Текст книги "Любовь и смерть Катерины"

Автор книги: Эндрю Николл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Он присел за стол, поставив перед собой пакет с соком, и с отвращением оглядел торчащие из ведра изломанные стебли фрезий. Надо будет вынести ведро на помойку как можно скорее.

Открыл записную книжку и прочел: «Тощая рыжая кошка перешла дорогу и незаметно прокралась в бордель». Чего-то не хватает. Чего? Для завязки романа одной этой фразы явно недостаточно.

«А разве вы не хотите заняться со мной сексом?» Что-то должно прийти, сейчас, сейчас… где же ты, следующая строчка? Что это крутится в голове?

Мучительно щурясь, сеньор Вальдес всмотрелся в страницу. Она глядела на него в ответ, не мигая, – пустая, холодная, перечеркнутая черной строчкой, бесстыдно выставляющая напоказ свое голубое, незаполненное словами тело – страницу за страницей безжизненной голубизны. Но он знал, что победит ее. Он в этом не сомневался. Даже если придется отвоевывать пространство по строчкам. Он к этому готов. Он напишет книгу, будь она неладна!

Сеньор Вальдес со стуком поставил стакан на стол и пошел искать ручку.

Пока сеньор Вальдес ходил по квартире, пытаясь сообразить, куда мог ночью повесить пиджак, доктор Кохрейн подошел к скамье, что стояла на Кристобаль-аллее напротив дома мадам Оттавио, грузно опустился на нее и с удовольствием подставил лицо утренним лучам солнца. Полиция все еще не сняла оцепление на Университетской площади, и занятия были отменены. Этот день целиком принадлежал доктору, и он решил провести его в тени деревьев маленького сада.

Все радовало его глаз – и яркое, но не слишком жаркое утреннее солнце, и прохладные, чуть колеблющиеся тени акаций, и многокрасочные клумбы, полные крепких, здоровых, ухоженных цветов, и солидный хруст гравия под ногами редких прохожих.

Со своего наблюдательного пункта доктору Кохрейну была видна вся улица: вот группа опрятных маленьких девочек идет в школу, качая бантиками, а чуть в стороне смуглая девица не сильно старше их задумчиво бродит под окнами дома мадам Оттавио, видимо, забыв, что на ней ничего не надето. Но больше всего глаз доктора Кохрейна радовал вид симпатичного молодого садовника с длинными, мускулистыми ногами, который работал в саду, повернувшись к нему спиной. Немного помедлив, доктор Кохрейн сложил газету, за которой прятался последние полчаса, и положил ее на скамью рядом с собой. Ему показалось, что наступила пора прекратить глупую игру и перестать притворяться, что он углублен в чтение. Да и в любом случае читать газету было крайне неприятно, так как в ней рассказывалось лишь о последнем взрыве: ее страницы наводняли боль, страх, смерть и куча гадких, страшных фотографий. Зачем в такое сияющее утро тратить время на ужасы, когда можно провести его с пользой, слушая пение птиц, нежась на солнышке и в деталях рассматривая очень длинные ноги и очень короткие шорты молодого садовника?

Юноша закончил с клумбой и перешел на цветочный бордюр, тянущийся вдоль дорожки. Стоя на коленях, он тщательно выпалывал сорняки, медленно передвигаясь в сторону доктора Кохрейна. Длинные черные волосы мягкой волной закрывали ему лицо, и время от времени он поправлял их нетерпеливым жестом: немного выпрямлялся, встряхивал головой и забрасывал волосы за уши, а потом снова углублялся в работу. Доктора Кохрейна умилял этот жест, такой по-девичьи непосредственный. Такой грациозный.

Прекрасный молодой садовник медленно, но неуклонно приближался к скамье.

Доктор Кохрейн в волнении опять схватился за газету и попытался углубиться в кроссворд. В седьмом пункте по горизонтали, где в определении стояло: «Процесс, требующий приложения умственных или физических сил, шесть букв», он написал «Любовь». Удовлетворенный, он стал искать цепочки из шести клеточек и везде, где находил их, вписывал слово «любовь». Когда доктор Кохрейн заполнил этим словом почти весь кроссворд, он осмелился бросить взгляд в сторону и обнаружил, что прекрасный юноша приблизился к нему едва ли не вплотную и теперь стоял на коленях у его ног. Доктор Кохрейн забыл, что ему положено дышать, а садовник между тем медленно поднялся на ноги, повернулся к нему лицом и, не говоря ни слова, посмотрел прямо в глаза. Затем так же медленно взялся за полы белой рубашки и грациозным движением потянул их вверх. Сначала обнажился плоский мускулистый живот, затем гладкая, без признаков растительности грудь. Садовник снял рубашку через голову и застыл, не шевелясь, сжимая в руке смятую белую тряпицу. Его кожа была цвета кофе с молоком, V-образный вырез и руки от локтей – цвета какао.

Доктор Кохрейн наклонился к нему так близко, что щекой ощутил жар, исходящий от молодого тела. Он глубоко вдохнул носом сладостный запах земли, травы, соленого пота и еще чего-то невообразимо прекрасного. На секунду доктор задержал дыхание и покатал запах во рту, как поступал с глотком хорошего виски. Его лицо находилось совсем близко от живота молодого человека, неприлично близко. На секунду доктора охватил страх: что, если одной из взбалмошных мамаш, катящих коляски по Кристобаль-аллее, придет в голову взглянуть сквозь прутья решетки в сад? Что, если она увидит их вдвоем? А с другой стороны, что тут особенного? Уважаемый всеми пожилой ученый отдыхает на скамье, а рядом с ним стоит молодой садовник. Вот и все. Однако доктор был уверен, что если кто-нибудь заметит их вместе, его тайна будет немедленно разоблачена. Глупо рисковать, непростительно опасно, но так сладко, так непреодолимо чудесно, что он не мог справиться с собой.

Доктор Кохрейн оперся на трость и с трудом поднялся со скамьи. Теперь они с садовником стояли нос к носу, почти соприкасаясь телами. Голое колено садовника невзначай задело его ногу, и доктор Кохрейн судорожно вздохнул. Он взял молодого человека за руку и вложил в нее сложенную в несколько раз купюру.

– Благодарю, благодарю вас, – пробормотал он. – Все было именно так, как я хотел.

В тот момент, когда доктор Кохрейн пожимал сильную руку загорелого садовника, сеньора София Антония де ла Сантисима Тринидад и Торре Бланко Вальдес сидела у окна в своей красивой новой квартире в многоквартирном доме и ждала посылку, которую должны были доставить с минуты на минуту.

Она увидела, как подъехал фургон. Из него вышел курьер, вынул из багажника посылку. Через секунду на стене задребезжал интерком. Она поднялась, подошла к жужжащему аппарату и проговорила «Да, конечно. Поднимайтесь наверх».

Сеньора София Антония де ла Сантисима Тринидад и Торре Бланко Вальдес прошла через уютную, роскошно обставленную квартиру, мимо полок с непрочитанными книгами, что молчаливо приветствовали гостей, на ходу развязывая пояс мягкого шелкового зеленого халата, и подошла к двери.

А пока сеньора София Антония де ла Сантисима Тринидад и Торре Бланко Вальдес, скинув халат, стояла у двери абсолютно голая и ждала курьера, чтобы расписаться за посылку, в нескольких кварталах от нее Катерина перебегала через шумную улицу к телефонной будке на углу. В тайном отделении кошелька она хранила белую карточку Чиано, где был записан номер его телефона, но ей незачем было смотреть на нее.

Она помнила номер наизусть, и, когда он ответил, она сказала торопливо:

– Алло! Это я. Катерина.

В ответ она услышала:

– Алло! – Даже искаженный помехами на линии и расстоянием, его голос подействовал на нее, как теплая, благоухающая ванна, наполненная лепестками роз.

Катерина сказала:

– Алло! Никак не могла дозвониться… – И осеклась, испугавшись, что он может подумать, что она ему выговаривает, а затем неуверенно продолжала: – Я просто хотела поблагодарить вас за цветы.

Он сказал:

– Какие пустяки! Я рад, что они тебе понравились.

Она сказала:

– Я хотела бы поблагодарить вас как следует, понимаете? Можно зайти?

Он сказал:

– Буду счастлив увидеть тебя.

Когда сеньор Вальдес, повесив трубку, пришел на кухню, он обнаружил, что стакан с соком оставил мокрый желтоватый круг на первой странице записной книжки. Он вырвал ее, скомкал и швырнул в мусорное ведро.

* * *

До ее прихода он побрился, снял с постели белье и постелил свежее. В этой торопливой подготовке было что-то отталкивающее. Но что он мог поделать? Белье давно пора было менять, а сомнений в том, что на каком-то этапе разговора он поведет Катерину в спальню, у него не возникало. Она же вполне ясно выразилась: «Я хочу поблагодарить вас как следует, понимаете? Можно зайти?» Что еще это могло значить? Уж по крайней мере не: «Дорогой дядя-писатель, я нарисовала кошечку вам в подарок, можно зайти, чтобы передать картинку?» Конечно, нет! Это могло означать одно: «Вы хотели бы заняться со мной сексом?»

Сеньор Вальдес знал, что в его игре по обольщению Катерины сейчас наступает кульминация, переломный момент. И он был чуточку разочарован, поскольку ожидал большего сопротивления с ее стороны, интриги чуть более напряженной… Своим звонком Катерина спутала сеньору Вальдесу карты, он уловил в нем даже агрессию, будто она решила сама выступить в роли охотника, а не дичи. Он не привык к такой вульгарной прямоте и заранее чувствовал разочарование оттого, что теперь не сможет вполне насладиться восхитительным моментом окончательной капитуляции Катерины.

«Слишком молода, еще не знает, как надо себя вести», – утешил себя сеньор Вальдес.

И все же сеньор Вальдес решил проявить великодушие к чужим слабостям. В любом случае Катерина принадлежала ему с того самого момента, как он впервые увидел ее. Он ни секунды не сомневался в этом! А если ей хочется верить, что в этой ситуации у нее есть выбор, что ж, пусть девочка помечтает… Он не будет ее разочаровывать.

Сеньор Вальдес запихнул грязное белье в корзину и пошел выбирать наряд. Темно-синий костюм был, конечно, идеален во всех отношениях: из шелковистой тонкой шерсти, элегантного кроя, он облегал его стройную фигуру как вторая кожа. В сочетании с белой рубашкой, эмалевыми запонками и любимым галстуком, темносиним до черноты, с белыми горошинками, образ был закончен. «Да, – подумал он, оглядывая себя в зеркале, – неплохо, старик, неплохо».

Сеньор Вальдес выровнял узел на галстуке, охорашиваясь перед высоким, в рост человека, зеркалом, но вдруг почувствовал неосознанное беспокойство. А чего это он так вырядился? Он что, собирается в город – на вечеринку, в ресторан? Вроде в его планы входило, наоборот, как можно скорее раздеться. Но тогда что делать с туфлями? Он так привык к ним, что, похоже, скоро будет в них спать. А запонки? Похоже, это немного слишком – запонки с утра. К тому же они могут вызвать трудности при раздевании. Он представил себе, как судорожно пытается расстегнуть рукава, а Катерина, зевая, лежит на кровати и от скуки выстукивает собачий вальс. Прочь запонки! Настала очередь галстука. Ну кто, скажите, носит дома галстук? Да и пиджак ни к чему – зачем он нужен, если в квартире тепло?

Да что это он так нервничает и суетится, будто девственница перед первым свиданием? Нет, скорее как вдова, впервые за много лет решившаяся на встречу с мужчиной и такая дремучая, что не может выбрать ни платья, ни туфель, не знает, какие каблуки надеть и сколько сантиметров затянутой в шелковистый нейлон ножки можно показать, чтобы рыбка клюнула. Ужасно глупо! И это он, сеньор Лучано Эрнандо Вальдес! Он же не новичок в амурных делах. Его не сравнить со школьницей, в экстазе бросающейся в раздевалке на шею тренеру по теннису! В искусстве любви он такой эксперт, что впору курсы открывать. И все же сеньор Вальдес чувствовал себя неуверенно.

Он твердо взглянул на себя в зеркало.

– Тут необходим кабесео, – сказал он себе. – Без кабесео не обойтись.

Со вздохом сеньор Вальдес прошел на кухню, снял пиджак и повесил на спинку стула.

Да, так-то лучше. Он мог выходить в город и только что вернуться и небрежно повесить пиджак на стул. Она подсознательно поймет, как безупречно он сидит на нем, но при этом не будет удивляться, с чего это сеньор Вальдес ходит дома в пиджаке. Стул протестующе скрипнул, когда сеньор Вальдес отодвинул его от стола и сел. Вытащил записную книжку, нашел ручку и в середине страницы вывел:

«Тощая рыжая… »

И тут прозвенел звонок.

Сеньор Вальдес закрыл книжку и пошел к двери. Во рту пересохло. Он попытался придать лицу выражение мудрости, одержанной радости и снисходительного интереса, но вместо этого в золоченом зеркале прихожей увидел нервную физиономию с испуганно бегающими глазами. Сеньор Вальдес тряхнул головой, глубоко вздохнул и повернул ручку.

– Привет.

– Привет.

– Проходи. – Сеньор Вальдес обвел рукой прихожую, приглашая Катерину войти.

Она ничего не сказала, лишь еле слышно фыркнула, будто подавила смешок, и переступила порог.

– Еще немного, – сказал он.

– Хм-м?

– Пройди еще немного вперед, мне не закрыть дверь.

– Что? Ой, извините! Сейчас… – Опять задушенный смешок.

На улице было тепло, но Катерина пришла в куртке, которая поразила его уродством. Сшитая из грубой тряпки цвета грязи, она висела на девичьих плечах бесформенным колоколом, подобно старым одеялам, которые жители гор надевают в холодную погоду, прорезая в середине дырку для головы. Сеньору Вальдесу куртка напомнила его детскую книжку – сказки Братьев Гримм, – с чудными картинками, изображающими старых колдуний, прыгающих у костра, и бородавчатых гномов, одетых в перевернутые ореховые скорлупки.

– Как ты чудесно выглядишь, – сказал он.

Катерина опять улыбнулась и тихонько фыркнула. Она выглядела немного заторможенной, будто не совсем понимала, где находится.

– Снимешь куртку?

Сеньор Вальдес продолжал играть роль идеального хозяина, но внутри начинала нарастать тревога. А вдруг вся эта затея – ужасная ошибка?

Она же просто недоразвитая – ни слова не может сказать! Но когда он приблизился к ней, чтобы помочь снять чудовищную куртку, сразу вспомнил, почему так хотел именно эту девушку. Совершенные линии ее тела невозможно было испортить ничем. Непостижимая, немыслимая красота. И этот запах, поднимавшийся даже от затрепанной куртки, – так и хочется зарыться в нее лицом и дышать, дышать, глубоко и свободно. «Боже мой, – пронеслось у него в голове. – Как же она молода! Она пахнет свежестью!»

Сеньор Вальдес сказал, отходя от стенного шкафа в прихожей:

– Хочешь выпить?

Но Катерина уже начала нерешительный обход квартиры, и маленькая прихожая была пуста. Он медленно двинулся за ней, прислушиваясь к слабому скрипучему писку, который резиновые подошвы ее теннисных туфель издавали на мраморных плитах пола, затем к таинственной тишине, когда она вступила на пушистый бежевый ковер.

– Какой у вас красивый дом, – сказала Катерина.

Проходя мимо книжных шкафов, она задумчиво провела пальцем по стеклу. Выглядела Катерина немного потерянно, будто только сошла с борта космического корабля после межгалактического перелета и обнаружила, что попала в цивилизацию, обогнавшую земную на тысячу лет.

– Спасибо, – сказал он и немного приблизился к ней.

– А это что?

– Это? Столовая.

– Какая красивая.

– Спасибо. Я никогда ею не пользуюсь.

– Разве к вам никто не приходит?

– Нет. Никто не приходит.

– Я знаю, – сказала она. – А это что?

– Сабля моего деда.

– Он был героем.

– Для меня – да.

– А это?

– Какая-то награда. Трофей, понимаешь? Я уже и забыл, за что мне ее вручили. Они любят дарить вместе с чеками уродливые безделушки. Думают, таким образом могут облагородить свой грязный бизнес.

– Здесь не сказано, за что вам ее дали.

– Ну, наверное, за упорство. Или хорошую успеваемость. Или знание Библии. Черт, не помню. За книгу, конечно, одну из многих. Хочешь? Возьми себе.

Она посмотрела на него с хитрой гримаской и сказала:

– Нет, спасибо. Я подожду собственных наград.

Сеньор Вальдес устал бороться с искушением: так ему хотелось подойти к ней близко-близко, зарыться носом в блестящую массу волос, чтобы вновь почувствовать волшебный запах, но она повернулась и танцующей походкой направилась на кухню.

– Кухня! – воскликнула она с удивлением.

– Да, с большим холодильником, а в нем обычно есть бутылка шампанского. Хочешь? Можем проверить.

– Давайте. Вы проверьте, хорошо? – Она усмехнулась этим своим тихим, тайным, смущенным смешком и, пока он доставал с верхней полки холодные бокалы, разворачивал на горлышке бутылки серебряную фольгу и освобождал ее от проволочной клетки, опять исчезла из вида.

– О, красивый салон, – сказала она.

– Это гостиная. Мы же не в борделе!

– Чудесный вид. И ковер такой мягкий.

Сеньор Вальдес повернул бутылку – всегда только бутылку, не пробку, – и пробка вышла из горлышка, издав тихий звук, напоминающий вежливую отрыжку старой тетушки после хорошего обеда. Только тут он заметил, что записная книжка исчезла со стола.

Когда он вышел в гостиную, осторожно неся два наполненных игристым вином бокала, Катерина стояла около окна, что выходило на Кристобаль-аллею, открывая чудесный вид на реку Мерино, и прижимала его записную книжку к груди.

Он подавил приступ легкой паники и протянул ей бокал.

– Можно забрать у тебя это? – спросил он небрежно.

– А можно мне взглянуть? Я не стала смотреть без спроса. Можно?

Паника опять сдавила ему грудь.

– Если я разрешу тебе посмотреть, что я получу за это?

– А что вы хотите?

– Все. Я хочу все.

– Я и так могла бы посмотреть, правда?

– Такова моя цена.

– И если я отдам вам все, вы разрешите мне взглянуть?

– Да, Катерина. Если ты отдашь мне все, я разрешу тебе взглянуть.

Она открыла книжку, пролистала пустые страницы.

– По-моему, вы меня обманули.

– Почему же? Мы заключили честную сделку.

– И что же, я получаю «тощая рыжая», а взамен отдаю «все»? – воскликнула Катерина с притворным возмущением.

– Даже два слова, вышедших из-под пера великого мастера, уже немало. Можешь оставить их себе. Хочешь, я подпишу их, как Пикассо подписывал салфетки? Мне хорошо платят за мои слова. Соглашайся, не прогадаешь.

– Два ваших слова за мое «все»? Мне кажется, это вы не прогадали. – Она отошла от него и выглянула в коридор. – Не прогадали, если только я сама вас не кину.

– Мне кажется, не кинешь.

– Тощая рыжая, так? И кто же это? Тощая рыжая нищенка? Или тощая рыжая курица? Кто это? Что?

– Это кошка. Тощая рыжая кошка.

– И что же делает эта тощая рыжая кошка? Куца направляется? – Она открыла еще одну дверь, разочарованно пробормотала: «Просто кладовка!»

– Она направляется как раз таки в бордель.

– Просто так или она там живет?

– Почему бы не подождать, пока книга не будет закончена?

– А что, есть продолжение?

– Конечно, и весьма занимательное, – соврал он.

Катерина стояла перед последней в коридоре дверью. Она погладила массивную круглую ручку, нерешительная, как жена Синей Бороды перед единственной запертой комнатой в замке.

– Сюда? – спросила она.

– Да. Сюда.

– И все, все, все?

– До последней капли крови. До последнего вздоха.

– Хорошо. Я согласна.

Она повернула ручку и открыла дверь, но сразу же нерешительно замерла на пороге. Сеньор Вальдес встал за ее спиной, положив руки ей на плечи, как бы удерживая ее в равновесии, и наконец-то с наслаждением смог окунуть лицо в ее волосы и вдохнуть полную грудь волшебного запаха.

Она тихонько засмеялась.

– Чиано! – прошептала она очень тихо.

– Не бойся! – ободряюще шепнул он.

– Я не боюсь.

– Нет, боишься. Но в этом нет нужды. Идем, давай сядем на кровать. – Он растянулся на покрывале, положив одну руку под голову, и она села рядом с ним, в смущении засунув обе руки между крепко сжатыми коленями.

– А где же твой бокал?

– Я туда поставила, – Катерина мотнула головой в сторону трюмо в стиле арт-деко, и сеньор Вальдес с трудом отогнал мысль о том, какой уродливый след мокрый, холодный бокал прожжет на полированной поверхности антикварной мебели.

– Возьми мой, – сказал он. – Давай, сделай глоток. Ну, хоть самый маленький.

Она немного выпрямилась и послушно взяла бокал.

– Видишь, как вкусно, – сказал сеньор Вальдес ободряюще. – Еще один.

Она повиновалась.

– И еще.

– Все, уже допила! – Катерина показала пустой бокал.

Сеньор Вальдес скатился с кровати и взял с трюмо второй бокал. Он протер запотевший круг носовым платком и с облегчением отметил, что на дереве не осталось следов.

Сеньор Вальдес подошел к Катерине и протянул бокал.

– Спасибо, – сказала она.

Он опустился на колени, все так же не сводя с нее глаз. Она отпила еще глоток, пряча глаза.

– А сейчас мне хочется тебя поцеловать.

Она немного подняла голову, так что волосы рассыпались, очертив лицо шелковистой рамой. Закусила губу, и ему это понравилось. Наконец-то наступал долгожданный кабесео, момент, которого он так ждал. Погоня. Преследование. Борьба, уговоры.

– Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

Она кивнула и по-детски выпятила губы, все еще мокрые от шампанского, дрожащего на них блестящими искрами. На вкус она была восхитительна: свежая, юная и такая живая. Боже, как она молода и все же влюблена в него! Он чувствовал ее голод. Она дрожала под его руками.

– Как приятно, – сказал он.

– Очень приятно. Давайте еще немного поцелуемся, хорошо?

Он опять наклонился к ее губам, но, когда его рука скользнула вниз, к вороту ее простенькой блузки, Катерина отвела ее в сторону.

– Сначала еще поцелуемся. Еще, еще…

– Давай по поцелую за каждую пуговицу?

– Нет. Подожди. Пожалуйста. Не торопись, прошу тебя…

– Не буду, – тыльной стороной ладони он легонько провел по ее груди, по рукам, крепко сжимавшим ворот блузки. – Нам незачем спешить, не бойся. Мы не будем торопиться. – Он приподнял ее лицо за подбородок, заглядывая в глаза. – Но ведь ты обещала мне все, и, хотя я и не специалист в этих вопросах, когда прекрасная юная девушка говорит все, это значит, что она по крайней мере готова раздеться.

– Да, – сказала она.

– Давай начнем с туфелек.

Однако это были вовсе не туфельки, скорее какие-то детские тенниски, что иногда висят на заборах в рабочих кварталах: грязно-белые, матерчатые, на толстой подошве, со шнурками и металлическими ушками. Неужели такое можно носить? Сеньор Вальдес представил себе, что сказала бы Мария, если бы кто-нибудь осмелился предложить ей надеть на ноги нечто подобное. Наверное, скорее убила бы себя или обидчика. Да еще без каблуков, господи прости. Мария всегда носила обувь на каблуках, даже когда работала в саду, подстригая розы.

Он потянул за серые шнурки, брезгливо ощутив на руках какую-то жирную копоть, и они со скрипом развязались, сначала один, потом второй. Он скинул с ног Катерины оскверняющие ее тапки, стараясь не притрагиваться к ним руками. Катерина не сопротивлялась. Наоборот, она старалась помочь, приподнимая то одну ногу, то другую, как маленькая девочка, раздевающаяся перед вечерней ванной.

Под теннисками обнаружились носки. Сеньор Вальдес скатал их в клубок и отбросил в сторону с шутливым возгласом: «Поп!», которым, впрочем, хотел придать уверенности скорее себе, чем ей. Носки! Для первого свидания она могла бы приложить чуть больше стараний.

Он слегка растер ее ступни, потом провел руками по джинсам вверх, скользя по икрам, лодыжкам, коленям, и остановился у медной пуговицы ниже пупка.

– Ну а их можно снять? – спросил он.

Она молча кивнула, закусывая губу, и слегка приподняла бедра, чтобы ему было удобнее стянуть джинсы. Теперь она сидела на кровати полуголая и ужасно соблазнительная, сияя длинными золотистыми ногами, в блузке, едва прикрывающей попу, как неприлично короткое платьице.

– Теперь это? – Он снова протянул руку к пуговицам.

– Подожди. Не так сразу. Иди сюда, поцелуй меня еще раз.

И он повиновался. Последующий час, к полному изумлению сеньора Вальдеса, они забавлялись как подростки, перекатывались с одного края кровати на другой, он – в брюках со стрелкой и белой рубашке, она – в провокационно-короткой одежке. Они с упоением целовались, они пробовали на вкус губы, зубы и языки, они гладили, сжимали и пощипывали, пока совершенно неожиданно для них обоих блузка наполовину не расстегнулась сама собой и не упала с ее плеч.

Тогда Катерина с силой толкнула сеньора Вальдеса в грудь так, что он упал навзничь на постель, и села на него верхом.

– Вот, – сказала она, протягивая вперед руки. – Расстегни пуговицы, пожалуйста.

Его пальцы дрожали, но он сумел справиться с этой внезапно ставшей мучительно тяжелой задачей, и через пару секунд она была одета лишь в тонкое кружево белья, и он умирал от желания к ней. Он приподнялся, чтобы дотронуться до упругих полушарий, но она снова усмехнулась чудным грудным смешком и сказала:

– Подожди… – целуя его пальцы, отводя в стороны его руки, – сейчас, подожди еще немного…

А потом ожидание вдруг кончилось, и она, нагая, вытянулась рядом с ним. Ее кожа, мягкая как бархат, гладкая как шелк, касалась его везде, везде: терлась о белоснежную рубашку, наполняла трепещущие ладони, задевала лицо, задерживаясь на губах…

Она пообещала ему все и сдержала обещание.

Я расскажу вам, на что это было похоже – любить Катерину. Бывает у вас, что иногда, когда вы взглянете на часовой циферблат, кажется, что время остановилось? Если глаз падает на секундную стрелку как раз в тот момент, когда она перепрыгивает очередное деление, приземляясь на следующей черной черточке, часовой механизм на мгновение будто замирает. И мир вокруг замирает, и вы испытываете невыразимое блаженство и радость оттого, что победили время, каким-то чудом выскочив из его вечного холодного круговорота, но одновременно ужас от осознания бессмертия, совершенно чуждого нам, людям. Тут часы опять начинают тикать, и жизнь возвращается на круги своя. Вот на что это было похоже – любить Катерину, на остановленное во времени прекрасное мгновение.

Любить Катерину было как стоять на самом краю утеса, подставив лицо морскому ветру, вглядываясь в лазурные волны далекого моря, бесшумно осыпающие пенистым каскадом брызг острые скалы далеко внизу, как щурить глаза на ярком солнце, прислушиваясь к тяжелому рокоту воды. Вот как это было – любить Катерину.

Любить Катерину было как улететь на другую планету, как стать всемогущим волшебником, которому по плечу остановить время, как сжать вселенную до размера капли воды, как заполнить небо только одним вздохом, как прожить ночь и день, не дав сердцу стукнуть ни разу.

Прошел день, а потом ночь, прежде чем они сошли с постели, и еще один день, прежде чем они вновь вышли на улицу.

И даже когда она в экстазе ухватилась на его плечи, шепча: «Папи, папи!», сердце сеньора Вальдеса больно сжалось лишь на миг, а затем он опять поплыл по теплым волнам ее любви.

Когда он любил Катерину, река Мерино превратилась в засыпанный листьями ручей, а деревья в парке засохли. Деревья стояли как обесчещенные офицеры на плацу, поникнув к земле голыми ветками, будто ожидая, что сейчас с них сорвут знаки отличия и переломят над их головами шпаги.

А в это время жара достигла апогея: просочилась сквозь стены домов, превратив квартиры в раскаленные духовые шкафы, нырнула в канализационные люки, заполнив город невыносимой вонью, до трещин высушила асфальт на тротуарах. Собаки выли, младенцы орали, даже начальник тюрьмы сжалился над заключенными и, набрав холодной воды в пожарные цистерны, направил шланги на решетки камер.

Начальство кинотеатров распорядилось, чтобы на сцену клали огромные куски льда и ставили рядом вентиляторы, разгоняющие прохладный воздух по залу. Лед таял, и талые ручьи капали в оркестровые ямы, где в пыльных роялях мыши вили гнезда. Но все равно в кинотеатры никто не приходил.

Пот ручьями лился с горожан. Бары и рестораны дымились от жары, даже самые рьяные любители танго не танцевали, а лишь сидели на полу, обмахиваясь веерами и газетами. Дым сигар висел над городом всю ночь и всю последующую ночь. В порту ожесточились драки среди матросов. Первый помощник теплохода «Медуза» ушел в самоволку на берег и не вернулся утром.

А в подвалах Дворца правосудия кипела обычная работа: допросы, пинки, зуботычины, пощечины, розги, дыбы. Выбитые зубы падали на пол, большие пальцы скрученных за спиной рук сводило судорогой.

– Спроси его еще раз, – говорил команданте Камилло, зевая. – Не отставай, пока не скажет. Они всегда говорят. Всегда.

* * *

Есть люди, родившиеся и выросшие в фавелах[8]8
  Районы трущоб, расположенные обычно на незаселенных склонах гор.


[Закрыть], что всю свою жизнь проживают в сплошной нищете, голоде и страданиях. К счастью, их несчастливая жизнь обычно не затягивается надолго, и они сравнительно быстро переходят в мир иной. В фавелах бывает мало еды. Болезней масса, а врачей нет. Даже те скудные куски, что люди добывают тяжелым трудом, немедленно привлекают внимание местных волков. Люди должны повиноваться – неважно, пришли указания от гангстеров или полицейских, впрочем, жители фавел не видят большой разницы между теми и другими. Поскольку работы в фавелах нет, днем остается спать или пить, если есть что пить, конечно, а ночью – слушать собачий лай и глухие хлопки выстрелов или, что еще страшнее, ждать, когда глухие хлопки выстрелов раздадутся прямо над ухом.

Летом жара стоит страшная, тонкие жестяные стены крошечных лачуг раскаляются так, что об них можно обжечься. Грязные сточные канавы, пробегающие мимо дверей, густеют, а потом и вовсе застывают кислотно-гнилостными озерцами, над которыми собираются рои мух. Вонь поднимается вверх, как сжатый кулак, готовая сразить непривычного человека наповал, а мухи с сердитым гулом взлетают в воздух, стоит мимо пробежать стайке рахитичных детишек.

А зимой дождь барабанит в крыши и протекает внутрь, несмотря на усилия заботливых мамаш, что все лето собирали пластиковые бутылки, разрезали вдоль и налепляли на крыши наподобие черепицы. Капли выбивают чечетку на длинных листах полиэтилена, звонко капают в подставленные плошки. Вода переливается через край, впитывается в земляные полы хибар, образуя грязные, стоячие лужи. Канавы переполняются водой и несутся вниз бурными потоками, пока в каком-нибудь узком месте не скопится гора жестяных банок, использованных подгузников, сухих листьев и обглоданных костей и не устроит там запруду. Тогда канавы выходят из берегов и устремляются с гор другими путями, иногда прихватывая на пути за компанию пару самых шатких домиков.

Но посреди грязи, вони, болезней и нищеты эти люди умудряются находить моменты радости и даже счастья.

Бывает, приходит весна, и вдруг на обочине тропинки распускаются первые скромные, нежные, непонятно откуда взявшиеся цветы, на короткое время облагораживая убогий пейзаж.

Бывает (редко, но бывает!), мальчишка найдет старый футбольный мяч и добежит до сухого и относительно ровного участка земли и начнет подбрасывать его над землей носком ноги, зависая в воздухе, подобно легкому комарику, а потом пошлет одним точным броском между двух вбитых палок.

А еще бывает, что вчерашняя мокроносая, тощая девчонка вдруг на одно короткое лето расцветет махровым шиповником, втиснет новые грудки в канареечно-желтую майку и пройдет, по-женски качая бедрами, по грязному настилу центральной улицы: нос задран к небу, сиськи задраны к небу, маечка обнажает пупок. И все без исключения мужчины, слоняющиеся по улице или стоящие у порогов своих домов, с восхищением оглядят ее с головы до ног, сложат горстью пальцы правой руки, поцелуют их и пробормочут: «Эй-е-е-ех…»