Текст книги ""Феникс". Номер для Его Высочества (СИ)"

Автор книги: Элиан Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

– Соседка? – прищурилась я, кокетливо склонив голову набок.

– Пока соседка, – поправился он, чуть тише. – Но я работаю над этим.

Я рассмеялась, чувствуя, как румянец заливает щёки, и потащила его в сторону рыночной площади.

– Пойдём, сосед. Мне ещё продуктов купить и подарков мальчишкам. Мирону обещала хороший рубанок, а Кузьме – табаку.

День действительно удался. Мы бродили по рынку, торговались с продавцами, загружали покупки в карету. Эрик таскал тяжёлые сумки, шутил и смотрел на меня так, что я чувствовала себя если не королевой, то уж точно самой счастливой женщиной в этом мире.

– Эрик, – сказала я, когда карета тронулась в обратный путь, и город начал уплывать назад.

– М?

– Спасибо, что был рядом. Но не вмешивался. Это было важно – справиться самой.

– Ты сама справилась, – он пожал плечами, откинувшись на сиденье. – Мне оставалось только стоять за спиной, смотреть и восхищаться. И, если честно, немного гордиться.

– Ты особенный, – вырвалось у меня искренне.

– Знаю, – усмехнулся он, сверкнув глазами. – Но приятно слышать. Особенно от тебя.

Я шлёпнула его по руке, но скорее для порядка, и мы поехали домой. За окнами кареты проплывали поля, перелески, далёкие крыши деревень. А впереди было озеро, стройка, запах свежего дерева и наша общая мечта, которая с каждым днём становилась всё реальнее.

Глава 17
Поцелуй на озере

Рабочие прибыли ровно в срок – двадцать здоровых мужиков, от вида которых у Кузьмы глаза заблестели маслянистым блеском, а Мирон довольно потер мозолистые ладони. Я распределила людей так, чтобы никому не было обидно: половина к корпусу, половина – на расчистку территории под будущие купальни и прокладку дренажа. Стройка закипела с новой, невиданной доселе силой. С утра до вечера в ушах стоял перестук топоров, визг пил и сочный, забористый мат, который, кажется, успокаивающе действовал даже на птиц. Теперь стены главного корпуса росли прямо на глазах, и я каждый вечер, усталая, чумазая, но счастливая, обходила объект, чувствуя, как сердце наполняется гордостью. Это было моё. Моё детище, моя мечта, обретающая плоть.

– Лилиан, – голос Эрика вырвал меня из размышлений о том, где взять ещё две бочки гвоздей.

Я обернулась. Он стоял на крыльце моего временного жилища, прислонившись плечом к косяку, и в вечернем свете его глаза казались тёмным, глубоким серебром. Вид у него был какой-то… заговорщицкий, что ли.

– У меня к тебе предложение, – сказал он, чуть подавшись вперёд.

– Какое? – я подозрительно прищурилась, мгновенно настроившись на оборонительный лад. Последний раз, когда у него было «предложение», он привёз три подводы отборного леса и наотрез отказался брать деньги, устроив скандал на всю округу. Пришлось потом краснеть перед мужиками, которые всё слышали.

– Завтра будет хорошая погода, – он кивнул на чистое, вызвездившее небо, где уже зажигались первые холодные искры звёзд. – Я узнавал у стариков, у них кости ноют к ясному дню. Давай устроим пикник. На том самом месте, где ты хочешь сделать купальни.

Я удивилась настолько, что даже приоткрыла рот. За всей этой стройкой, бесконечными расчётами и нервотрёпкой с Вивьен мы совсем не выбирались просто так, вдвоём. Наши разговоры всё чаще сводились к обсуждению рабочих чертежей или поставок продовольствия.

– Пикник? – переспросила я, пытаясь представить эту картину. Лорд, пусть и небогатый, и я, бывшая (или настоящая?) попаданка, сидящие на травке с корзинкой? – Это как-то… неприлично, ты не находишь? Что люди скажут?

– Люди? – он усмехнулся, и усмешка вышла какой-то мальчишеской, озорной. – Какие люди, Лилиан? В окрестностях – медведи, лоси да твои мальчишки. – Он обвёл рукой темнеющий лес. – Так медведи, думаю, не осудят, а мальчишки… – Эрик хитро сощурился. – Так они уже давно всё про нас поняли и только радуются. Вон, Мирон сегодня при мне твоему Кузьме подмигнул и сказал: «Скоро, чует моё сердце, свадьба у нас на стройке». Кузьма аж поперхнулся.

Я густо покраснела, чувствуя, как жар заливает щеки. Мальчишки и правда последнее время смотрели на нас с Эриком очень уж понимающе и перешёптывались, стоило нам оказаться рядом. Особенно этот проныра Яков.

– Вот же… языки без костей, – пробормотала я, пряча смущение. – Ладно, – сдалась я, понимая, что на самом деле ужасно хочу этого. Хочу целый день быть просто с ним, без строек, гвоздей и ведомостей. – Уговорил. Завтра так завтра. Что брать?

– Ничего, – обрадовался он, словно ребёнок, которому пообещали новую игрушку. – Я всё приготовлю. Только платье надень… ну, которое полегче. И чтоб я его потом долго снимать хотел.

– Эрик! – я шлёпнула его по руке, но он только рассмеялся и, чмокнув меня в висок, ушёл в темноту, насвистывая какой-то весёлый мотив.

Утро выдалось тёплым и солнечным – редкое удовольствие для этих мест. Солнце золотило верхушки сосен, пробивалось сквозь щели ставен и рисовало на полу солнечных зайчиков. Я перемерила всё, что у меня было. То есть, честно говоря, выбирать было особо не из чего. Но я надела своё лучшее платье – то самое, перешитое из когда-то подаренного Эриком, небесно-голубое, с широкой юбкой, которая так красиво струилась при ходьбе. Заплела волосы в объёмную косу, оставив несколько выбившихся прядок у лица, и даже нашла у Мэйбл тонкую атласную ленту цвета васильков, чтобы вплести её в причёску.

Мэйбл, вошедшая убрать посуду, всплеснула руками так, что чуть не уронила поднос:

– Ой, барыня Лилиан! Глазам своим не верю! Да вы же у нас просто загляденье! Красавица писаная! Вот лорд Эрик увидит – так и обомлеет, точно вам говорю, с ума сойдёт от любви!

– Мэйбл! – прикрикнула я, строго сведя брови, но в душе предательски ёкнуло и разлилось приятное, сладкое тепло. – Не выдумывай глупостей. Мы просто соседи, идём место под купальни смотреть.

– Ага, соседи, – хитро поджала губы служанка. – Которые друг на дружку смотрят так, что воздух вокруг плавится. Идите уж, соседка.

Эрик ждал на крыльце, привалившись спиной к перилам. Рядом с ним стояла вместительная плетёная корзина, накрытая белой холстиной. Одет он был с нарочитой простотой – светлая льняная рубашка с распахнутым воротом, открывающим загорелую шею, тёмные штаны из грубой ткани, высокие сапоги. Но выглядел он так, что у меня перехватило дыхание и предательски дрогнуло сердце. В этой простоте было столько мужской силы и стати, что любой щёголь в бархате показался бы рядом с ним жалким павлином.

Увидев меня, он выпрямился. Взгляд его скользнул по платью, по ленте в косе, по моим смущённо опущенным ресницам… и застыл.

– Лилиан… – выдохнул он так, словно я была видением, миражом.

– Готова? – спросила я, чтобы прервать затянувшееся молчание. Щёки пылали.

– Нет, – хрипло сказал он, делая шаг ко мне. – Я не готов. Я никогда не буду готов к тому, чтобы видеть тебя такой. Потому что каждый раз ты прекраснее, чем в моих самых смелых мыслях.

– Эрик, перестань… – пробормотала я, но он уже взял меня за руку, переплёл наши пальцы, и мы пошли вдоль озера по едва заметной тропинке, которую я протоптала за эти месяцы бесконечных хождений.

Эрик нёс корзину в другой руке, я шла рядом, и молчание было уютным, тёплым, как этот летний день. Шептались травы, стрекотали кузнечики, где-то высоко в небе пел свою бесконечную песню жаворонок.

– Здесь, – сказала я, когда мы вышли к небольшой, скрытой от посторонних глаз бухте. Именно это место я присмотрела для будущих купален. Маленькая полоска песка, плавный заход в воду, а дальше – синева и глубина. И вид на горы, которые, казалось, можно было достать рукой. – Видишь? Мелко, вода прогревается быстро, идеально для женщин и детей. А там, дальше, можно сделать мостки для ныряльщиков.

– Красиво, – рассеянно согласился Эрик, расстилая на трапе большое, клетчатое покрывало. – Очень красиво.

Он смотрел не на горы. На меня. В упор. Жарко, почти ощутимо.

– Эрик, – смутилась я окончательно, присаживаясь на край покрывала.

– Что? – он улыбнулся, садясь рядом. Улыбка была лёгкой, но в глубине глаз горел тёмный огонь. – Я просто любуюсь самой красивой картиной в мире. Имею же я право?

Мы сидели на берегу, жевали пирожки с капустой и грибами (Мэйбл вчера всю ночь, наверное, колдовала над тестом), запивая лёгким ягодным вином из пузатой бутылки, и болтали обо всём на свете. О стройке, о планах на зиму, о том, как Кузьма вчера чуть не подрался с Мироном из-за того, какой стороной класть брёвна. Смеялись, как дети, над какой-то ерундой.

– А знаешь, что я всё хочу тебя спросить? – вдруг сказал Эрик, отставив кружку и внимательно глядя на меня. – Откуда ты всё это знаешь? Ну, вот про отели, про то, как их строить, чтобы богатые люди сами деньги несли. Про архитектуру всякую, про дренажи, про то, как вести дела с купцами так, чтобы они тебя уважали, а не пытались обмануть. Тебя же в глуши воспитывали, в лесной сторожке, с этим… как его… с дядькой-лесником. Откуда?

Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, где-то в горле. Вот оно. Вопрос, который должен был прозвучать рано или поздно. Момент истины. Либо снова врать, изворачиваться, придумывать нелепые объяснения, либо… сказать правду. Хотя бы часть правды. Врать Эрику, глядя в эти чистые, серебристые глаза, было выше моих сил.

Я отвела взгляд, уставилась на воду, на блики, пляшущие на мелких волнах.

– Понимаешь, – начала я тихо, и голос слегка дрогнул. – Я… не совсем та, за кого себя выдаю.

– В смысле? – я почувствовала, как он напрягся. – Ты шпионка? Из каких-нибудь южных королевств?

– Нет-нет, – я покачала головой и даже усмехнулась. – Хуже. Помнишь, я говорила, что упала с лестницы? Сильно ударилась головой? Так вот, после этого падения я… стала другой. Или вспомнила то, чего не должно быть в моей памяти. Я помню жизнь, которой не жила. Помню другие места, другие времена, другие миры.

Я рискнула взглянуть на него – он слушал, не перебивая, нахмурившись, но не отстраняясь.

– Там, откуда я родом… откуда мои знания, – продолжила я, чувствуя, что останавливаться уже нельзя, – женщины могут быть кем угодно. Архитекторами, строителями, купцами, воинами. Они ведут дела наравне с мужчинами, и никому не приходит в голову называть их ведьмами за это. Там есть машины, которые ездят быстрее лучших скакунов, и им не нужны лошади. Есть повозки, которые летают по небу, огромные, как стаи птиц. И дома строят такие высокие, что макушки уходят в облака. По улицам ночью светло, как днём, потому что горят магические фонари, только это не магия, а… ну, не важно.

Я замолчала, выдохнув, и снова уставилась в воду. Сердце колотилось где-то в ушах. Сейчас он скажет, что я сумасшедшая. Или бесноватая. Или одержимая духом. Встанет, уйдёт, и больше никогда не подойдёт. И я останусь одна. Со своей стройкой, со своей тоской, со своей любовью…

Эрик молчал долго, очень долго. Я слышала только своё дыхание и плеск волн.

– Ты хочешь сказать, – произнёс он наконец медленно, словно пробуя слова на вкус, – что ты… не отсюда? Не из этого мира?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– Но если ты сейчас встанешь и уйдешь, – прошептала я, – я пойму. Правда. Это слишком… странно. Слишком страшно. Я понимаю.

– Зачем мне уходить? – вдруг твёрдо сказал он. Я подняла глаза и встретила его взгляд – ясный, спокойный, без тени страха или брезгливости. Он взял мою ладонь в свои руки, большим пальцем погладил костяшки. – Лилиан, ты – это ты. Та, кто спорит с купцами до хрипоты. Та, кто мажет дёгтем ворота обидчикам. Та, кто стоит на стройке с утра до ночи и не боится испачкать руки. Та, кто вчера пожалела щенка, которого мальчишки притащили, и велела кормить его с кухни. Та, кто сейчас сидит рядом со мной, такая красивая, что у меня дух захватывает. Какая разница, откуда ты родом? Важно, кто ты сейчас. И кем ты стала здесь.

– Ты правда так думаешь? – в моём голосе прозвучала такая отчаянная, почти детская надежда, что я сама удивилась.

– Правда, – он поднёс мою руку к губам и поцеловал – нежно, благоговейно, едва касаясь. – Ты самая удивительная женщина, которую я встречал. И мне всё равно, откуда ты взялась, из какого такого мира с летающими повозками. Главное, что ты здесь. Со мной. Сейчас.

У меня защипало в глазах. Глупо, конечно, но слёзы навернулись сами собой – слёзы облегчения, благодарности, счастья.

– Эрик…

– Тш-ш-ш, – он прижал палец к моим губам, останавливая. – Не надо слов. Просто будь здесь.

Мы сидели на берегу, глядя на озеро, и молчали. Но это молчание было наполнено таким теплом и доверием, что, казалось, можно согреться им даже в самый лютый мороз. Я чувствовала его плечо, прижатое к моему, тепло его руки, и мне казалось, что я дома. Наконец-то я по-настоящему дома.

– Жарко, – вдруг нарушил тишину Эрик. Солнце и правда припекало уже довольно сильно. – Искупаемся?

– Здесь? – я удивлённо моргнула, возвращаясь из мира грёз в реальность.

– А почему нет? – он усмехнулся. – Вода чистая, никого нет на много вёрст. Медведи, как мы выяснили, не в счёт.

Я замялась. Идея была безумной, но безумно соблазнительной. Купаться при нём? В моём единственном приличном платье, которое и так-то одно на выход?

– У меня нет купального костюма, – выпалила я первое, что пришло в голову, и тут же поняла, как это глупо звучит.

– Чего? – не понял он, нахмурив лоб.

– Ну… одежды специальной для купания. В моём мире женщины купаются в специальных костюмах, чтобы… ну, чтобы прилично выглядеть.

– А-а-а… – Эрик расплылся в понимающей, чуть насмешливой улыбке. – Лилиан, милая, мы в лесу. Здесь нет твоего мира. Здесь есть только я, ты, озеро и солнце. Я отвернусь. Честное благородное слово. Или… – он задумался, – ты можешь в сорочке. Она тонкая, быстро высохнет. И будет… – он многозначительно замолчал.

– Что? – насторожилась я.

– Ничего, – он постарался принять невинный вид, но глаза его смеялись. – Просто будет красиво. Обещаю смотреть только в воду.

Я подумала и решилась. В конце концов, мы взрослые люди. За мной уже числится поджог, воровство дров и мордобой. Почему бы не добавить в этот список купание в сорочке на глазах у мужчины?

– Отвернись, – скомандовала я тоном, не терпящим возражений.

Он послушно отвернулся, даже зажмурился для верности, театрально прикрыв глаза ладонью. Я быстро, путаясь в пуговицах, скинула платье, оставшись в длинной, почти до щиколоток, полотняной сорочке на тонких бретельках, и, зажмурившись от собственной смелости, побежала к воде.

Вода оказалась прохладной, но после жаркого дня – обжигающе-приятной. Я нырнула с головой, вынырнула, отфыркиваясь и отбрасывая с лица мокрые волосы, и рассмеялась от распиравшего грудь счастья.

– Иди сюда! – крикнула я Эрику, чувствуя себя русалкой. – Здесь чудесно! Просто сказка!

Он не заставил себя ждать. В два счета скинул рубашку, сапоги, штаны. Я, конечно, отвернулась, воспитанно уставившись на дальний берег, но краем глаза всё же зацепила широкие плечи, играющие под загорелой кожей мышцы, узкие бёдра, сильные ноги. Тело, созданное для работы, для борьбы, для любви. Сердце ёкнуло и провалилось куда-то вниз живота.

Эрик вошёл в воду мощно, сразу нырнув, и вынырнул рядом со мной, отфыркиваясь и смеясь.

– Хороша вода!

Мы плавали, дурачились, брызгались, как дети. Я пыталась уплыть – он догонял. Он делал вид, что тонет – я с визгом бросалась на помощь, попадаясь в ловушку, и он хватал меня в охапку. Сорочка прилипла к телу, облепила грудь, бёдра, ноги, став почти прозрачной, но мне было всё равно. Рядом с Эриком, в этом сияющем дне, в этой хрустальной воде, стеснение казалось глупым и ненужным.

– Замёрзла? – спросил он, подплывая совсем близко. Глаза его потемнели, став почти чёрными, дыхание сбилось то ли от плаванья, то ли от вида моей прилипшей сорочки.

– Немного, – призналась я, чувствуя, как по коже бегут мурашки, но не от холода.

– Пора на берег.

Мы вышли. Эрик протянул мне покрывало, и я закуталась в него, стуча зубами – то ли от холода, то ли от волнения. Он стоял рядом, совершенно не стесняясь своей наготы (только штаны, мокрые, облепили ноги), и смотрел на меня с такой откровенной, обнажённой нежностью и желанием, что сердце зашлось в сладкой истоме.

– Лилиан, – сказал он тихо, и голос его звучал хрипло, низко, проникновенно.

– Что? – выдохнула я, глядя в его глаза и понимая, что сейчас решится что-то очень важное.

– Можно? – спросил он, и в этом коротком слове было всё: и вопрос, и мольба, и обещание.

Я знала, о чём он спрашивает. И поняла, что хочу этого. Хочу его. Всю жизнь, кажется, только и ждала этого мгновения.

Я кивнула. Молча. Чуть заметно.

Он шагнул ко мне, взял моё лицо в ладони – его пальцы были прохладными после воды – и поцеловал.

Это был не тот робкий, нежный поцелуй в лесу, когда всё только начиналось. Это было что-то совершенно иное. Горячее, глубокое, требовательное, собственническое. Его губы накрыли мои властно, но в то же время бережно, язык скользнул внутрь, встречая мой, и я застонала, прижимаясь к нему всем телом, забыв про холод, про мокрое покрывало, про то, что мы стоим на берегу посреди бела дня. Я обвила руками его шею, запустила пальцы в мокрые волосы на затылке и отвечала на поцелуй с той же жадностью и отчаянием, с которыми он целовал меня.

Эрик обнял меня, притянул к себе так крепко, что я почувствовала каждую линию его тела – твёрдого, горячего даже сквозь мокрую ткань, желанного. Его руки скользили по моей спине, по мокрой сорочке, по мокрым волосам, срывая ленту, которая упала на песок. Он целовал мои губы, щёки, веки, шею, спускаясь всё ниже, к ключицам, и я выгибалась ему навстречу, теряя голову, теряя себя, растворяясь в нём без остатка.

– Лилиан, – выдохнул он мне в губы, и это имя звучало как молитва. – Лилиан, Лилиан…

Время остановилось. Весь мир сузился до его губ, его рук, его запаха – озёрной воды, нагретой солнцем кожи, чего-то родного и бесконечно близкого.

Когда мы оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Эрик смотрел на меня потемневшими, почти чёрными глазами, и я видела в них то же, что чувствовала сама – голод, желание, нежность, смешанные в единый, всепоглощающий коктейль.

– Я не тороплю, – сказал он хрипло, прижимаясь лбом к моему лбу. – Но предупреждаю сразу: я не отступлю. Не смогу. Ты теперь моя, Лилиан. Ты это понимаешь?

– Понимаю, – прошептала я, чувствуя, как счастье распирает грудь. – И не прошу отступать. Никогда.

Мы сидели на берегу, прижавшись друг к другу, укрытые одним покрывалом на двоих, глядя на закат. Солнце медленно опускалось за горы, окрашивая небо и воду в невероятные оттенки багрянца, золота и фиолетового. Озеро темнело, горы налились густой синевой, где-то в лесу закричала ночная птица.

– Спасибо, – сказала я тихо, положив голову ему на плечо.

– За что? – он поцеловал меня в макушку, вдыхая запах волос.

– За то, что ты есть. За то, что принял меня. Такую… странную. Не от мира сего.

Эрик усмехнулся, его рука на моей талии сжалась чуть крепче.

– Это тебе спасибо, – ответил он серьёзно. – За то, что ты появилась в моей жизни. Ты знаешь, какая она была до тебя? Серая. Скучная. Правильная. А ты ворвалась как вихрь – с этой своей стройкой, с драками, с дурацкими идеями про отели. И всё стало цветным. Живым. Настоящим.

Мы ещё долго сидели так, молча, пока совсем не стемнело и на небе не зажглись первые, крупные звёзды. А потом пошли домой, держась за руки, и этот путь по тёмной тропинке показался мне самым коротким и самым счастливым в моей жизни.

– Эрик, – сказала я, когда впереди показались огни моей стройки и тёплый свет в окнах нашего с Мэйбл домика.

– М?

– Я тебя…

– Тш-ш-ш, – он снова прижал палец к моим губам. – Не торопись, родная. Всему своё время. У нас ещё будет время сказать друг другу всё. Сейчас просто поверь, что я чувствую то же самое.

Я кивнула. Но внутри уже знала ответ. И это знание делало меня самой счастливой женщиной во всех мирах.

Глава 18
Принц ревнует?

Всё началось с вина. С проклятого дешёвого вина в душной таверне «Три подковы», где мы с «друзьями» обычно топили скуку королевской жизни. Я как раз жаловался на отца, который опять не дал денег, и на Вивьен, которая последнее время стала слишком капризной. Роджерс, вечный подхалим, кивал в такт моим словам, подливая очередную кружку.

И тут до меня донеслось.

За соседним столом, отделённым лишь хлипкой ширмой, какой-то толстый купец с красным носом вещал своему тощему приятелю:

– Говорю тебе, это золотая жила! У Чёрного озера земля теперь взлетит в цене. Эта баронесса, что отель строит – Эшворт, кажется – она не дура. Но главное не это. Главное – кто ей помогает. Лорд Вудсток, собственной персоной! Каждый день, говорят, приезжает. Не с пустыми руками, заметь. А вчера, люди видели, его карета там до утра простояла…

Я поперхнулся. Вино обожгло горло, пошло не в то горло, и я закашлялся так, что из глаз посыпались искры.

– Ты! – рявкнул я, вскакивая и хватаясь за кинжал, висевший на поясе больше для красоты, чем для дела. Мой стул с грохотом опрокинулся. – Повтори, что ты сказал!

Купец побледнел так, что его нос из красного стал сизым. Он узнал меня. Все в округе знали принца Генри, особенно в тавернах, где я частенько оставлял свои монеты (и своё хорошее настроение).

– В-ваше высочество… – залепетал он, пытаясь вжаться в скамью. – Я ничего такого… я только про стройку…

– Про какую баронессу⁈ – я уже был рядом, схватив его за ворот добротного, но залитого жиром камзола. – Про лорда Вудстока?

– П-про баронессу Эшворт, милорд… то есть, ваше высочество… Она у озера строит… А лорд Вудсток… ну, говорят, у них роман… Она ж молодая, он хоть и старый друг короля, но ещё крепкий, холостой… сами понимаете…

Роман.

Слово ударило меня под дых сильнее, чем кулак любого вышибалы.

Я отпустил купца. Он осел обратно на лавку, хватая ртом воздух. А меня будто окатили ледяной водой из ведра. Лилиан. Моя бывшая невеста. Та самая деревенщина, которую я сослал в восточное крыло, чтобы не мозолила глаза, которую я бросил ради Вивьен. Она крутит роман с Эриком Вудстоком?

С этим напыщенным индюком, который всегда смотрел на меня с высоты своего роста и своей дружбы с отцом? Который на советах всегда говорил: «Генри, будь благоразумен», таким тоном, будто я был нашкодившим щенком? Она с ним? Счастлива?

– Этого не может быть, – услышал я свой собственный, какой-то чужой голос. – Она же… пустое место. Провинциальная простушка.

– Любовь зла, ваше высочество, – философски заметил Роджерс, поднимая мой стул. – Полюбишь и не такого…

Я обернулся к нему. Он тут же заткнулся.

Но мысль уже засела в голове, пустила корни, начала жечь изнутри. Она не имеет права! Она должна была тихо сидеть в своём захолустье и сохнуть по мне, проклиная день, когда потеряла такого принца! А она строит отель? И Вудсток там ночует?

– Как она смеет быть счастливой без моего разрешения? – прошипел я.

– Генри, успокойся, – Роджерс положил руку мне на плечо. – Ты же сам её выгнал. Ты Вивьен любишь.

– Вивьен здесь ни при чём! – я сбросил его руку. – Тут дело принципа! Она – моя бывшая невеста!

– Бывшая, – резонно заметил другой собутыльник, сэр Говард, который был поумнее. – Ключевое слово – «бывшая». Она имеет право жить своей жизнью.

Но я его уже не слушал. Во мне говорила уязвлённая гордость. Смесь злости, любопытства и какого-то непонятного, саднящего чувства, которое я отказывался называть ревностью.

– Карету! – рявкнул я, швыряя на стол кошелёк. – Немедленно! Еду к Чёрному озеру.

– Генри, сейчас ночь на дворе! До утра только доедешь!

– Тем лучше! Застану их врасплох!

Дорога была адской.

Карету трясло по разбитому тракту так, что я пару раз приложился головой о стенку и проклял тот час, когда вообще родился на свет. К утру я чувствовал себя выжатым лимоном, злым и опустошённым. Хотелось уже развернуться и поехать обратно, но когда в сером предрассветном тумане блеснула гладь Чёрного озера, я приказал кучеру гнать дальше.

И то, что я увидел, заставило меня забыть о тряске и усталости.

Я ожидал увидеть жалкий сарай, наполовину развалившийся. На крайний случай – небольшой домик. Но здесь высился почти настоящий особняк! Добротный двухэтажный дом из светлого дерева, с большими окнами, с резными наличниками, с широким крыльцом. Рядом суетились рабочие, пахло смолой и свежей стружкой. У озера строили причал.

– Ничего себе… – вырвалось у меня помимо воли. – А она не так проста, оказывается.

В это мгновение дверь дома открылась, и на крыльцо вышли ОНИ.

Я узнал Вудстока сразу. Даже со спины. Широкоплечий, в простой льняной рубахе, с непокрытой головой, он сидел на ступеньках с большой кружкой в руке, греясь на утреннем солнце. А рядом с ним, привалившись плечом к его плечу, сидела ОНА.

Лилиан.

Я её едва узнал. На ней было какое-то несуразное платье из грубой ткани, тёмное, испачканное то ли глиной, то ли краской. Волосы, которые при дворе всегда были уложены в строгую причёску, сейчас были растрёпаны, выбились из пучка и падали на плечи. Лицо раскраснелось, на щеке – грязное пятно. Но она смеялась. Смеялась, глядя на Вудстока, и в этом смехе было столько… жизни! Столько тепла и счастья, что у меня вдруг защемило где-то в груди. Вивьен так никогда не смеялась.

– Ах ты ж… – выдохнул я.

Внутри всё вскипело. Я вылез из кареты, даже не дождавшись, пока кучер откроет дверцу, и решительно зашагал к ним. Почему-то было страшно, что меня сейчас не заметят, что этот их маленький мир захлопнется перед моим носом.

– Лилиан! – окликнул я, стараясь, чтобы голос звучал властно и уверенно.

Смех оборвался. Лилиан обернулась, и её лицо… оно изменилось. Радость исчезла, сменившись сначала удивлением, а потом холодной, колючей настороженностью. Вудсток тоже посмотрел на меня. Спокойно, даже лениво, как смотрят на назойливую муху, которую вот-вот прихлопнут. И эта его ленивая уверенность бесила меня больше всего.

– Ваше высочество, – голос Лилиан звучал ровно, но в нём отчётливо слышалась сталь. Она даже не подумала встать. – Какими судьбами? Опять заблудились? Или снова воду из нашего озера решили испить? Говорят, она целебная, но в прошлый раз вы её почему-то не оценили.

Рядом тихо фыркнул Вудсток. Я пропустил колкость мимо ушей. Подошёл ближе, встал так, чтобы солнце было за моей спиной, создавая эффектный ореол (Вивьен говорила, что так я выгляжу величественно).

– Лилиан, я приехал не для ссор. Я приехал поговорить.

– О чём? – она приподняла одну бровь, и этот жест показался мне смутно знакомым. – О вашем «восточном крыле»? Или о том, как ваша дражайшая любовница подожгла мои стройматериалы?

Я вздрогнул. Откуда? Ах да, Вудсток. Конечно, этот старый лис всё разнюхал.

– Это досадное недоразумение, – отмахнулся я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, проникновенно. – Вивьен погорячилась. Я её накажу. Но я приехал совсем по другой причине. Я… я скучал.

Лилиан уставилась на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

– Простите?

– Скучал, – повторил я и, кажется, даже сумел изобразить на лице нечто томное и задумчивое. Я репетировал этот взгляд перед зеркалом. – Понял, что совершил непростительную ошибку. Ты… ты не такая, как все. Ты особенная. Я был слеп и глуп, отпуская тебя. Я хочу, чтобы ты вернулась.

– Ваше высочество, – медленно проговорила Лилиан, и в её голосе послышались нотки, от которых мне стало не по себе. – У вас всё в порядке с головой? Вы вчера перепили настолько, что до сих не протрезвели? Или вы с Вивьен поссорились?

– Ни то, ни другое! – я сделал шаг вперёд, протягивая к ней руку. – Я серьёзен, как никогда! Лилиан, я хочу, чтобы ты вернулась во дворец. Не в какое-то там крыло, а в мои покои! Я озолочу тебя. Ты будешь жить как настоящая принцесса. Я… я даже Вивьен прогоню, если ты захочешь! Вышвырну вон!

Я сказал это и сам на мгновение поверил в свою искренность. В конце концов, разве я не заслуживаю самого лучшего? А этот бриллиант, оказывается, был у меня в руках.

Но Лилиан отдёрнула руку так резко, будто я был прокажённым. В её глазах больше не было колючек – там было что-то похожее на брезгливую жалость. Это было хуже любой пощёчины.

– Вы окончательно сошли с ума, – констатировала она. – Эрик, будь добр, позови кого-нибудь из рабочих. Пусть проводят его высочество до большой дороги, а то он опять заблудится.

– Не надо никого звать, – Вудсток наконец поднялся. Он возвышался надо мной, спокойный, как скала. – Ваше высочество, вы всё сказали? Если да, то карета ждёт. Дорога дальняя.

– Не указывай мне, Вудсток! – взорвался я. – Кто ты такой, чтобы указывать принцу крови? Я приехал к своей бывшей невесте, и это не твоё дело!

– Лилиан больше не твоя невеста, Генри, – голос Вудстока был подчёркнуто спокоен. – Ты сам от неё отказался. Официально. Перед всем двором. А сейчас ты стоишь на её земле, перед её домом. И она ясно дала понять, что твой визит окончен. Уезжай по-хорошему.

– Ты не имеешь права! – заорал я, теряя остатки самообладания. – Она… я… это интрига! Ты окрутил её, старый развратник! Решил молодую жену завести?

Вудсток не изменился в лице, лишь в глазах мелькнуло что-то опасное.

– Генри, ещё одно слово, и я напишу твоему отцу письмо, в котором подробно опишу, как ты мешаешь законному строительству и пристаёшь к женщине, которая от тебя освобождена. Думаю, ему это не понравится. И твоё содержание урежут ещё на полгода.

Я поперхнулся воздухом. Он бы сделал это. Этот старый интриган действительно бы сделал.

Я перевёл взгляд на Лилиан. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Она смотрела на Вудстока. Смотрела с такой верой, с таким спокойным доверием, что меня захлестнула чёрная, липкая волна отчаяния. На меня она так никогда не смотрела.

– Ты ещё пожалеешь, – бросил я ей, чувствуя, как дрожит голос. – И ты, Вудсток, тоже. Я этого так не оставлю!

– Жду с нетерпением, – усмехнулся Вудсток. – Передавай привет отцу.

Я развернулся и, спотыкаясь о доски, пошёл прочь. Сзади раздался свист и смех – это мальчишки-работяги, человек пять, повылезали из-за штабелей досок и показывали мне вслед рогатки и корчи.

– А ну пошли вон, отродье! – заорал я на них, сжимая кулаки.

Он не испугались, засвистели громче и разбежались кто куда, хохоча.

Я забрался в карету и со всей силы захлопнул дверцу.

– Гони обратно! – рявкнул я кучеру. – Да побыстрее!

Карета тронулась. Меня трясло. Всю дорогу меня трясло от злости, унижения и от чего-то ещё, чему я не находил названия.

Перед глазами стояла Лилиан. Не та, забитая, скучная девушка в сером платье, которую я сослал в восточное крыло. А другая – с горящими глазами, с растрёпанными волосами, с грязным пятном на щеке и счастливым смехом. Бриллиант, который я носил в кармане, не замечая, и выбросил, приняв за стекляшку. А этот старый лис Вудсток пришёл, подобрал, протёр и теперь любуется.