Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

– Вот, прополощи-ка рот, – чья-то рука со стаканом воды просунулась над его плечом и ткнула в щеку. – Просто сплюнь на палубу, на такой жаре любая лужа мгновенно высыхает.

Доктор Кохрейн в точности выполнил инструкции и ощутил, что дышать стало немного легче.

– Спасибо, – выдохнул он.

– Нет-нет, это тебе спасибо! Спасибо, что приехал, я знаю, как дорого тебе это обходится.

– Я боялся, что ты не смог сесть на паром.

– Я выжидал, пока мы не пересечем границу. Я прятался. С годами я стал настоящим специалистом по части пряток. Тут они меня не достанут.

– Дорогой друг, если бы они знали твое местонахождение, они достали бы тебя хоть из-под земли.

– Да не волнуйся ты так. Я же мелкая рыбешка.

– Они не прощают, они не забывают.

– Вот, возьми, тут немного бренди. Выпей капельку, это успокоит желудок.

Если бы в этот момент капитан парома решил раскурить свою старую трубку и сказал бы помощнику: «Педро, подержи-ка руль минуту-другую» и, выйдя из рубки, прошел бы на самый край капитанского мостика, что он иногда делал, когда пришвартоваться в порту было почему-нибудь особенно трудно, и перевесился через поручни, он мог бы заметить двух стариков, погруженных в разговор. Один из них был без шляпы, они стояли около перил, передавая фляжку друг другу. Ничего подозрительного в них не было, люди как люди.

Но если бы капитан парома действительно осознавал свой патриотический долг, он повернул бы паром назад и немедленно телеграфировал бы команданте Камилло о том, что на его борту находится государственный преступник, чтобы на причале их встречал батальон вооруженных до зубов десантников.

– Мне уже лучше, – сказал доктор Кохрейн. Он протянул серебряную фляжку обратно. – Вот спасибо!

– Хорошо. Может, сядем на скамейку, вон там, в тени?

– О нет, только не на эту. Давай пройдемся немного подальше.

Доктор Кохрейн упал на скамью, и ее круглые деревянные перекладины неприятно впились ему в ягодицы. Нагретая горячим воздухом табличка, на которой значилось «Салон первого класса» прожигала спину через тонкий пиджак.

– Мне лучше, – повторил он. – Немного лучше.

– Хорошо. Ну, как дела?

– Да все так же. Ничего особенно не меняется. Все, как и раньше. Лица меняются, но только на самой вершине, понимаешь? По правде говоря, форма одного полковника не многим отличается от другого.

– Здесь, на нашем берегу, все обстоит примерно так же. Лозунги другие, а суть одна. Знаешь, жить на другом берегу реки – все равно что смотреть на мир с обратной стороны зеркала.

– Даже странно подумать, как горячо мы верили в наше дело, – тихо сказал доктор Кохрейн.

– Нет, ничего странного. Надежда – это наркотик.

Несколько минут они сидели молча и вдруг, как и бывает со стариками, сентиментально взялись за руки.

– Ладно. А как наш мальчик?

– Хорошо. Очень хорошо, – сказал доктор Кохрейн. – Но он уже давно не мальчик, а взрослый мужчина.

– Ну да, конечно, я понимаю. Понимаю. Просто для меня…

– Ну да, конечно.

– Ты привез книгу?

– Боюсь, в этом году книги пока нет. Я знаю, что он работает над чем-то, только вчера я видел, как он сидел на берегу реки и что-то быстро писал в блокноте, целые страницы исписывал, надеюсь, что на подходе новый роман. Он говорит, что работа спорится. Надеюсь, в будущем году выйдет еще одна книга. Уверен, что привезу ее тебе на следующий день рождения.

– Я так горжусь своим мальчиком, друг мой.

– И правильно делаешь! Он – наше национальное богатство. Никто не понимает нас так, как Чиано. Мы читаем его книги, и нам кажется, что он рядом, разговаривает с нами.

– Ты правда так думаешь? Я рад это слышать! Мне тоже хочется в это верить. Ведь его романы для меня – единственный способ узнать моего мальчика поближе. Он счастлив?

– О чем ты? – Доктор Кохрейн удивленно повертел головой. – Ну и вопрос… А ты счастлив? А я? Спроси меня лучше о том, кто выиграет в лотерею на следующей неделе, о чем-нибудь простом и предсказуемом…

– Ладно… Но он по крайней мере здоров?

– Здоров как бык, и, как всегда, в центре внимания, и вполне состоятелен, и… самое главное… ему ничто не угрожает.

– Это все, о чем я мечтал. Все, чего я когда-либо хотел.

– Знаю.

– Но он так и не женился.

– Что? Нет. Он очень занят, слишком занят для того, чтобы иметь жену.

– Но он не?..

– Что ты! Нет! Успокойся, он любит женщин, и женщины его любят, даже слишком, если хочешь знать.

Доктор Кохрейн решил не упоминать про мадам Оттавио. С одной стороны, Чиано спокойно назначал друзьям встречи у нее в доме, но он мог бы постесняться рассказать о своих излишествах отцу.

– Хорошо. Очень хорошо. Не то чтобы я сильно не одобрял этих… Ну, ты понимаешь…

– Понимаю, – сказал доктор Кохрейн. – Кому же захочется, чтобы его наследник оказался гомиком?

После неловкого молчания, которое, впрочем, длилось недолго, последовал еще один вопрос:

– А как его мать? Как София?

– Все так же. Так же грустна. Она никогда, ты знаешь… – Доктор Кохрейн, по своему обыкновению, не закончил фразу, и она повисла, постепенно растворяясь в воздухе. – В общем, она никогда…

– Да-да, конечно, я понимаю. Она не могла. Как мне жаль!

– Что же, все, что ни делается, делается к лучшему.

– Ты и правда веришь в это, Хоакин? Прошло почти сорок лет – и что же? Ничего не изменилось. Представляешь, друг мой, я в бегах уже почти сорок лет, но за все эти годы никто не попытался меня убить.

– Это потому, что ты живешь на другом берегу реки. Дома тебя убрали бы немедленно. Или, еще хуже, заставили бы говорить, развязали бы язык, шантажируя Софией и мальчиком. Они и теперь живы лишь потому, что уверены – ты мертв. И они, и все остальные. А я! Ты спас и мою жизнь.

Оба опять в смущении взглянули вперед, туда, где тупой нос парома резал густые, как сироп, воды Мерино, приближаясь к противоположному берегу.

Через несколько минут доктор Кохрейн сказал:

– Еще остался бренди?

– Конечно! И еще у меня есть бутерброды. И даже торт!

– О, не думаю, что торт пойдет мне сейчас на пользу. Мой бедный желудок сегодня и так серьезно пострадал. Но ты давай, ешь, не стесняйся! А я отмечу твой юбилей твоим же превосходным бренди.

– До чего мы дошли с тобой, Кохрейн! Два революционера-подстрекателя, два товарища, два опасных врага режима сидят на грязном старом пароме и уплетают бутерброды.

– Нет, это один из них уплетает бутерброды, второй слишком занят тем, что блюет в свою шляпу, ха-ха-ха?

– Господи, а я-то думаю, куда ты дел шляпу

– Не волнуйся, куплю новую, – сказал доктор Кохрейн.

– Идет, и для официального отчета – я сейчас не смеялся.

И всю дорогу до берега они сидели бок о бок, беседуя о пережитом, вспоминая молодость и безумные надежды на лучшее мироустройство.

Однако все путешествия когда-нибудь заканчиваются, и через какое-то время паром подошел к другому берегу реки.

– Что ж, прощай, друг, до будущего года, – сказал доктор Кохрейн.

– Да. Полагаю, мне пора идти. Еще раз спасибо за то, что не забываешь старика. Спасибо, что присматриваешь за моими. Ты – настоящий друг.

– Я счастлив, что могу хоть чем-нибудь помочь, – сказал доктор Кохрейн.

– Знаешь, я заметил, что ты ни разу не спросил, чем я здесь занимаюсь, где живу, как зарабатываю на жизнь. Ты даже не спросил мое новое имя.

– Если я не спрошу, ты ничего не расскажешь мне. А если не расскажешь, я не буду этого знать, и тогда никто не сможет заставить меня проболтаться.

– Мы слишком преувеличиваем опасность. Иногда мне кажется, что я спокойно мог бы вернуться, вновь пересечь эту границу. Но я боюсь.

– Я только что пересек ее, и я уже в такой панике, что с трудом сдерживаюсь, чтобы не заорать от ужаса. Меня будет рвать всю обратную дорогу. Оставайся здесь, Вальдес, прошу тебя. Оставайся.

* * *

Есть что-то неописуемо восхитительное в заварном пирожном, наполненном кофейным суфле. Если рассуждать о пирожных вообще, то кофейное суфле, правильно приготовленное и должным образом поданное, представляет собой прямое доказательство существования Господа нашего, ибо только Он, в бесконечной мудрости своей, мог придумать нечто подобное. Конечно, циничные атеисты начнут со мной спорить. Согласно их так называемой теории возникновения жизни, если взять бесконечное количество взбитых белков, молока, муки, сахарной пудры и корицы, использовать триллионы свежих яиц (и миллионы медных кастрюль с горячей водой) и если перемешивать эти и другие ингредиенты в разных пропорциях и сочетаниях и заниматься этим с момента образования первой вселенной, возможно, суфле получится само собой. В конце концов, и более сложные вещи возникали в нашем мире: например, клопы, или бактерии, или голубые киты. Но в таком случае господа атеисты должны допустить, что невообразимое количество гипотетических пекарей на протяжении тысячелетий бесконечное количество раз зачерпывало ложкой тугое, сырое тесто и осторожно шлепало его на доисторический пергамент, а потом выпекало из бледных шариков румяные пышные булочки. И после этого множество гипотетических пекарей протыкало в булочках небольшие дырочки, чтобы дать пару выйти наружу, и заполняло их самым душистым, воздушным и густым кофейным суфле, какое только можно вообразить, нежным и смуглым, как кожа на бедрах новой девочки дома мадам Оттавио.

Конечно, вы можете сказать, что миндальное пирожное ничем не хуже, особенно если оно украшено тертым миндалем и засахаренными вишнями, зацементированными в толстом слое молочного шоколада. Но, согласитесь, в миндальном пирожном есть нечто предательское. Никогда не знаешь, когда острый осколок ореховой скорлупы вопьется тебе в десну или застрянет в дырке из-под недавно вывалившейся пломбы.

Однако можем ли мы ждать предательства от заварного пирожного с кофейным суфле? Да никогда на свете, господа! Оно не разочарует вас, поверьте, оно будет лежать перед вами на бумажной салфеточке, свежее, ароматное, холодное, но не ледяное, напоминая упавшее с неба облачко, поблескивая шоколадной глазурью и покорно ожидая, когда его съедят. Прямо невеста-девственница на свадебном ложе!

Если бы у отца Гонзалеса было хоть немного больше ума, он отложил бы в сторону книги по теологии, выбросил бы в мусорное ведро «Катехизис» и «Сборник упражнений для укрепления духа» и поставил бы перед каждым неверующим чистое блюдце с заварным пирожным, сказав им громким и ясным голосом: «Вот, братья, лучшее доказательство существования Его. Увидимся в церкви в воскресенье».

Сеньора София Антония де ла Сантисима Тринидад и Торре Бьянко Вальдес сидела перед подобным произведением поварского искусства за столиком в зале для почетных членов «Мерино», Загородного клуба любителей игры в поло, и смотрела через поднос с пирожными в окно на зеленую террасу.

Терраса выглядела по-английски, по крайней мере сеньора Вальдес именно так представляла себе Англию. Она была вымощена старым камнем песочного цвета и обсажена бордюрами маленьких цветочков неброских, благородных оттенков. Ничего кричащего. Ничего показного. Спокойная роскошь и достоинство.

На поле еще толпились люди, оттуда доносились лошадиное ржание и удары копыт, невнятное хрипение, отрывистые крики, глухие удары клюшек и временами жидкие, вежливые аплодисменты. Сеньора Вальдес повела занемевшими плечами. Она и так пробыла на поле большую часть дня, сидя в жестком, неудобном кресле и защищаясь от солнца лишь огромной шляпой, выпрямив по правилам этикета спину, изящно наклонив колени чуть вбок и скрестив щиколотки. Еще в юности, когда ее щиколотки были тонки и находились в идеальной пропорции с икрами и лодыжками, она освоила все правила политеса и с тех пор неуклонно следовала им. Странно, что после скольких лет тренировок эта поза заставляла тело ныть так же, как в молодости. Жизнь очень несправедлива! Сеньора София Антония де ла Сантисима Тринидад и Торре Бьянко Вальдес знала это не понаслышке.

Она находила игру в пало слишком шумной и вульгарной. В этой игре все претило ее тонкой натуре: и противные жесткие мячики, и то, как всадники грубо врезались друг в друга, нестройное бряцание шпор и скрип упряжи. А эти потные тела, эта пена на лошадиных мордах, а длинные, уродливые нити конской слюны, что вырывались из-под уздечек и пачкали всех, кто оказывался рядом! Она уже почти раскаивалась, что когда-то позволила Чиано увлечься таким варварским видом спорта. Если бы не его отец… если бы не отец…

Но все же она выполнила свой долг. Никто не может обвинить ее в том, что она плохая мать. Она явилась вовремя, и ей пришлось сидеть на жаре, скучая чуть ли не до дурноты. В какой-то момент она вынуждена была прибегнуть к помощи приятного молодого человека, случайно оказавшегося рядом, когда она попыталась встать с кресла, чтобы сходить в дамскую комнату, и поняла, что ноги совершенно затекли. Но потом, чтобы доказать сыну преданность, она вернулась и опять уселась в кресло, досидела до конца игры и увидела, как ее Чиано поднял над головой с честью завоеванный кубок. Да, она исполнила свой долг до конца.

И теперь она заслужила награду. Разве нет?

Стол, накрытый белоснежной крахмальной скатертью, тяжелое столовое серебро и тонкий фарфор, костяные чашки с золотыми ободками и искусно нарисованными китайскими розами. Надо еще немного подождать, пока Чиано примет душ и переоденется, чтобы предстать перед очами матушки чистым.

Сеньора Вальдес зачем-то повертела в руках серебряную чайную ложечку и положила ее на блюдце. Ложка весело звякнула о чашку. Она заглянула в сахарницу. Надо же, настоящий сахар, неровные куски, явно отколотые от сахарной головы. Вот что значит качество!

– Кофе, сеньора Вальдес?

Она отрицательно покачала пальцем.

– Нет, благодарю вас. Я подожду.

Официант поклонился и отошел. Она была счастлива – он узнал ее! Он назвал ее «сеньора Вальдес», а не просто «сеньора». Как это приятно. Она опять взглянула в окно, на этот раз с благосклонной улыбкой.

Такой и застал ее Чиано, когда поднялся наверх после душа – сидящей спиной к двери, приподнявшей прямые плечи, с аккуратно уложенной прической и блестевшей на шее тонкой золотой цепочкой.

Спинка кресла заслоняла ее спину, и внезапно сеньор Вальдес ощутил нечто вроде дежавю – когда-то в далеком детстве его мать в такой же позе сидела в машине рядом с отцом, а мимо с тихим шипением – шшшшшшлюб – пролетали зажженные уличные фонари. В те дни сеньор Вальдес умел силой воли воздействовать на светофоры, заставляя их переключаться с красного света на зеленый, чтобы родители могли как можно скорее промчаться по Кристобаль-аллее до их дома на верхушке горы. Лежа на заднем сиденье, он слушал испуганный, нервный шепот матери, родители всегда обсуждали серьезные вопросы в машине, никогда в доме, втроем укрываясь от мира в тесном пространстве салона, наматывая километры, нигде не останавливаясь.

Конечно, оглядываясь назад, сеньор Вальдес понимал, что тогда родители изо всех сил пытались создать у него иллюзию нормальной жизни, но их страх просачивался сквозь спинки кресел, забирался под плед, которым укутывала его мама. Он знал – каким-то шестым чувством понимал, что отец в смертельной опасности. Ему было очень страшно. В нос забивались пылинки темно-красного велюрового чехла. Он ковырял его пальцем. Чехол был пыльный, с рисунком из переплетенных нитей более темного оттенка, и, зарывшись в него лицом, маленький Чиано молился Богу, предлагая отдать единственное, что у него было, – дар менять цвета светофоров в обмен на то, чтобы Бог сохранил папе жизнь.

Когда отец пропал, сеньор Вальдес потерял способность управлять светофорами. И теперь, садясь в машину, он всякий раз вспоминал, почему с малых лет перестал верить в Бога.

– Здравствуй, мама, – сказал он.

Она подняла к нему лицо, и он поцеловал ее в щеку.

– Здравствуй, мой милый. Как ты хорошо играл! Очень хорошо. Ты был просто великолепен.

Да, он был великолепен. Конечно, он был просто великолепен. Сеньор Вальдес вполне осознавал свое великолепие, от лацканов безукоризненного блейзера до безупречной прически и отполированных до зеркального блеска туфель.

– А как ты приятно пахнешь!

Еще бы! Этот одеколон с еле уловимой нотой сандалового дерева действительно неплох. Хотя, конечно, он бы предпочел, чтобы в эту минуту его великолепие оценил кто-нибудь более объективно настроенный, чем мать. Для нее все, что бы он ни сделал, было великолепно. Так было всегда. Все перепачканные клеем и заляпанные краской поделки, которые он приносил из школы, были великолепны, так же как и его романы. Точно так же, как и его романы. Не более и не менее великолепны. Настольный календарь, вырезанная из картона кошка, и роман, над которым взрослые мужчины рыдали, как дети, все эти поделки имели в ее глазах одинаковую ценность только потому, что их сделал ее Чиано.

В квартире сеньоры Вальдес целая полка была отведена под его книги. Он посылал ей первый экземпляр каждого вышедшего романа, а она, в свою очередь, выставляла его на полку, следя, чтобы солнце не дало выгореть обложке, и аккуратно протирала пыль с корешков. Сеньора Вальдес показывала книги сына всем, кто приходил к ней в гости. Она непременно подводила к полке друзей и со вкусом распространялась о творчестве своего Чиано, но никогда не разрешала выносить книги из квартиры. Она могла часами поддерживать беседу, касающуюся сюжета, персонажей, литературных особенностей всех его романов. Даже доктор Кохрейн мог бы уважительно назвать ее афисьенадо.

Но сеньор Вальдес точно знал, что мать никогда не читала его книг. Все ее сведения были почерпнуты из рецензий и критических статей, коими изобиловали периодические издания. Откуда он знал это? Очень просто – в свой третий роман, преподнесенный матери сразу же после публикации, сеньор Вальдес заложил купюру в 5000 корон. Когда через три недели он пролистал томик, купюра была на том же месте. Шесть месяцев спустя, во время очередного визита в материнский дом, он вытащил купюру из книги и снова убрал в бумажник.

В тот же вечер он потратил эти деньги в доме мадам Оттавио, и никогда раньше общение с девочками не было слаще. Видимо, мысль о том, что визит спонсирован мамочкой, подогревала его пыл.

Несмотря на разочарование, сеньор Вальдес исправно продолжал дарить матери экземпляры выходящих книг, и теперь все они стояли рядышком на почетной полке. В их недрах скрывались – нет. теперь уже не деньги, но очень необычные картинки, которые сеньор Вальдес вырезал из мужских журналов и закладывал между страницами как сувениры. Мать никогда не найдет их – он на это очень надеялся, – но ему доставляло удовольствие знать, что они лежат там.

Сеньора Вальдес разливала кофе.

– Сколько сахара тебе положить, милый? – Щипцы зависли над чашкой. – Вообще-то я не употребляю сахар, но здесь не могу удержаться – стал так прекрасно сервирован, я тронута до слез. И взгляни – настоящий колотый сахар, не какие-нибудь глупые пакетики.

– Спасибо, мне не надо сахара.

Мать накрыла его ладонь своей, и сеньор Вальдес увидел, что кожа на тыльной стороне его руки сморщилась и пошла рябью под тяжестью ее пальцев, сдвигаясь в сторону, как у ощипанного цыпленка. У нее тоже была такая кожа – пергаментно-тонкая, в пигментных пятнах, а теперь и он унаследовал эту гадость. Под предлогом того, что ему надо поправить галстук, сеньор Вальдес убрал свою руку подальше.

– Спасибо, что пришла поболеть за меня, – сказал он. – Ты, наверное, чуть не умерла от скуки?

– Что ты! Было очень интересно. А как ты замечательно играл, милый! Ты много голов забил!

– Вообще-то за всю игру я забил только два гола.

– Ну да, другие игроки вели себя ужасно – не давали тебе бить по воротам!

– Мама, я играю под третьим номером, понимаешь? Это позиция центрового, не мое дело забивать голы.

– Не расстраивайся, все видели, что ты играл лучше всех – хочешь пирожного, милый? – и у тебя были самые милые лошадки.

– Поло-пони, мама.

– Ах, не говори глупостей, милый. Пони же гораздо ниже ростом!

– Да, мама.

– Так вот, все видели, что твои лошадки выглядели безупречно, а уж держаться в седле ты умеешь как никто, и еще ты лучше всех управлялся с этим, как его… молоточком.

– С клюшкой.

– Да, конечно, милый, с клюшкой, так что твои напарники по крайней мере могли доверить тебе управление игрой.

– Они и доверили, мама, поэтому я играл в позиции центрового.

– Ну не знаю, они могли бы разрешить тебе побольше бить по мячу. Но все равно, дорогой, несмотря ни на что, ты был просто неотразим! Хочешь пирожного?

С ловкостью фокусника она отделила от общей массы небольшой кусочек слоеного теста и плавно переложила ему на тарелку.

– Я бы хотела съесть кофейное суфле, ты не возражаешь, милый? Я давно к нему присматриваюсь, обожаю заварные пирожные, хотя мне и нельзя. Нет, лучше ты съешь его, Чиано, милый!

Твоей фигуре это не повредит – ты так много двигаешься! Давай положу тебе.

Она подняла двузубую вилку, как штык, и самоотверженно, хотя и не сильно, подтолкнула пирожное в сторону сына.

– Не глупи, мама. Съешь его сама, я не хочу.

– Ты уверен, что не хочешь? Абсолютно уверен? Ну тогда… – Она выполнила свой долг, она подумала о ближнем своем. Теперь она была вполне удовлетворена. – Просто обожаю суфле. Мне всегда кажется – правда, какая глупость? – что суфле, это как обещание лучших времен. – Она воткнула вилку в воздушное творение, и пирожное издало еле слышное шипение, выпустив сквозь крем крошечное облачко воздуха, подобно епископу, стыдливо пустившему газы во время первого причастия. – Как ты думаешь, Чиано, я еще увижу лучшие времена?

– Конечно, мама! И радугу, и разноцветных бабочек.

– И внуков?

– И кофейные суфле, бесконечное количество заварных пирожных, и вечную молодость, и красоту.

– И внуков?

– Мама, ну как ты сможешь оставаться вечно молодой, если вокруг тебя будут копошиться внуки? Я не вижу тебя бабушкой. Да ты их сама возненавидишь.

– Разве я не заслуживаю внуков? – Сеньора Вальдес положила на язык кусочек суфле и прижала к нёбу, смакуя. Те несколько мгновений, что она наслаждалась изысканным вкусом лакомства, проглотили окончание ее фразы: «…после всего, что я для тебя сделала?» Нет, таких вещей сыну говорить нельзя. Это было бы непростительно с ее стороны. Исполнение материнского долга – дело бескорыстное и не требует благодарности. – Люди говорят, что тебе пора жениться, Чиано.

– Какая жалость, что ни одна моя знакомая не предлагает мне жениться на ней, мама.

– Тебе стоит только руку протянуть, и они все будут твоими. Посмотри на себя, сынок, ты сейчас в расцвете сил, успешный, богатый, всеми уважаемый. Только скажи, и я найду тебе на выбор дюжину милых, умненьких и хорошеньких девушек.

– Мама, перестань. Это же неприлично, в конце концов. – На память ему пришел позавчерашний вечер в доме мадам Оттавио и дюжина девушек, представленных ему на выбор. – Скажи, откуда ты знаешь нашего команданте полиции Камилло?

– Что? Я его не знаю, – но от нее мгновенно повеяло такой ледяной холодностью, и она так резко звякнула ложкой о стенку кофейной чашки, что в его голове зародились подозрения. – Я знаю о нем, конечно, кто же не знает? Но я не знакома с ним лично.

– И вы никогда не встречались?

– Разве я только что не сказала этого?

– Странно, а он просил передать тебе привет.

Сеньора Вальдес медленно положила на стал вилку для пирожных, медленно поднесла к лицу салфетку и промокнула уголки губ, так аккуратно, что не оставила на ней ни одного следа помады – лишь капельку крема цвета легкого загара.

– Что он сказал? Повтори. Скажи мне слово в слово, что тебе сказал этот человек.

– Не помню точно, мама. Спросил, как ты поживаешь, передал привет, вот и все. Наверное, простая вежливость.

– Этот человек не способен ни на какую вежливость.

– Ты же сказала, что не знакома с ним.

– Слава богу, мне не пришлось с ним знакомиться. Но он ужасен – ужасен! И сорок лет назад он был ужасен, и сейчас лучше не стал. Знаешь ли ты, что он стоял перед нашим домом – дежурил – каждый день в течение многих недель? И ни разу не сказал ни одного слова, ни «здравствуйте», ни «доброе утро». Ничего! Просто стоял столбом и глядел на нашу дверь, как кот, который подстерегает золотую рыбку, что плещется в пруду. Папа знал, что обречен, знал, что никуда ему не деться, так же как золотая рыбка знает, что ее конец близок. Не приближайся к этому человеку, Чиано. Он – воплощение дьявола.

Дрожащими руками сеньора Вальдес положила салфетку на стол. Ее лицо пошло пятнами, в глазах появились слезы. Сеньор Вальдес никогда не видел мать в таком состоянии. Он смущенно отвел глаза.

– Этот человек убил твоего отца, Чиано.

Хотя сеньор Вальдес и сам верил, что это правда, он все же не удержался, чтобы не спросить:

– Ты в этом абсолютно уверена?

– Я знаю это, и, если ты думаешь, что я не заслуживаю внуков, подумай о бедном папе. Может быть, он заслужил продолжения рода, а? Один Господь знает, сколько выстрадал этот человек. Ты что, хочешь, чтобы его имя исчезло вместе с ним?

И тут сеньор Вальдес понял, что думает о Катерине. Она молода, она могла бы родить ему сына, может быть, и не одного, а много сыновей и кучу хорошеньких дочек в придачу. Но, конечно, она была совершенно неподходящей кандидатурой для того, чтобы знакомиться с его матерью.

Он не мог представить себе Катерину в клубе «Мерино», изящно отщипывающую маленькие кусочки кофейного суфле в обществе мамы и беседующую с ней на светские темы. А, между прочим, откуда она родом? Надо бы выяснить. Кто ее родители, чем занимаются? Должно быть, они состоятельные люди, раз послали дочку учиться в университет. Может быть, они вращаются в тех же кругах, что и он? Может быть, он даже знаком с ее родственниками? Нет, как она сможет быть матерью его детей, если сама еще сущий ребенок? Ребенок ли? И к тому же он ее не любит. Он хочет обладать ее телом, это правда. Но любить? Сеньору Вальдесу всегда казалось, что он должен любить свою будущую жену, хотя бы немного, но должен. Это ведь очень опасно, иметь жену. Что, если она окажется такой же шлюхой, как Мария Марром?

Или. упаси бог, со временем станет похожей на его мать? Нет-нет, он совершенно не готов жениться.

И все же, зная о женитьбе все и испытывая ужас от одной мысли о брачной кабале, когда мать опять потребовала внуков, в мыслях Чиано опять невольно промелькнула Катерина. Раньше с ним такого не случалось.

«Неужели я влюбляюсь в нее?» – спросил себя сеньор Вальдес.

Он был поражен, ошеломлен этим открытием. Он не хотел этого. В смятении он невольно схватил мать за руку, но тут же опомнился и сделал вид, что просто пожимает ее ладонь в знак ободрения.

– А ты, мама, почему опять не вышла замуж?

Он представил, как в течение сорока лет она опять и опять ложится в одинокую холодную постель, без мужской ласки, без тепла, без секса. Сорок лет!

– Ох, Чиано, что ты такое говоришь? – спросила она. – Ты что, забыл, я же уже замужем!

* * *

На следующее утро сеньор Вальдес проснулся совершенно разбитым. Плечи неприятно ныли, внутренние мышцы ног, которые он накануне перетрудил, сжимая ногами бока пони, сводило судорогой. Это удивило его. Он припомнил: действительно, в последнее время после состязаний поло он все чаще просыпался больной, иногда суставы горели, как в огне. Бывало, после невинных посиделок в баре голова утром напоминала набитое ватой свинцовое ядро. А еще случалось, одного раза у мадам Оттавио оказывалось вполне достаточно. Может быть, мама права? Его время истекает, силы пошли на убыль?

Сеньор Вальдес вышел из душа, морщась, хорошенько растерся мягким полотенцем и подошел к шкафу с одеждой. В тот день он выбрал дымчатоголубую рубашку и надел летний костюм кремового цвета с едва видной полоской, вплетенной в шелковистую поверхность ткани.

Голубая записная книжка валялась на столе, там, где он ее оставил, словно брошенный в безлюдной аллее труп бродяжки. Он поднял ее, задумчиво повертел в руках, открыл. Первые пять страниц были сверху донизу исписаны убористым почерком – вон их отсюда, смотреть тошно! Он вырвал испорченные листы, сложил пополам, разорвал и выбросил в плетеную корзину для бумаг, что стояла рядом со стулом, а потом тщательно разгладил пальцами и без того гладкую голубоватую бумагу. Он сделал это без цели, просто чтобы ощутить под пальцами ровную поверхность, и слегка растянул края, как бы поставил по стойке смирно свой рабочий инструмент, будто полк на параде для будущей инспекции, надеясь, что вскоре страницы заполнятся стройными рядами слов.

Затем сеньор Вальдес отвинтил колпачок ручки и в середине страницы написал: «Тощая рыжая кошка перешла дорогу и незаметно прокралась в бордель».

Оценивающе взглянул на дело рук своих. Выглядело вроде бы неплохо. Ладно, начало положено, а это – самое главное.

Сеньор Вальдес сунул книжку во внутренний карман пиджака, похлопал по внешнему карману, проверяя его на наличие ключей, и вышел из квартиры. На площадке он подождал, пока медленный, скрипучий лифт поднимется на его этаж. На спуске, на втором этаже в лифт зашли сеньора Неро, жена дантиста, и его дочка. Они вежливо кивнули ему и уставились в пол. Сеньор Вальдес с удивлением глядел на девочку – как ее зовут? Роза? Да, точно – Роза. Неужели это она, а не ее младшая сестра? Он был почти уверен, что это Роза, и недоумевал – она же сущий ребенок, как он мог всего пару дней назад думать, что она стоит на пороге созревания, что женские черты начали проглядывать сквозь детскую угловатость? Помнится, он даже пофантазировал на тему, что можно будет с ней сделать через пару лет. Через пару лет? Ну и оптимист. Нет, скорее через восемь-десять лет, никак не раньше! Тогда ей будет двадцать, а ему… ужас, сколько ему будет тогда. Сильно за пятьдесят. Ближе к шестидесяти, вот сколько ему будет. Сеньору Вальдесу стало противно от самого себя. Юная девушка и грязный старик – фу! Интересно, впрочем, что с ним станется через десять лет? Будет ли он все так же навещать мадам Оттавио, как это делает Камилло? Или проводить время с Марией Марром? О нет, вот это уж точно невозможно. Станет он старой развалиной или нет, это неизвестно, а вот что она превратится в старуху, сомнений не вызывает. Ей осталось два, максимум три года. Нет, спать со старухой он ни за что не станет. С женщиной за шестьдесят, как его мама? Да никогда в жизни, хоть убейте!

Ну а если бы он любил эту женщину? Может быть, если бы у него была жена – его собственная жена, тогда возможно… Конечно, лучше, если бы эта жена была молода, гораздо моложе его, и чтобы она его обожала. В этом случае…

Лифт с грохотом остановился на первом этаже, и Розалита с мамашей вышли.

Сеньор Вальдес снова нажал кнопку и поехал дальше, на цокольный этаж, где размещались гаражи. Там, в душном помещении, пропахшем соляркой и жженой резиной, где убирали крайне редко, стоял предмет его гордости – его машина.