Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Сеньор Вальдес не знал, как реагировать. Горло его перехватило, в животе противно заныло.

– Нас немного расстраивают твои новые друзья.

– Как мило с вашей стороны проявлять такое участие.

– Не умничай, тебе это не идет. Мы действуем исключительно в твоих интересах.

– Что же, в таком случае мне лучше воздержаться от комментариев. – Сеньор Вальдес отодвинул кресло и сел, расслабленно откинувшись и вытянув ноги, копируя позу команданте. В одной руке он держал стакан с зеленоватой жидкостью, другой нервно теребил верхнюю губу.

Команданте спросил:

– Что ты знаешь о докторе Хоакине Кохрейне?

– Ничего. Истинная правда! Он работает в университете, преподает математику. Вот и все.

– Мне страшно не нравится, когда люди говорят: «Истинная правдам Одно это внушает подозрение. Что еще?

– У него есть трость.

– Я же велел тебе не умничать!

– Но это все, что я знаю.

– Где он живет?

– Вы спрашиваете меня, где живет доктор Кохрейн? А сами вы что, не знаете?

– Конечно, знаем. Мы знаем все, Вальдес. Мы всегда знаем все обо всех. Я просто выясняю, что знаешь ты.

– Понятия не имею, где живет доктор Кохрейн.

– А его подружка?

– Какая еще подружка? Если у доктора Кохрейна есть подружка, мне об этом ничего не известно.

– Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Она и твоя подружка.

Сеньор Вальдес перестал теребить губу и отпил большой глоток джина.

– А, так ты не знал об этом? Вот тут ты прошляпил, умник.

Сеньор Вальдес опустил стакан.

– Которая из подружек?

– Не дури, Вальдес, я говорю о твоей шлюшке с большими сиськами. О Катерине. Мы давно за ней следим. С тех самых пор, как она провела ночь в твоей квартире. Она сегодня встречалась с Кохрейном в этом самом саду, они расцеловались и ушли вместе – рука об руку. Уверен, ты об этом не знал.

В душе сеньора Вальдеса забрезжила надежда. Когда команданте заговорил о Катерине, горький сок лайма застрял у него в горле, но внезапно он понял, что команданте не вездесущ. Команданте не знал, к примеру, что они с Катериной были в том саду вместе, значит, его команданте не заметил. Глупец решил, что Катерина специально назначила встречу с Кохрейном.

Сеньор Вальдес небрежно сказал:

– Она не моя подружка.

– Тут ты попал в точку. Ты думал, что она гуляет только с тобой, а на самом деле девчонка увязла в дерьме по самые хорошенькие сиськи, уж будь уверен. И теперь, если не хочешь разделить ее плачевную судьбу, выкладывай, что ты о ней знаешь.

– Ну, она студентка. Хочет стать писателем. Она обратилась ко мне, потому что я согласился помочь ей в вопросах литературы. Я ее инструктирую.

– А, теперь это так называется?

– Она учится в группе доктора Кохрейна, вот и все дела.

– Нет, не все. Она террористка. Кохрейн был политическим агитатором всю свою жизнь, а теперь и ее втянул. Я собираюсь их арестовать, и, если ты не хочешь к ним присоединиться, советую пораскинуть мозгами и вспомнить все, что знаешь об этих заговорщиках – и чем больше, тем лучше. Чтобы я занялся ими, а не тобой.

Каким-то непостижимым образом сеньор Вальдес нашел в себе силы взглянуть прямо в лицо команданте. Он вспомнил, что говорила Катерина о публичной казни: о том, как важно сохранять стойкость до самого конца. Он знал, что скажет сейчас, но не знал, почему – ведь даже в тот момент он не был уверен, что готов рисковать жизнью, защищая Катерину от команданте. А может, ему казалось, что, действуя, как герой-любовник из романа Л.Э. Вальдеса, он может спасти свою шкуру?

Он проговорил дрожащим голосом:

– Камилло, вот теперь я скалу тебе истинную правду. Скажу то, в чем никому никогда не осмеливался признаться. Я боюсь тебя. Тебя и подобных тебе ублюдков. Вы внушаете мне ужас. Но, несмотря на это, я никого тебе не сдам. Ни Кохрейна, ни девушку. Никого.

Сеньор Вальдес был истинным художником и даже отчасти артистом, поэтому ему самому эта тирада показалась совершенно неубедительной. По лицу команданте было понятно, что тот думает также.

– Ты сдашь мне всех, Вальдес, все и всех. Ты сделаешь все, что я тебе прикажу. – Команданте допил бренди. – Клянусь, ты даже смешаешь мне еще один коктейль, если я попрошу.

– Вы сами не понимаете, что говорите, – рука Вальдеса вновь взлетела к верхней губе.

– Чиано, сынок, я знаю так много, что самому противно. Знаю, например, откуда у тебя это.

Сеньор Вальдес быстро отдернул руку от лица.

– Или арестуйте меня, или на сегодня довольно издевательств! – сказал он, поднимаясь.

– Вот-вот, беги к мамочке, сопляк. А мне еще надо заняться мужским делом.

В саду ярко вспыхнули лампы.

* * *

Шестилетний ребенок уверен, что знает, как устроен мир и что постиг природу человека. Пятнадцатилетний юноша знает столько же, сколько молодой человек двадцати лет или пятидесятилетний отец семейства. Иногда надо дожить до старости, иногда требуется больше одной жизни, чтобы понять, как мало мы на самом деле знаем, как много нам предстоит узнать и как удивительно устроены наши собратья-путешественники по жизни.

«Понять – значит простить» – уверяет нас пословица. Те, кто страдал больше других, должны и прощать больше, а кто страдает сильнее людей, подобных Хоакину Кохрейну?

На свете вряд ли нашлось бы два менее похожих человека, чем доктор Хоакин Кохрейн и сеньор Вальдес: один – маленький, хромой, шаркающий ногами при ходьбе, другой все еще в прекрасной форме.

Один – раб чисел, другой – человек слов. Один – вечно в тени, петляющий по окраинам жизни, другой – эгоцентрик, требующий к себе всеобщего внимания, купающийся в восхищении окружающих, уверенный в своем праве на это.

Сеньор Вальдес ни во что не верил и хвастался беспринципностью, а доктор Кохрейн всю жизнь жил одной тайной страстью.

Сеньор Вальдес всю жизнь бездумно растрачивал себя, не зная любви, так что когда любовь наконец пришла, он не узнал ее и страшно напугался. А доктор Кохрейн всю жизнь был открыт для любви, как заправленная керосином лампа, в которую нужно только заправить фитиль.

Сеньор Вальдес – дамский любимец, и доктор Кохрейн – не любимец, и тем более не дамский, но, несмотря на это, поскольку жизнь так безгранично удивительна в своих проявлениях, именно доктор Кохрейн сидел сейчас напротив Катерины, беспокойно вертя в руках солонку.

Они провели в маленьком ресторанчике почти четыре часа, и задолго до конца их разговора доктор Кохрейн решил, что девушка ему нравится.

Они поговорили о деревне Катерины, о ее крошечной деревне, спрятанной в самом сердце гор, и о том, какой там чистый, прозрачный воздух. Она рассказала, что скучает по звездам, по длинному, размазанному по небу хвосту Млечного Пути, но утешает себя тем, что одна и та же луна по ночам светит в окошко ей и ее маме.

Доктор Кохрейн рассказывал о своем предке Адмирале, историю, старую как мир, но Катерина раньше не слышала ее, поэтому ее интерес был неподдельным – по крайней мере какое-то время.

Потом они поговорили о еде, о книгах – в особенности о книгах сеньора Л.Э. Вальдеса, – но дольше всего они говорили о любви. О любви вообще и любви в частности.

Он сказал:

– Я во всем виню себя. Я же ваш учитель! Мне надо было вмешаться – я мог бы предотвратить это безумие.

– Зачем? Ведь я сама этого хочу. Он — все, чего я хочу.

– Дорогая, я верю вам. Конечно, верю. Сеньор Вальдес – завидный жених, и уж простите старика за откровенность, но многие, очень многие женщины пытались добиться того, что вы сделали играючи. Поверьте мне, заставить сеньора Вальдеса почувствовать любовь – достижение сродни великому. Я знаю. Я сам много лет пытался – я ведь любил его всем сердцем, а он и внимания на меня не обращал.

Катерина смутилась, опустила глаза и, не зная, что сказать, пробормотала:

– Мне очень жаль.

Доктор Кохрейн рассмеялся.

– Неужели по мне это так заметно? Я ведь тщательно маскируюсь всю жизнь… – Он положил руку на сгиб ее локтя. – Нет, дитя мое, я не был влюблен в него. Я любил его как отец, нет, скорее как… дядя. Тайный родственник. – Он улыбнулся. – Или как крестная мать – фея.

Катерина тоже улыбнулась. Она почувствовала, что доктор разрешил ей улыбаться, что теперь он не обидится, поскольку знает, что она улыбается над его словами, а не над ним самим. С доктором Кохрейном Катерина чувствовала себя удивительно непринужденно – а с Лучано никогда не могла полностью раскрепоститься. С ним ее не покидало ощущение опасности: будто ее заперли в клетку с тигром – с очень красивым, умным и сильным, но все равно хищником, агрессивным и непредсказуемым. Не так-то просто любить тигра.

– Да, мужчинам вроде меня живется нелегко, – продолжал доктор Кохрейн, – нас осуждают.

– Я понимаю.

– Но с отцом Чиано мы дружили. – Доктор Кохрейн опять испугался, что Катерина может его неправильно понять, и быстро поправился: – Вы понимаете, не в том смысле. Просто дружили, и все. Он был хорошим человеком. Добрым. Верным другом.

– А что с ним произошло?

– Никто не знает наверняка, милочка, – сказал доктор Кохрейн, что было отчасти правдой. – В те дни люди попросту исчезали. Они и сейчас исчезают, конечно, но по другим причинам. Или по тем же самым. Полагаю, на свете мало что меняется, кроме людей, которые исчезают, да и они более или менее одинаковы. Неважно, я просто хотел сказать, что отец Чиано был хорошим человеком. Смелым. Он и вырастил Чиано таким замечательным.

– Но как же он мог это сделать, если его рядом не было?

– Расскажите мне о своем отце, милочка.

– Он тоже умер.

– А разве это не изменило вашу жизнь?

Катерина кивнула. Она поняла, что доктор прав.

– Дитя мое, нас изменяет не только то, что окружает нас, но и то, чего мы лишены. Человек, который потерял зрение в зрелом возрасте, не похож на слепца от рождения. Они видят мир по-разному. – Доктор Кохрейн подлил себе вина. – Вы так молоды, – сказал он. – Как часто вам приходилось влюбляться?

– До этого раза – никогда.

– А после?

– Никогда в жизни! – горячо воскликнула шокированная Катерина.

– Как вы можете быть так уверены в этом? Неужели вы хотите копировать жизнь с несчастной Софии? Сорок лет без новой любви – это страшно! Жизнь, выброшенная на ветер.

– А вы? – спросила его Катерина прямо. – Как часто вы любили, доктор Кохрейн?

– О, я влюбляюсь буквально каждый день. И каждый день мое бедное сердце готово разбиться. Но я не возражаю – такова цена жизни, настоящей жизни. Цена, которую бедный Лучано Эрнандо Вальдес отказывается платить.

– Раньше отказывался.

– Да, раньше, – вежливо согласился доктор Кохрейн. – Но я счастлив, что мне есть за что платить, я готов платить в два раза больше за один лишь кабесео, даже если мне не суждено танцевать.

Доктор Кохрейн продолжал говорить. Он любил поговорить, а бренди еще больше развязал ему язык.

Снаружи ресторана сгущалась темнота. Тени постепенно наполнили улицы, поглотили дома, наползли на стены, а оранжевые фонари затмили пронзительным светом свет дружелюбных звезд и, вместо того чтобы рассеять темноту, еще более подчеркнули ее. Катерина чувствовала это.

Доктор Кохрейн продолжал разглагольствовать, и Катерина поддакивала ему, улыбаясь, а сама глядела за его плечо на улицу, заполняя голову другими историями, которые нашептывали ей тротуары и камни мостовых, – способность, которую сеньор Вальдес давно утратил. Она бросала один взгляд в сторону темной аллеи и видела, как в нескольких кварталах от них молодой человек ворует ампулы морфия из кареты «скорой помощи», чтобы дать отцу умереть достойно. Она видела, как молодая прекрасная женщина выходит из роскошного особняка на вершине холма, садится в новую роскошную машину и едет вниз, в город. Как она аккуратно запирает машину, бросает ключи на колени старику-нищему и уходит прочь.

– Нет, я виню только себя. Может быть, если бы София повела себя тогда иначе… Если бы она была действительно жесткой, бесчеловечной, какой притворяется, если бы забыла мужа вместо того, чтобы соорудить ему храм, если б снова вышла замуж, тогда… Но она знала, что я все видел. Я сам виноват. Во всем виноват.

Доктор Кохрейн на минуту замолчал, потом мокро всхлипнул и сказал:

– Что-то мне нехорошо. Пора домой.

* * *

Катерина и доктор Кохрейн вышли из ресторана под руку – как и вошли. Когда они встретились в саду, доктор снял шляпу, поклонился и предложил Катерине руку с характерной для него старомодной учтивостью. Теперь же старик тяжело повис на руке Катерины: больная нога к вечеру ныла все больше, а бренди лишил его устойчивости – трость неровно стучала по камням мостовой.

– Сам-то я не франкмасон, – громогласно объявил он.

– Ш-ш-ш-ш, зачем так кричать?

– Да, вы правы. Правы, как всегда. Тысяча извинений, – сказал доктор еще громче, чем раньше. – Так я говорю, я не франкмасон, хотя и принадлежу к тайному обществу.

– Тайному обществу?

– Да, в этой тупой, отсталой, грязной стране мы должны хранить свои секреты в тайне, – шумно выдохнул доктор Кохрейн.

– Тогда не разумнее все-таки говорить потише?

Как-то незаметно доктор Кохрейн напился. Он ступал неуверенно, всем телом налегая на Катерину. Девушке приходилось время от времени останавливаться и восстанавливать равновесие, чтобы не удариться о стену.

– Точно! – Доктор Кохрейн приложил палец к губам, как бы призывая Катерину к молчанию. – О, я умею хранить секреты! – Он подергал ее за рукав и громким шепотом прохрипел: – Вот поэтому кабесео — это так важно. Для мужчин. Мужчин вроде меня. Понимаете? Понимаете, о чем я?

– Понимаю. – Катерине не хотелось обсуждать эту тему. Она не осуждала доктора, но к чему мусолить по сто раз одно и то же?

– Для нас кабесео – это необходимость, – развивал мысль доктор Кохрейн, – иначе как мы узнаем друг друга в толпе? Как подадим сигнал? Как спросим, как ответим? Мы общаемся друг с другом, не говоря ни слова. Тайно. Только блеск глаз. – Он нелепо вытаращился на Катерину – Тонкий, незаметный призыв, но его видят, понимают и принимают. И этого достаточно. – Доктор опять забормотал что-то о франкмасонах, повторяя: «Я умею хранить секреты!»

– Может, поговорим о чем-нибудь другом? – спросила Катерина.

Они дошли до угла улицы, и теперь она растерянно озиралась по сторонам, надеясь, что поток машин ослабеет и она сможет перетащить через дорогу пьяного, хромого спутника.

– Да, лучшие годы моей жизни прошли в салонах танго. Особого танго, вы понимаете? Танго для мальчиков, ха-ха-ха!

Сжав зубы, Катерина поволокла доктора Кохрейна через дорогу, ловя глазами пустое такси, чтобы с чистой совестью отправить его домой. Но вначале ей следовало выяснить еще кое-что.

– А почему вы сказали, что вините себя? – спросила она с деланой небрежностью.

– В чем, дитя мое?

– Ну, вы сказали, что вините себя в том, как повернулись события. У Чиано и его матери. «Я был там», – сказали вы.

– Неужели? Я это сказал? – Доктор громко рыгнул и, чтобы замаскировать вопиющее нарушение приличий, делано закашлялся. – Бог мой, а я пьянее, чем думал.

– Наверное.

– Но все равно я умею хранить тайны. Я храню массу секретов вот тут, – он постучал себя по голове, – сорок лет храню.

К этому времени они добрели до стоянки такси, и Катерина поняла, что упустила свой шанс. Теперь они простятся, доктор Кохрейн сядет в такси, а когда проснется, спрячет свои секреты так далеко, что она никогда их не узнает.

Она легонько поцеловала его в щеку и сказала:

– Ну что же, до свидания. Я вас здесь оставлю. Спасибо, что присмотрели за мной.

Доктор Кохрейн сжал ее руку.

– Любите ли вы его? – спросил он.

– Конечно!

– Нет, я спрашиваю, любите ли вы его? Так горячо и страстно, что сам Ад вам не страшен?

– Именно так, я же сказала.

– Скажите еще раз: «Я люблю Чиано!»

– Да! Я люблю его!

– А когда они придут за вами и начнут терзать ваше тело, когда сделают с вами то, что ни одна женщина на свете не должна испытать, когда изуродуют вас и оставят умирать, что вы тогда скажете?

Катерина в ужасе выдернула руку.

– Прекратите! Зачем так говорить?

– Что вы тогда скажете, дитя мое?

– Я и тогда не перестану его любить.

Доктор Кохрейн вздохнул и открыл дверцу такси.

– Тогда поехали со мной. Если вы на самом деле хотите знать.

* * *

В такси было душно. Доктор Кохрейн сказал водителю адрес и забился в угол, закрывшись шляпой. Если бы не его рука, цепляющаяся за обитую кожей ручку над дверцей, его можно было бы принять за спящего. Он явно не хотел разговаривать. Катерина тоже погрузилась в молчание, с нетерпением ожидая, когда ей откроется главная тайна.

Фары освещали дорогу, но окна в машине запотели, и Катерина не представляла, в какую сторону они едут. Впрочем, водитель, похоже, ориентировался не хуже угря, что весной покидает свое гнездо в Саргассовом море и отправляется в кругосветное путешествие, чтобы из года в год возвращаться обратно.

Яркие пятна неоновых реклам баров и магазинов пролетали мимо, потом они выехали на шоссе и влились в поток скрежещущих, теснящихся вокруг грузовиков и машин, а еще через десять минут съехали по широкому выезду к светофору, повернули на перекрестке налево и начали потихоньку забираться на холм.

– Эй, эй, мы проехали! – закричал доктор Кохрейн. – Стоп, достаточно! Стойте!

Водитель, видимо, не слишком доверяя ручному тормозу, резко вывернул руль в сторону, и такси встало поперек склона, загородив собой улицу.

Доктор Кохрейн и в лучшие времена не мог похвастаться ловкостью, алкоголь сделал его и вовсе неуклюжим. Такси стояло поперек склона, накренившись, как тонущий лайнер. Сейчас, даже если бы доктор и смог дотянуться до ручки своей дверцы, ему было бы ее не открыть, но он и не старался.

Вместо этого он съехал на Катерину, бормоча:

– Простите, дитя мое! Нет, нет, все в порядке, я сам справлюсь. – Но тут же запутался в ее ногах и чуть не упал на мостовую.

Катерина терпеливо ждала, пока он расплатится с таксистом, а затем они вместе пошли немного вниз, к воротам, что вели в дом доктора. Катерина совершенно не представляла, чего ждать от этого визита. Он медленно вела под руку пьяного спутника, с любопытством осматривая незнакомый квартал. Впрочем, она не заметила припаркованной через четыре дома машины, в которой сидели два детектива.

– О, я прекрасно понимаю, почему мужчины находят вас привлекательной, – сказал доктор Кохрейн.

Катерина помедлила:

– Да, некоторые находят.

– Чиано Вальдес в их числе.

– Похоже на то.

– А студенты в университете?

– Да, и они.

– А вы никогда?..

– Нет.

– Неужели никогда?..

– Нет. – Она не удостоила его взглядом.

– Мы пришли, – объявил доктор Кохрейн. Стоя на нижней ступени крыльца, он вытащил из кармана ключ на длинной серебряной цепочке. – Поднимайтесь, прошу вас. Не хочу заставлять вас ждать.

Сам доктор поднимался долго, волоча ногу, перекладывая трость из руки в руку, перенося вес тела с одной усталой ноги на другую.

– Входите же, – повторил он, с десятой попытки попадая ключом в замочную скважину. – Позвольте мне предложить чего-нибудь выпить.

– Может, кофе? – спросила Катерина, начиная терять терпение. В конце концов, она приехала с одной целью: выяснить связанную с Чиано тайну, а вовсе не из-за кофе.

– Деточка, а вы можете сварить кофе? Я, пожалуй, сам не справлюсь.

Доктор упал в широкое зеленое кресло. Ноги его задрались, как у дохлой собаки. Он так и не снял шляпу.

Катерина нашла кухню, пошарила на полках и через пару минут вернулась в комнату, неся в руках поднос.

Доктор Кохрейн сказал трагическим голосом: ^!

– По-моему, я начинаю трезветь, – он поморщился. – Я снова чувствую свои губы – это хороший знак.

Катерина подождала, пока доктор сделает глоток, а потом вежливо напомнила:

– Вы хотели что-то рассказать.

– Правда?

– Да! Что-то очень важное.

Доктор молчал.

– О Чиано и его мать. Вы были там. Помните? Вы все видели.

Доктор Кохрейн поставил чашку и сердито взглянул на Катерину.

– Да, помню.

– Вы что же, передумали?

– А вы не передумали?

– Нет.

– Неужели вы действительно любите его так сильно? Сильнее смерти? Ведь если я расскажу вам эту тайну, она может убить вас. Или меня.

Она только кивнула. Свет фонаря высветлил прядь ее волос, когда Катерина пошевелила головой.

– Что же, я еще достаточно пьян, чтобы рассказать. Запомните, дитя мое, – когда вы узнаете секрет, что бы вы ни сделали, вы не сможете забыть его. Не сможете.

Она опять кивнула.

– Что ж, вы сами сделали выбор. – Доктор устало провел руками по лицу и глубоко вздохнул. – Ладно, слушайте. Это случилось много лет назад. Без малого сорок лет. Я тогда был метод и дружил с Вальдесом-старшим. У нас с ним были одни и те же идеалы, понимаете? Он хотел найти правильный путь. Вальдес происходил из состоятельной семьи, одной из старейших в городе, она поколениями наживала капиталы, приумножала их. А он работал юристом и мечтал использовать свое состояние, чтобы помочь беднякам, чтобы хоть чуть-чуть улучшить наш мир. Хоть капельку. Но никто его не слушал. Он нажил врагов, его заметили – сами знаете кто…

Я предупреждал его. Я умолял его остановиться, но он не слушал. А вскоре они уже ходили за ним по пятам, следили. Начали исчезать люди – его друзья, – они подбирались к нему все ближе и ближе. Они хотели его запугать, понимаете? Около его дома все время дежурил полицейский.

Вальдес и София часто уезжали на всю ночь кататься в машине. Я не знаю, куда они ездили, не знаю, о чем разговаривали, но только в машине они чувствовали себя в безопасности. Там не было ушей. Не было глаз. Впрочем, они ошибались – за ними следили постоянно. Обычно они выходили из дома вместе с маленьким Чиано, завернув ребенка в одеяло. Чаще всего мальчик уже спал. Они клали его на заднее сиденье и уезжали. Я мог только смотреть. Что еще я мог сделать? Взгляните на меня – я маленький, хромой. Но я все время следил за полицейским, думал, что таким образом помогаю им…

– Вы делали, что могли, – сказала Катерина.

– Я тоже так думал. Господи, зачем я это делал? Зачем? Господи… И в любом случае чем бы я мог им помочь? Бросился спасать, если бы за ними приехал черный воронок? Не знаю. А затем наступила та последняя ночь. С ним мы обсуждали ее, но я не знаю, что он сказал Софии. Не знаю.

Как обычно, они сели в машину и уехали. Я видел, как они выходили из дома, София, как всегда, несла малыша, он крепко спал, не проснулся даже, когда она открыла заднюю дверцу и осторожно уложила его на сиденье. И они уехали. Полиция давно перестала ездить за ними – вначале-то они не выпускали их из виду ни на минуту, боялись, что сбегут, но потом бросили это занятие. Видимо, поняли, что Вальдесы не собираются бежать, а по дороге они нигде не останавливались и ни с кем не общались, так что им позволяли наездиться в свое удовольствие, кому какое дело? Нина-детачка, посмотри-ка в буфете, не осталось ли у меня еще бренди?

Дрожащей рукой доктор Кохрейн протянул кофейную чашку, и Катерина плеснула в нее бренди.

– И вот я стоял в кустах, как идиот, и ждал. Я не знал, видел ли меня полицейский. Возможно, они следили и за мной. Не знаю. Потом мне понадобилось, э-э-э… отлить. И как раз в тот момент, когда я стоял, держа… когда руки у меня были заняты, машина подъехала к дому. За рулем сидела София, а рядом с ней – маленький Чиано, пристегнутый ремнем, его голова едва возвышалась над стеклом бокового окна, не знаю, кого они хотели обмануть. Когда София свернула к подъезду, до полицейского наконец дошло, что Вальдес сбежал. Он прямо взбесился, клянусь вам – ругаясь, перебежал через улицу, ударил Софию по лицу, сбил с ног. Я ссал в кустах, как идиот, а он бил Софию. Можно ли представить себе что-нибудь более нелепое? Брюки никак не застегивались, а в это время жену моего лучшего друга избивали прямо на дороге. Я был жалок. Впрочем, как всегда…

Но маленький Чиано… Вот кто проявил себя героем. Он рассвирепел. Выскочил из машины и бросился защищать мать. Я уже давно закончил свои дела, но продолжал стоять в кустах, не шевелясь, – такой уж я трус. Маленький пацан не струсил, а у меня поджилки тряслись так, что я чуть снова не обмочился.

И вот полицейский встал над Софией и вытащил свой револьвер, но в этот момент Чиано налетел на него и начал лягать по ногам, и тогда тот обернулся и пистолетом, огромным черным куском металла ударил ребенка в лицо. Прямо в губы попал. Чиано отлетел на несколько метров и упал на дорогу.

Тут уж даже такой трус, как я, не выдержал. Бить ребенка! Чиано лежал на мостовой, изо рта хлестала кровь. Я схватил свою трость и помчался на помощь со скоростью напуганной черепахи. София тоже лежала на дороге, а полицейский встал над мальчиком и направил на него дуло пистолета. Я подбегал к ним, и мы все были за полсекунды до выстрела, как вдруг София привстала и закричала: «Ради бога, Камилло, не трогай его! Он же твой сын!» И тут они оба обернулись и увидели меня.

Катерина сжалась в кресле, ничего не говоря.

– Да, – сказал доктор Кохрейн. – Именно так я себя и чувствовал. И теперь вы – как и я, знаете секрет и никогда его не забудете.

– Ну и что, что она так сказала! Это не значит, что ее слова были правдой! Она же была в отчаянии, могла сказать все что угодно, лишь бы спасти сына.

– Конечно, дитя мое. Конечно, вы правы, но она не сказала бы этого, если бы у нее не было оснований думать, что Камилло может ей поверить. Но даже это было бы не так ужасно. Не все мы можем похвастаться такими высокими моральными устоями, как у вас. Подумаешь, маленькая неосторожность!

– Что же произошло дальше? – спросила Катерина.

– Камилло взглянул на мальчика, потом на меня. Я стоял посреди дороги, посреди всего этого кошмара, крови, криков, ругани, а на улице было совершенно пусто, никто из соседей даже не выглянул, чтобы посмотреть, что происходит, все уткнулись в телевизоры, газеты, наглухо закрыли двери и окна. Я стоял и ждал, когда Камилло убьет меня, но вместо этого он вложил пистолет в кобуру и побежал. Наверное, в то время у него еще  оставалась душа. Он пробежал мимо меня, влез в свою машину и уехал. А я помог Софии подняться. Понятное дело, она никогда мне этого не простила.

Мы пошли на кухню, она держала на коленях плачущего Чиано, пока я вызывал врача. Кровь, помнится, была везде, особенно на ней – он ей всю блузку измазал. В конце концов доктор зашил ему губу, а когда бедный малыш заснул, она открыла дверь и велела мне никогда не возвращаться. Она думала, что муж вскоре пошлет ей весточку, понимаете, и не желала, чтобы кто-нибудь рассказал ему. Будто я предал бы ее! Но Вальдес исчез навсегда. Думаю, после этого она и начала строить храм в его честь, грехи замаливала.

Вот, что вам надо знать о вашем будущем муже, деточка. Молодой Вальдес – порченый товар. Представьте себе – быть с детства запертым в храме, посвященном памяти отца, которого ты не знал. Да еще с такой матерью. Не его вина, что в нем не осталось любви. Значит, мы должны любить его еще сильнее.

* * *

Выйдя из дома мадам Оттавио, сеньор Вальдес всю дорогу домой шел пешком, поздравляя себя с тем, что ни разу не замедлил шаг и не обернулся, чтобы посмотреть, не идет ли кто-нибудь следом.

Он шел по пустынным и темным улочкам, где звук его каблуков эхом отскакивал от соседних домов, и ни разу не обернулся. Он вышел на Кристобаль-аллею, заполненную, как обычно, потоком машин, где тротуары были забиты, где стояла толкотня, где он все время представлял себе то руку вора в своем кармане, то ствол пистолета между лопатками и все же огромным усилием воли он не позволил себе обернуться.

И когда он добрался до своей квартиры, захлопнул входную дверь и повернул ключ в замке, облегчение, которое он испытал, было сродни тому, что испытывает потерпевший кораблекрушение моряк посреди бушующего моря, внезапно нащупавший обломок мачты. Бедняге, наверное, тоже кажется, что кусок дерева может спасти его от волн и ветра, что несколько деревянных планок с медной защелкой могут противостоять пулям, сапогам или сокрушительной тяжести ордера на обыск.

Он не раскис, не расплакался, не начал заикаться, не затрясся, как трус. Он удержал под контролем мочевой пузырь, он сохранил достоинство. Сеньор Вальдес был доволен, что не дал команданте Камилло повода для еще большего презрения, но, боже, как же он был напуган! Днем в саду он боялся, что Катерина оставит его, и паниковал, что она может превратить его в своего мужа. В доме мадам Оттавио он боялся команданте Камилло, боялся того, что тот может сказать, что тот может сделать Катерине, если Вальдес не заступится за нее, и что он может сделать ему самому, но настоящий ужас пришел потом, по дороге домой.

Сеньор Вальдес устал бояться. Кровь болезненно пульсировала в обрубке, возрожденном к жизни поцелуями Катерины, но сеньор Вальдес не желал больше любить. Он хотел вернуться в то время, когда жизнь других людей его не касалась, но было поздно. Он отведал плода с древа познания добра и зла и увидел наготу свою. Дороги назад, к незнанию, не было.

Заперев дверь, он даже хотел притащить в прихожую мебель и устроить у входной двери баррикаду – будто это могло что-то кардинально изменить, а не добавило бы лишь пару минут мучительного ожидания. Конечно, он понимал, что все усилия бессмысленны – одним движением руки команданте способен заставить его исчезнуть, как исчезает кролик в шляпе фокусника, как когда-то исчез его отец.

Сеньор Вальдес напомнил себе, как героически пытался спасти Катерину, и на секунду страх немного отпустил. Да, он молодец, не побоялся бросить вызов команданте, и теперь Катерину надо было предупредить об опасности. Однако сеньор Вальдес не сделал этого.

Чтобы предупредить Катерину, ему пришлось бы покинуть обманчивую безопасность квартиры, искать по темным улицам квартиру, в которой раньше не бывал, но где команданте вполне мог устроить засаду. Никогда! К тому же сеньор Вальдес решил, что Катерине это уже не поможет.

«Нет, ей это совсем не поможет, – сказал он себе. – Лучше подождать до утра. Если я не найду ее в «Фениксе», постараюсь встретиться с ней в университете или попрошу Кохрейна передать записку. И с чеком надо разобраться, объяснить ей все еще раз. Да. Лучше подождать до утра».

Так он придумал оправдание своему бездействию. Доктору Кохрейну, искренне считающему себя трусом, было бы стыдно даже думать так, но у сеньора Вальдеса в голове осталась одна мысль – как лучше обезопасить себя? Обезопасить себя, вот что сейчас самое важное! Самое важное в мире.

Он плеснул себе полстакана бренди и удивился, заметив, что руки не дрожат. И еще больше удивился тому, что заметил это.

Сеньор Вальдес стащил туфли, небрежно, поддевая носком одной туфли задник другой – что, как мы знаем, сильно портит колу, – в носках подошел к окну и встал сбоку, глядя на улицу с ее цепочкой движущихся красных огней.