветшие тапочки. – Я хотела сказать, что зря заговорила про этот шрам. Я же не хотела тебя обидеть! Прости.

– Да я не обиделся. И ты оказалась права. Это я должен извиниться.

– Вот глупыш. Ты хочешь об этом поговорить?

– Не особенно. – Сбитый с толку, сеньор Вальдес прислушался к себе. Как он может говорить о чем-то, чего не видит и не понимает? – Знаешь, не все можно вылечить путем разговоров. На самом деле ничего нельзя вылечить, вот ведь незадача! Когда ты дорастешь до моего возраста, ты тоже это поймешь, однако еще пару часов назад мне так хотелось поговорить, что я умирал от этого желания.

– Ну и что же, поговорить – это так естественно! И ты не прав, переговорами останавливают войны.

– Единственное, что может остановить войну, – это превышение порога коллективной боли. Когда люди устают от боли, они перестают воевать.

– Когда люди устают от боли, они начинают говорить, – заметила Катерина.

Сеньор Вальдес достал из кармана ключи.

– Поднимешься наверх?

– Опять?

– Да.

– А ты хочешь, чтобы я поднялась?

– Да. А ты хочешь? Опять?

– Да.

Он взял ее за руку, и они зашли в лифт. Двери закрылись, сеньор Вальдес поднял руку Катерины и поцеловал ладонь.

Катерина сказала:

– Тебе везет! У тебя есть такое тихое место, где ты можешь укрыться от всех.

– Ты имеешь в виду лифт?

– Я имею в виду чудесную квартиру, но, кстати, лифт тоже хорош. Так приятно, что здесь никто не подслушивает и не подглядывает за тобой, что можно делать все, что хочешь. Целоваться, например.

Лифт остановился.

– У тебя, значит, такого места нет? – спросил он.

– Никогда не было. Сейчас я живу в студенческом общежитии, одна, конечно, но вокруг полно людей. А до этого мы все жили всей семьей в одной комнате.

– И отец, и мать?

– Ну да, за занавеской.

– За занавеской?

Пораженный, сеньор Вальдес даже остановился. Как мало эта девушка прожила, в какой бедной семье выросла, и тем не менее как сильно он желал, чтобы она заняла место в его жизни! Это было самое поразительное!

– Да, за занавеской, – подтвердила Катерина со смешком. – На ночь мы ее задергивали, так что комната делилась на две части. Но в то время мы были еще малы. И знаешь, не самое плохое чувство на свете – знать, что мама и папа по ночам любят друг друга.

Любят друг друга. Ее отец и мать при детях занимались любовью, отгородившись от них лишь занавеской, и все же она спросила его, не хочет ли он заняться с ней сексом.

– Нет, конечно, – сказал он. – Не самая плохая вещь. – Он отпер дверь. – А что, в вашем доме и теперь только одна комната?

– Не знаю. Не думаю. Папи умер, а теперь, наверное, брат пристроил еще одну комнату снаружи дома. Я уже давно там не была.

Она подставила ему лицо для поцелуя, но он смотрел мимо нее.

– Но как же ты оказалась здесь, как смогла вырваться из ужасной нищеты? Доктор Кохрейн уверял меня, что ты – одна из его лучших студенток.

– Мне повезло, – сказала Катерина просто. – И люди были добры ко мне. И потом, я же работаю. Все время работаю. Я умею работать.

– Да, понимаю.

Он положил руку на ворот ее легкой блузки, сжал пальцами верхнюю пуговицу, готовый дернуть, разорвать, расстегнуть, и почувствовал, как ее рука мягко легла поверх его пальцев. Только в этот раз она не собиралась удерживать его, наоборот, помогала справиться с застежкой. В этот раз она сама жаждала как можно скорее оказаться в постели рядом с ним. Желала как можно скорее освободиться от одежды.

– Чиано… – Ей все было трудно произносить это имя. – Чиано, поверь мне, я не занималась этим с другими.

Сеньор Вальдес в испуге отдернул руку.

– Но ведь я был у тебя не первый? – Внезапно сама мысль о том, что Катерина могла быть девственницей, ужаснула его. С другими все было наоборот: пару раз это придавало его интрижкам особую пикантность, но теперь он почувствовал себя вором. А затем, поскольку в первый раз от неожиданности он выпалил вопрос резким тоном, он добавил более мягко: – Ведь правда?

Вместо ответа она бросилась ему на шею. Она обвила его руками, прижалась к нему, забыв, что между ними застряла ее холщовая сумка, уткнулась лицом в его рубашку.

– Нет, – прошептала она, – ты у меня не первый. Но мне кажется, что на самом деле – первый, правда, правда. То были мальчишки, они не в счет. Глупая возня по темным углам, ты ведь совершенно другой! Ты настоящий мужчина. Прости меня, я ужасная дура. Делаю из мухи слона и вообще я сама тебе навязалась. Но понимаешь, когда у нас все… случилось, это было так хорошо, так чудесно, а утром я ушла от тебя и вдруг подумала, что ты никогда мне больше не позвонишь. И я была к этому готова, убеждала себя, что уже взрослая и что так часто бывает, но видишь! Через пару часов прибежала к себе снова, как потерявшийся щенок. Ты же не виноват… Мне так жаль… – Она отодвинулась от него и дрожащими пальцами принялась расстегивать пуговицы на блузке, бормоча: – Давай же, давай!

Но теперь он положил свои руки поверх ее, остановив ее порыв. Она не решалась взглянуть на него, и он взял в ладони ее лицо и поцеловал в теплые щеки и в лоб, поцеловал в ноздри, губы, волосы, подбородок и целовал ее, не выпуская из объятий, пока оба не заплакали. Это был второй раз, когда сеньор Вальдес плакал за последние тридцать семь лет.

А потом они сидели на кухне и пили кофе. Она рассказала ему об отце, о детстве на ферме, о деревне и ее жителях. Он в ответ рассказал о дедушке-адмирале. Она рассказала, почему ходит, ссутулившись и сложив на груди руки, почему на улице опускает голову, как монашка, избегая мужских взглядов, а иногда, когда терпение ее кончается, почему задирает вверх подбородок и осыпает встречных мужчин пулеметным огнем сердитых взглядов.

Когда стемнело, они перебрались в гостиную. Сеньор Вальдес мельком взглянул в окно на панораму Кристобаль-аллеи с исчезающими в темноте красными дорожками пролетающих машин и сел на широченный кожаный диван, твердо стоящий на изогнутых ножках, сделанных из хромированных трубок. Катерина подошла к его столу и задумчиво провела пальцами по шершавой поверхности. Тело сеньора Вальдеса отдалось сладкой дрожью, когда он вспомнил ощущение от прикосновения ее пальцев.

– Я денег здесь не держу, – сказал он.

– Знаю, – сказала она.

На столе лежала его записная книжка. На секунду у него от испуга замерло сердце, что она сейчас откроет ее и обнаружит пустоту, но через мгновение он облегченно вздохнул. Она ведь уже видела ее вчера, он сам купил любовь Катерины за два слова из десяти, а эти десять слов было всем, чем он на сегодняшний день владел.

– Иди сюда, – сказал он, – сядь рядом.

Она не послушалась.

– Молчи и смотри, как я буду богохульно поклоняться твоему столу. – Она повернулась к нему спиной, подняла обе руки вверх, как в молитве, перекрестив запястья и заламывая пальцы, и исполнила перед столом какой-то ритуальный танец, свиваясь кольцом и непристойно подрагивая бедрами. Под конец она поцеловала поверхность стола, как епископ целует алтарь. – Это святыня для всех нас, понятно?

– Это просто стол.

– Это место, где ты творишь.

– Нет смысла засыпать меня комплиментами. Я уже завещал этот стол Национальному музею.

– Ты всегда можешь изменить завещание. Завещать его мне, например.

– Что, уже ждешь моей смерти?

Она опять бросилась в его объятия.

– Нет! Нет! Никогда! Чиано, пожалуйста, не умирай! Живи вечно, вечно!

Она неожиданно толкнула его, как разыгравшийся щенок, и оба свалились на диван. Но ничего не произошло, даже поцелуев. Они просто тихо лежали бок о бок, глядя на надвигающуюся на город тьму, следя за красными огнями машин, пролетающих по проспекту цепочкой горящих угольков, то подмигивая, то угасая.

Когда совсем стемнело, сеньор Вальдес встрепенулся и пошел на кухню. Он приготовил омлет, и они поели, и она сняла ужасные тапки, залезла с ногами на диван и прислонилась к его плечу.

Ее тапки страшно воняли.

Он включил телевизор.

Потом они пошли в спальню, и она спросила, можно ли воспользоваться его зубной щеткой.

Они разделись в темноте, легли рядом, обнялись и провалились в сон. Не было никакого опять. Они просто заснули. А ночью сеньор Вальдес проснулся оттого, что ее волосы щекотали его лицо, и всей грудью вдохнул ее все еще непривычный запах.

Высоко в небе стояла луна, город тихо гудел за окном, а вокруг Катерины мерцал еле заметный серебристый ореол, обволакивавший ее тело. Он ясно видел его даже в темноте спальни. Сеньор Вальдес провел рукой вдоль тела Катерины, скользя по рельефным изгибам и впадинам, все еще не веря, что это происходит именно с ним. Она пошевелилась, и он повыше натянул на нее простыню, лег рядом и уснул.

Утром его разбудил шум льющейся в ванне воды. Катерина оставила после себя смятые простыни – след ребенка, оттиснутый женским телом. Он положил руку на теплый оттиск, вызывая в памяти ее спящий образ.

Вскоре она вернулась, шлепая босыми ногами по полу, держа в руках тонкую папку.

– Смотри, что я принесла, – сказала она. – Захватила на всякий случай, если хватит смелости показать. – Ее голос звучал напряженно и от неуверенности сухо. Она даже откашлялась, будто у нее запершило в горле. – Я тебе говорила, что пишу?

– Да, говорила.

– Так вот, – она вновь залезла в постель, – я хотела дать тебе почитать, но сейчас передумала. Лучше я сама тебе прочту, хорошо? – Сеньор Вальдес лежал на животе, и она села ему на спину верхом, как великосветская дама, совершающая конную прогулку по парку воскресным утром. Он чувствовал спиной жар ее тела, мягкость бедер, крепко обхвативших его. Она пригладила ему волосы на затылке и слегка потерла спину между лопатками. – Какие у тебя красивые плечи, – сказала она.

– Спасибо.

– Сейчас прочитаю тебе рассказ, только, чур, ничего не говори, пока не закончу.

– Буду держать рот на замке.

– Это, наверное, страшная чушь. Особенно по сравнению с твоими работами, но все равно мне почему-то очень хочется, чтобы ты послушал.

– Я уверен, что это не чушь, – «О, Чиано, великий обманщик, – сказал он себе, – поешь все те же песни!»

– Слушай.

Вот что прочитала Катерина.

Однажды, давным-давно (так начинаются все рассказы с тех самых времен, как люди начали слагать их) посреди бесконечных красных полей на невысоком холме стояла небольшая деревушка.

В ней жило около тридцати семей, и среди них – женщина с тремя чистенькими, опрятными ребятами, которая зарабатывала на жизнь, развлекая прохожих мужчин, а также мужчин своей деревни, а также мужчин из двух соседних деревень, которые иногда заходили на огонек. Другие женщины деревни втайне были страшно рады, что у них есть собственная шлюха, поскольку это давало им возможность презирать ее, а это всегда приятно.

Когда мужчина напивается до бесчувствия, едва доползает домой, бьет жену и обзывает ее дурой, а потом храпит до обеда, вместо того чтобы работать, чем бедная женщина может утешить себя? Например, тем, что хотя ее муж – изрядная скотина, она сама по крайней мере не деревенская шлюха. Хотя и слабое, но утешение.

А в овражке, где жила та женщина, трое ее веселых ребятишек все утро играли около ручья, строя запруды, отправляя в далекие плавания маленькие веточки, щепки и листики, которые должны были доплыть до океана.

Днем, когда играть становилось слишком жарко, они шли в дом и учили уроки, занимались что было сил, а их мать в это время стирала и гладила их одежду» а потом расчесывала им кудри, рассказывая, как они вырастут, станут докторами и юристами и будут жить в большом городе.

Так, собственно, и получилось. Много лет спустя, когда жители деревни вспоминали те далекие времена и трех опрятных ребятишек, они радовались, что сами живут не в городе. Наверное, не очень-то приятно знать, что тебя лечит врач, мать которого – страшная грешница – за его образование платила своим телом.

Конечно, если бы это была настоящая история, такая, что рассказывали наши бабушки, она обязательно вывела бы нас из овражка на центральную улицу и провела по ней до старого колодца, что стоит у подножия холма. Затем по вьющейся серпантином тропе мы поднялись бы на вершину к высокому старинному замку и познакомились с мудрым старым идальго, его хозяином. И мы узнали бы, что у старого идальго есть черноглазый сын с бесстрашной улыбкой, острым мечом и добрым конем, черным, как черная ненависть женского сердца. И что красавец-сын не женат. И после многих страданий, приключений, вздохов и песен он нашел бы себе невесту и привел к отцу.

Но все мы знаем, что если что-то и меняется в нашей жизни, то никогда – к лучшему, поэтому наша история совсем другого рода.

Не было на том холме ни старинного замка, ни мудрого идальго. Над холмом возвышались лишь останки разрушенной крепости, крыши давно не осталось, но стены еще стояли – сложенные из огромных, неправильной формы камней со скошенными краями, воткнутых друг в друга, как зубы гигантского аллигатора, они сумели противостоять разрушительным землетрясениям. Со времен конкистадоров никто не жил в этой крепости, лишь стаи обезьян с визгом носились по стенам, но речь идет о другом доме, что стоял около колодца.

Это был очень красивый дом. Крепкие ворота его были выкрашены зеленой краской, высокие, выше человеческого роста, стены окружали сад, и каждый год их заново штукатурили, чтобы защитить от доящей. Если задрать голову и взглянуть с другой стороны улицы, можно было увидеть верхушки трех деревьев, что махали листьями из-за ограды, словно три гигантских зеленых флага. Их приходилось без конца поливать, но зато тень они давал густую, щедрую, которой завидовали все соседи. А что еще надо для счастья? Эти деревья, поглощающие воду ведро за ведром, машущие ветками из-за забора, были похожи на неоновую вывеску, мигающую цветными огнями: «Здесь живет богатый человек! Успешный человек!»

Этот дом принадлежал сеньору Хосе Пабло Родригесу. По вечерам он поднимался на крышу и смотрел на юг, где все поля до самого горизонта принадлежали ему. Он поворачивал голову к северу – и там все поля тоже принадлежали ему. И на западе, и на востоке, и везде все поля были его владениями.

Но так было не всегда. В дни, когда отец Хосе Пабло был молод, поля вокруг принадлежали другим семьям, но теперь времена изменились. Глaвы семей умирали, и их наследство делилось поровну между десятком сыновей, и кто-то из всегда готов был продать свою долю. А бывало, что дочери выходили замуж, надо было платить за свадьбу, покупать приданое. У кого-то наступали тяжелые времена, и они отдавали землю под залог. Хосе Пабло всегда готов бы ссудить деньги соседям – под проценты, конечно, и хороший залог. Бывало, случались и несчастья. Например, заболевал ребенок. Пли хозяин семьи ломал ногу. Бывало, даже нехотя приходилось продавать землю. А Хосе Пабло всегда был готов купить.

Хосе Пабло с детства усвоил мудрость: деньги работают лучше людей, поскольку им не надо спать. Заставь деньги работать, и они будут служить тебе верой и правдой. Мужчина в поле не может простоять двадцать четыре часа в сутки. Он должен есть, пить, отдыхать. Но за аренду земли он платит каждую минуту.

Днем и ночью, во сне и наяву аренда приносит прибыль. Хосе Пабло понимал это. Поэтому в конце концов он и скупил все поля. Его отца жители деревни окликали на улице, для них он был Манолито. Но Хосе Пабло жители деревни называли сеньор, он повелевал своей деревней, как король, и волен был распоряжаться судьбой ее жителей, казнить и миловать по своему усмотрению. Сеньор Хосе Пабло Родригес считал себя почти небожителем и шел по улице тяжелой поступью, чтобы никто не забывал об этом.

Однажды, когда Хосе Пабло влез на крышу и оглядел свои владения, он увидел странное зрелище. На юге все поля были пусты. На севере тоже. И на востоке, и западе ни один человек не работал в поле, даже тропинки, ведущие из деревни к ПОЛЯМ, были пусты. Такое положение дел расстроило его чрезвычайно. Ведь он привык, что все работают на него днем и ночью, и спокойно спал до полудня, зная, что, проснувшись, первым делом поднимется на крышу и удостоверится в этом. Но еще больше расстроил Хосе Пабло звук медного колокольчика на его воротах, означавший, что к нему пришли, и это до того, как он выпил утренний кофе!

Сердито топая, он спустился во двор и увидел, что к нему явилась делегация, и это повергло Хосе Пабло в великое раздражение, поскольку он ненавидел жалобы, нудный скулеж и детские просьбы односельчан. У него не было настроения разговаривать с ними, но у ворот собралась половина мужчин деревни, они выпихнули вперед дурачка Хулио, вождя этих наглых попрошаек.

– О, сеньор Родригес, выслушайте голос блаженного, одного из тех, кто неправедно пострадал!

Хосе Пабло подавил вздох и уселся в старое плетеное кресло, стоявшее в тени среднего из трех его огромных деревьев. Он расставил ноги в стороны, чтобы дать животу больше места, и коротким властным жестом поманил к себе крестьян, столпившихся у ворот.

К нему приблизились четверо, Хулио и трое его друзей, они остановились на краю тени, что отбрасывало дерево, переминались с ноги на ногу, рассматривая землю.

– Говори же! – раздраженно приказал он.

Хулио молча сопел.

– Ты, осел, будешь говорить? Мне что, нечего делать, кроме как сидеть тут, глядя на твою дурацкую образину?

Понемногу, подбадриваемый толчками и щипками друзей, Хулио изложил жалобу: его обидел коробейник Мигель Анхель, молодой негодяй с черными волосами, белыми зубами и слишком ловкими руками, что месяц назад прошел через их долину и ночевал в старой крепости. Коробейнику не страшен сам черт, все знают, что он состоит на службе у самого дьявола, и поэтому обезьяны, живущие в развалинах, не тронули его, даже не разворовали его товар.

Вся деревня слышала сладкозвучный голос флейты, несколько ночей подряд льющийся в долину со стен старой крепости, а когда коробейник отправился дальше, в волосах дочери Хулио блестел золотой гребень.

– И вот, сеньор, прошел месяц, и у нас исчезли две овцы. Это коробейник их украл, будь он трижды неладен. Надо его поймать и хорошенько наказать.

Хосе Пабло рассмеялся так, что толстые бока его заходили ходуном.

– Две овцы! Месяц назад! Почему же ты только сейчас решил прийти ко мне жаловаться? – Он ударил руками по мясистым ляжкам. – Мне кажется, коробейник сыграл неплохую песенку на своей флейте. А где сейчас твоя дочь, Хулио? Я слышал, ты посадил ее в поезд и отправил в город навестить больную тетушку? Так? Может быть, она и взяла с собой твоих овец, а? Мигелю Анхелю нет нужды красть овечек, они сами к нему приходят.

Старое плетеное кресло заскрипело, когда Хосе Пабло с трудом встал и, заливаясь от смеха, направился в большой, прохладный дом. Он все еще смеялся, когда уселся за стол с чашкой чая мате, и вновь поздравил себя со своей счастливой звездой. «Когда мужчина состоятелен и может купить дочери богатое приданое, есть ли ему нужда бояться каких-то там коробейников с их блестящими цацками?»

Но через несколько дней, в середине ночи, когда полная луна висела в небесах, освещая голубоватым светом поля на много миль вокруг, над деревней опять полилась чарующая музыка флейты.

Хосе Пабло вышел на крышу, накинув одеяло на плечи, чтобы защититься от росы, и долго слушал тоскливую, зовущую мелодию, трепещущую и играющую в лунном свете, подобно серебряным нитям на ветру.

И, лежа в постели, он продолжал слушать флейту. Она пела так тихо, убаюкивающе, что он задремал и в полудреме услышал звук хлопнувшей где-то далеко двери. Он услышал тяжелый стук шагов на дороге, что проходила мимо его дома, а немного позже музыка стихла, и Хосе Пабло сладко заснул.

На следующий день, когда мужчины шли в поле, Хосе Пабло встретил на дороге Хулио и опять назвал его ослом.

– Что я вижу? У тебя расквашен нос и синяк под глазом? Ты что, осел, решил брать уроки флейты? Я слышал, как ты бежал по дороге прошлой ночью. А сколько овец ты потерял сегодня? – Он расхохотался, а Хулио угрюмо забросил мотыгу на плечо и пошел в поле рыхлить землю.

В тот день, пока мужчины работали, в небе собирались рваные белесые облака, но ни одно из них не пролилось на землю дождем. Птицы улетели в леса, овцы сбились в плотное стадо на красных холмах, разрыхленная земля в бороздах высыхала и превращалась в пыль, а ветерок подхватывал красноватые брызги и уносил прочь, как пену с волн далекого океана, который никто из крестьян не видел и даже не мог себе представить. И весь день напролет Хосе Пабло сидел в большом доме, подсчитывая столбики чисел и слушая звуки, доносящиеся с полей, а затем опять наступила ночь. Таков порядок вещей в мире – от маленькой деревни у подножия холма до странного города, состоящего из огромных каменных крепостей, под названием Нью-Йорк.

И вторую ночь подряд Хосе Пабло отправился спать под звуки флейты, зовущей с высокого холма, а утром, когда, как обычно, поднялся на крышу дома, чтобы осмотреть поля, увидел, что юная Инесс, дочь кузнеца Арсенио, что пришла к колодцу за водой, сверкает золотым браслетом, которого он раньше не замечал.

– Эй, красотка! – позвал он. – А что, твой отец сосчитал вчера вечером своих овец?

От неожиданности девушка вздрогнула, уронила ведро и убежала.

А через месяц у его ворот снова собралась толпа, чтобы сообщить о новой краже.

В этот раз в голове колонны стоял Арсенио. Прежде чем пустить просителей на порог, Хосе Пабло кликнул свою красавицу-дочь, свою ниночку-деточку, и велел подать кофе.

Затем он позвал:

– Входите! – и уселся в любимое скрипучее плетеное кресло, стоявшее под тенью самого большого дерева. Он указал на всех крестьян по очереди и сказал так: – Через месяц приходит срок платы за аренду поля. Ты должен мне денег. И ты. И ты. И ты. Только не говорите, что вы пришли ко мне пожаловаться, что у вас снова пропали овцы, и вы не сможете заплатить!

Арсенио встал перед ним, опустив голову и сгорбив плечи, не в силах взглянуть ему в лицо от стыда.

– Сеньор, – сказал он. – Мы заплатим вам сполна, но овцы пропадают не только у нас. В других деревнях нашей долины та же история. Во всех деревнях, где проходит коробейник Мигель Анхель, он крадет овец. Пусть же он заплатит за это!

– О, замолчи! Что ты несешь? Теперь послушайте меня. Сдается мне, что все ваши овцы на месте и ничего Мигель Анхель у вас не украл, наоборот, пройдет недолгий срок, и, возможно, мы узнаем, что он подарил вам несколько новых овечек? Он-то знает, чем расплачиваться за гостеприимство, наш Мигель Анхель, ха-ха-ха! Всех своих овечек одаривает щедро. То браслетик сунет, то гребешок.

Как раз в это время дверь в большом доме Хосе Пабло распахнулась, и оттуда вышла его дочь Долорес, его ненаглядная ниночка, неся на подносе кофейник, чашку, сахарницу и его амбарные книги.

Он сделал вид, что не видит ее:

– Кто же знает, сколько овечек осчастливил наш коробейник. А ваши дочки что-то задешево продают свою любовь. Не то что моя Долорес, моя драгоценная девочка – она-то знает себе цену. Она не так воспитана. Эта девушка умеет себя вести достойно.

И, махнув рукой, будто отгоняя комаров, он сказал просителям:

– Убирайтесь! Убирайтесь вон! Принимайтесь за работу!

Мужчины ушли с его двора, недовольно ворча.

Коробейник Мигель Анхель путешествовал пешком, ночуя в деревнях по дороге через долину. Две недели уходило у него на то, чтобы пройти долину от деревни Хосе Пабло до ее южной границы, где он поворачивал и шел назад. И через две недели он вновь приходил в деревню, проводил две ночи в старой крепости и шел на север. Получалось, что коробейник приходил в деревню раз в месяц, как раз в то время, когда жирная полная луна висела над старой крепостью, сияя, словно огромная лампа. И тогда сладкая музыка звучала над холмами, жемчужной нитью переливаясь в лунном свете.

В ту ночь, когда Мигель Анхель вернулся в деревню, было так жарко, что Хосе Пабло решил провести ночь на крыше. Он слушал, как музыка рассыпается над ним каплями серебряного дождя, он дремал, но не спал, пока не услышал, как где-то открылась дверь и торопливые ноги пробежали по тропинке. Тогда он уснул, довольный.

Однако утром, когда его дочь, бесценная Долорес пришла на крышу с завтраком для него, он заметил ленточку из золотой тафты, вплетенную в ее косы, которой раньше не видел, и смутное беспокойство охватило его.

Никто не приходил к его воротам жаловаться на кражу овец, и Хосе Пабло нервничал все больше. Цифры прыгали перед глазами, кофе горчил, горячий ветер засыпал пылью глаза, а Долорес нагоняла тоску песенкой, которую твердила в саду, будто заведенная.

 
Довольно петь в ночи, мой друг,
Чарующие звуки твоей флейты
Сердечко бедное девичье не щадят,
Прошу тебя, замолкни, прекрати,
Я больше не хочу с тобой встречаться.
Но если все же ты решишься вновь
Мне показаться на глаза, тогда
Придется звуки выдуть из меня.
Тебя предупреждаю я серьезно,
Желаешь свою флейту сохранить?
Отдай мне жизнь взамен.
 

И так без конца. В конце концов он захлопнул амбарную книгу и решил прогуляться по полям, размышляя об арендной плате, которую должен был завтра собрать. Может быть, кто-нибудь из крестьян не сможет ее заплатить? Может быть, кого-нибудь потребуется выселить? Или дать в долг, пусть под большие проценты? Хосе Пабло повеселел.

Однако ночью он не мог заснуть, наверное, слишком много съел за ужином. Жареная свинина лежала в желудке тяжелым комом. Он ворочался в кровати, ожидая звуков флейты, а когда услышал их, удовольствия не получил. Вместо того чтобы радовать его слух, они безжалостно вгрызались в мозг, разъедая его, как головная боль. Но еще невыносимее музыки было ожидание. Много часов лежал он, ловя ухом каждый шорох, каждый порыв ночного ветерка, думая, что вот сейчас услышит скрип калитки и перестук легких шагов на тропинке, но так и не дождался.

А когда луна скрылась за старой крепостью и на улице совсем стемнело, Хосе Пабло вылез из кровати, вышел на крышу, повернулся в сторону гор и крикнул изо всех сил:

– Перестань, мать твою!

Музыка смолкла.

И это было хуже всего.

Но Хосе Пабло опять забрался в постель и заснул.

Утром первое, что он услышал, было стрекотание маленького зеленого попугайчика, что жил у него в клетке. Невыспавшийся и злой, Хосе Пабло тяжело спустился во двор, чтобы собрать дань с каждого двора. Он прихватил с собой свои амбарные книги и чернильницу с пером, чтобы было чем записать, кто и сколько ему должен.

Однако, выйдя из дома, он увидел, что ворота его двора открыты и крестьяне уже набились внутрь. Все они смеялись, подмигивали и подталкивали друг друга локтями, толкуя о пропавших овцах, но, когда Хосе Пабло появился на пороге, разом замолчали.

Они молчали, но зеленые листья самого большого дерева продолжали звенеть и трепетать на легком ветерке, ибо к каждой веточке его была привязана золотистая ленточка, а каждый сучок украшен звенящим браслетом.

Хосе Пабло стоял и смотрел на дерево, открыв рот. Потом сел в застонавшее под его тяжестью кресло, поднял голову и сказал так: