Текст книги ""Феникс". Номер для Его Высочества (СИ)"

Автор книги: Элиан Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Глава 21
Ночь с лордом

После отъезда первых гостей я рухнула без сил, даже не раздеваясь, прямо поверх покрывала. Тело гудело от усталости, но в голове, как заводная, крутилась одна и та же мысль: «Получилось».

Два дня после их отъезда пролетели как один миг. Мы с Мэйбл, Кузьмой и мальчишками жили в каком-то трудовом угаре. Наводили идеальный порядок, драили каждую половицу, конопатили щели, которые я проглядела при первом осмотре, и чинили покосившиеся перила на веранде – их угораздило сломаться именно в этот заезд. Кузьма ворчал, что «баловство это всё, отели разводить, когда кругом работы непочатый край», но я видела, как довольно он потирает руки, когда у нас что-то получалось. Мэйбл носилась с тряпкой и ведром, командуя мальчишками, которые помогали таскать дрова и воду. Мы то и дело переглядывались, обсуждая, как сделать следующий заезд ещё лучше: может, поставить на тумбочки по свечному фонарику? Или заваривать для гостей тот самый травяной сбор, который так хвалила супруга купца?

А потом Кузьма принёс письмо. Настоящее, запечатанное сургучом. Гости не просто уехали – они прислали весточку. Восторженную, с кляксами от счастливых слёз (так и было написано), с благодарностями за «атмосферу настоящего лесного уюта» и обещанием вернуться весной уже с большой компанией. Мы читали его вслух, наверное, раз пять, передавая друг другу, как реликвию.

– Лилиан, ты гений, – сказал Эрик, когда я зачитала письмо в сотый раз, сидя вечером на крыльце. Он подошёл незаметно и сел рядом. – Я всегда это знал, но теперь убедился окончательно. Ты создала место, где людям хочется быть счастливыми.

– Это не я, это мы, – привычно отмахнулась я, но на душе потеплело от его слов. – Мэйбл, Кузьма, мальчишки… все старались.

– И ты, – он осторожно, словно спрашивая разрешения, взял мою руку. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми. – Ты – главный организатор, вдохновитель и двигатель. Без тебя ничего бы не было. Это твоя заслуга, Лили. Твоя.

Я смутилась и мягко убрала руку. Последние дни я старалась держать дистанцию. После того разговора на озере, после моего тихого «я не готова», между нами словно натянулась невидимая струна. Она вибрировала от каждого случайного взгляда, от каждого мимолётного прикосновения, когда мы передавали друг другу доски или инструменты. Напряжение росло с каждым днём, заполняя собой все паузы. Я чувствовала это каждой клеточкой, кожей, кончиками волос. Он был рядом, и это одновременно наполняло меня невероятной радостью и леденящим страхом.

– Эрик, – начала я, чувствуя, что больше не могу носить это в себе. – Нам надо…

– Знаю, – перебил он мягко, но твёрдо. Его глаза в сумерках казались почти чёрными. – Но не сейчас, Лили. Не сегодня. Сегодня просто побудь со мной. Посидим у камина, выпьем вина, поговорим ни о чём. Просто… будь рядом.

Я кивнула, чувствуя, как отпускает внутреннее напряжение. Может, он и прав. Может, не нужно всё время говорить о главном. Иногда важнее просто быть.

Вечер выдался на удивление тихим. Мы сидели в гостиной, в глубоких креслах у камина, пили терпкое вино, которое Кузьма держал для особых случаев, и молча смотрели на огонь. За окнами выл ветер, раскачивая голые ветки старых сосен, где-то вдалеке ухала сова, а здесь, в этом маленьком островке света и тепла, было так спокойно, что, казалось, время остановилось.

– Расскажи о своём мире, – попросил Эрик, помешивая кочергой угли. – О том мире, где женщины сами строят отели и ездят без лошадей. Где дома высотой до неба.

Я улыбнулась, делая глоток вина. Вино приятно согревало изнутри.

– Это трудно объяснить. Там всё по-другому, Эрик. Совсем. Люди живут в огромных городах, где воздух часто пахнет бензином и дымом, а не соснами и озером. Летают по воздуху в железных птицах, говорят на расстоянии с помощью маленьких коробочек, которые помещаются в кармане. Там можно увидеть лицо человека, который за тысячи вёрст от тебя. Женщины могут быть кем угодно – врачами, судьями, даже правителями, и это никого не удивляет.

– И ты была архитектором? – он смотрел на меня с неподдельным интересом, словно я рассказывала ему сказку.

– Была, – кивнула я, и в груди кольнула знакомая, уже не острая, а притупившаяся боль. – Мечтала построить свой отель. Всю жизнь копила, работала на износ, отказывала себе во всём. Это была не просто цель, это была навязчивая идея. А потом… потом сердце не выдержало. Просто взяло и остановилось. И я оказалась здесь.

– Ты скучаешь? – спросил он тихо, и в его голосе была такая искренняя забота, что у меня защипало в глазах.

– По тому миру? – я задумалась, вслушиваясь в свои ощущения. – Иногда. По удобствам, по интернету… это та самая коробочка для разговоров. По возможности позвонить маме и услышать её голос… Но здесь… здесь я по-настоящему свободна. Здесь каждый день имеет вес. Здесь я могу строить то, что хочу, своими руками, видеть результат. И здесь… – я запнулась, встречаясь с ним взглядом. – Здесь есть ты.

Повисла тишина. Только трещали дрова в камине. Эрик смотрел на меня долгим, немигающим взглядом, от которого у меня внутри всё переворачивалось.

– Лилиан, – сказал он хрипло, и в этом хриплом голосе было столько всего, что мне стало не по себе от накала страсти. – Я больше не могу.

– Чего не можешь? – прошептала я, хотя и так знала ответ.

– Быть просто рядом. Просто ждать у моря погоды. Просто делать вид, что мы коллеги и друзья. Я схожу с ума каждый раз, когда вижу тебя. Каждую ночь думаю о тебе. Твои глаза, твой смех, то, как ты хмуришься, когда считаешь доски… Я…

Он не договорил. Резко встал, подошёл ко мне и протянул руку. В его глазах горело такое отчаянное желание и такая нежность, что у меня перехватило дыхание.

– Иди ко мне.

Я поднялась, чувствуя, как дрожат колени. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я знала, что это случится. Знала и до ужаса боялась. Боялась этой близости, боялась снова потерять себя, боялась, что это разрушит всё, что мы построили. Но когда он обнял меня, прижимая к своей твёрдой груди, страх начал таять, уступая место чему-то первобытному и правильному.

– Эрик…

– Тш-ш-ш, – он прижал палец к моим губам, останавливая. – Не надо слов, Лили. Никаких слов. Только ты и я. Только сейчас.

Он поцеловал меня – не жадно, не торопливо, а невероятно нежно и осторожно, будто я была сделана из тончайшего стекла, которое можно разбить одним неловким движением. И я ответила. Всем своим существом, всей накопившейся за эти месяцы тоской по нему. Я прижималась к нему, запуская пальцы в его волосы, чувствуя, как его руки скользят по моей спине, зарываются в волосы, гладят шею, оставляя за собой дорожки мурашек.

– Ты такая красивая, – прошептал он, отрываясь от моих губ на секунду, чтобы перевести дыхание. Его глаза горели в полумраке. – Самая красивая женщина на всём белом свете.

– Я в рабочем платье, перепачканном смолой, и без косметики, – усмехнулась я, чувствуя, как слёзы счастья подступают к глазам.

– Ты прекрасна, – повторил он с той серьёзностью, которая не допускала возражений. – Всегда. В любом виде.

Он легко, будто я ничего не весила, подхватил меня на руки и понёс наверх, в мою комнату. Лестница скрипела под его шагами, но я ничего не слышала. Я прижималась к его шее, чувствуя, как бьётся его пульс, вдыхая запах дыма, дерева и чего-то неуловимо мужского, родного, и с каждой секундой понимала всё яснее – это правильно. Это именно то, чего я хочу на самом деле, чего боялась себе признаться.

В комнате горела только одна свеча, оставленная мной с вечера. Мягкий свет метал тени по стенам. Эрик аккуратно опустил меня на кровать и встал рядом, глядя сверху вниз. В его взгляде не было торжества победителя, только благоговение и безграничная нежность.

– Я люблю тебя, Лилиан, – сказал он просто, без тени пафоса. Так говорят о чём-то само собой разумеющемся, как о том, что солнце встаёт на востоке. – С первого дня, как увидел тебя на стройке. Ты стояла там, с молотком в руках, с сажей на щеке, и спорила с Кузьмой так, что искры летели. И я понял – всё. Пропал.

– Я тебя тоже, – выдохнула я, и эти слова, наконец произнесённые вслух, освободили меня от последних оков страха. – Тоже с первого дня. Я просто боялась себе в этом признаться.

Он улыбнулся той своей редкой, открытой улыбкой, от которой у меня подгибались колени, и начал медленно, с бесконечной нежностью, расшнуровывать моё рабочее платье. Я помогала ему, путаясь в завязках его рубашки, касаясь пальцами горячей кожи его груди, плеч, спины. Каждое прикосновение отзывалось во мне вспышкой.

Мы любили друг друга долго, нежно и страстно одновременно. В этом не было ни спешки, ни неловкости. Было только взаимное узнавание, изучение друг друга руками, губами, кожей. Я забыла обо всём на свете – об отеле, о принце, о Вивьен, о своей прошлой жизни, о планах и страхах. Весь мир сузился до размеров этой комнаты, этой кровати, этого мужчины. Были только он, его руки, его губы, его тело рядом. Мои мысли плавились и таяли, как воск свечи, оставляя лишь чистое, первобытное, всепоглощающее чувство единения.

– Эрик… – шептала я, выгибаясь в его руках. – Эрик…

– Я здесь, – отвечал он хрипло, покрывая поцелуями мои плечи. – Я всегда здесь. И всегда буду.

А потом была ночь. Долгая, бесконечная, тёплая и уютная, как самый надёжный в мире кокон. Ночь, наполненная тихим шёпотом, бесконечными поцелуями, счастливым смехом и минутами полной, абсолютной тишины, когда мы просто лежали, переплетясь руками и ногами, и слушали дыхание друг друга. Мы заснули только под утро, когда свеча догорела и за окном начало сереть небо. Я уснула в его объятиях, чувствуя себя в полной безопасности, и впервые за долгое, очень долгое время спала без снов. Просто провалилась в тёплую, ласковую пустоту.

Я проснулась оттого, что солнце, пробившись сквозь неплотно задернутые шторы, нагло светило в глаза.

Повернула голову, боясь, что всё это мне приснилось. Но Эрик лежал рядом, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Серьёзно, нежно, с такой всепоглощающей любовью, что у меня перехватило дыхание и снова защипало в глазах.

– Доброе утро, – сказал он хрипловато со сна, и в его голосе слышалась улыбка.

– Доброе, – прошептала я, чувствуя, как заливается краской щёки, словно я не женщина за тридцать, а краснеющая девчонка.

– Выспалась?

– Ага, – я потянулась, как довольная кошка. – А ты?

– Я тоже, – он улыбнулся шире. – Впервые за много-много лет.

Я приподнялась на локте, зарываясь свободной рукой в его взлохмаченные волосы.

– Почему?

– Потому что ты была рядом, – просто ответил он, поймав мою руку и поцеловав ладонь. – Всё просто.

Я зарылась лицом в его плечо, пряча смущение и счастье, которое распирало грудь. Он обнял меня, сильно и надёжно, поглаживая по спине.

– Лилиан, – сказал он после долгого, наполненного тишиной и теплом молчания.

– М? – отозвалась я куда-то в его ключицу.

– Я хочу, чтобы ты знала одну вещь. Твёрдо знала. Я не из тех мужчин, кто играет в игры. То, что было этой ночью… это не мимолётная интрижка, не увлечение. Ты для меня – всё.

Я замерла, приподнимая голову и встречаясь с ним взглядом. В его глазах была абсолютная серьёзность.

– Эрик…

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой, – сказал он спокойно и уверенно. Без тени сомнения. – Не сейчас, не завтра. Не через месяц. Я не тороплю. Я буду ждать столько, сколько тебе потребуется. Месяц, год, десять лет. Но я хочу, чтобы ты знала: у меня серьёзные намерения. Я никуда не денусь.

У меня защипало в глазах уже по-настоящему, и я моргнула, прогоняя слёзы.

– Ты серьёзно? Совсем-совсем серьёзно?

– Вполне, – он взял мою руку и поцеловал каждый пальчик по очереди, глядя мне в глаза. – Я никогда в жизни не был так серьёзен, Лили. Никогда.

Я молчала. В голове, как вихрь, крутились обрывки мыслей: отель, стройка, новые планы, мечты о расширении, конкуренция с Вивьен, принц с его сомнительными намерениями… И он. Эрик. Который сейчас смотрит на меня и предлагает всё это – любовь, семью, будущее, общий дом. Разве не об этом в глубине души мечтает каждая женщина? Даже та, которая убеждает себя, что ей достаточно только работы?

– Я не знаю, – честно призналась я, чувствуя, как страх снова поднимает голову. – Я не планировала… я так долго думала только об отеле. Я боялась, что если позволю себе влюбиться по-настоящему, то потеряю себя. Растворюсь. Стану просто чьей-то женой, а не собой.

– Ты не станешь, – твёрдо сказал он, и в его голосе была такая непоколебимая уверенность, что мне захотелось в неё поверить. – Ты слишком сильная, слишком цельная для этого, Лилиан. Ты и в браке будешь строить свои отели, командовать мужиками на стройке, писать дерзкие письма королю и спорить с Кузьмой до хрипоты. А я буду рядом. Не надоедать, не командовать, а помогать, поддерживать и любить. Быть твоим тылом.

Я смотрела на него и понимала, что он прав. С ним, в его присутствии, я чувствовала себя не слабее, а сильнее. Он не пытался меня затмить или переделать. Он принимал меня целиком – со всеми моими амбициями, страхами и странностями.

– Я не готова ответить тебе сейчас, – сказала я, чувствуя, как от этих слов у меня сжимается сердце. – Правда не готова. Слишком много всего навалилось. Но я… я обещаю тебе подумать. Серьёзно подумать.

– Хорошо, – он улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли разочарования. Только тепло и бесконечное терпение. – Это уже победа. Огромная победа.

Мы ещё долго лежали, обнявшись, глядя, как солнечный свет медленно ползёт по стене, превращая пылинки в воздухе в золотые искры. Мне было хорошо, спокойно и немножко страшно от этого счастья. А потом в дверь бесцеремонно забарабанили.

– Лилиан! – звонкий голос Мэйбл разрезал нашу идиллию, как нож. – Ты там жива? Лилиан! Там это… гости новые приехали! Трое! Какие-то важные, наверное, из города! Что делать?

Я вздохнула, чувствуя, как реальность властно врывается в мою жизнь. Села на кровати, натягивая одеяло на грудь.

– Работать, – ответила я, и в моём голосе уже появились привычные командные нотки. – Сейчас иду. Скажи, пусть пока в гостиной располагаются, чай горячий поставь.

Эрик поймал мою руку, которую я вытаскивала из-под одеяла, чтобы встать, и притянул к себе, поцеловав.

– Иди, хозяйка. Командуй. А я пока посплю ещё немного, если ты не против. Надо же мне восстанавливать силы для помощи тебе.

– Валяй, – я чмокнула его в нос, чувствуя, как улыбка сама растягивает губы, и выскользнула из комнаты, прихватив сброшенное вчера платье.

Надевая его в коридоре, лихорадочно приглаживая волосы, я думала о его словах. Жена. Семья. Настоящее, совместное будущее. Раньше это слово – «жена» – вызывало у меня внутренний протест и желание закрыться. Теперь же… теперь оно почему-то казалось тёплым и правильным. Как этот дом. Как его руки. Как этот новый, начинающийся день.

– Лилиан! – Мэйбл выскочила откуда-то сбоку и дёрнула меня за рукав, с подозрением оглядывая мой помятый вид и счастливое лицо. – Ты чего застыла как вкопанная? И чего лыбишься? Гости ждут! Там такие важные, с амуницией охотничьей, сразу видно – денежные!

– Иду я, иду, – я тряхнула головой, прогоняя остатки сна и грёз, и одёрнула платье. – Сначала работа, потом личное. Пошли встречать денежных гостей.

Но улыбка, счастливая и немного растерянная, всё равно не сходила с моего лица весь день. И когда я подавала завтрак важным господам, и когда договаривалась с ними о цене за дополнительные дрова, и даже когда Кузьма начал ворчать, что я витаю в облаках и неправильно посчитала доски. Я просто не могла её спрятать. Внутри меня, согревая сильнее любого камина, жило тёплое, пульсирующее чувство: этой ночью что-то изменилось навсегда. И это «навсегда» было прекрасным.

Глава 22
Заговор Вивьен

Я смотрела в окно на заснеженный дворцовый парк и сжимала кулаки так, что ногти до крови впивались в ладони. Физическая боль хоть немного притупляла ту ядовитую, жгучую смесь гнева и унижения, что клокотала в груди.

Новости, которые принесла моя служанка Милли, были хуже некуда.

Лилиан Эшворт. Эта серая мышь, которую я считала никчёмной и безмозглой, построила какой-то отель у Чёрного озера. Не просто построила – она принимает там гостей. Граф Вудсток, старый лис, который вечно смотрел на меня с осуждением, съездил туда и вернулся в совершенно неприличном восторге. За ним потянулись столичные аристократы, те, что помельче, но всё же. И теперь они всем рассказывают про «чудесное место с аутентичным колоритом», про «целебный воздух» и «простую, но искреннюю атмосферу».

К ней, к этой выскочке, уже выстроилась очередь из желающих забронировать комнаты на весну!

– Это невыносимо, – прошипела я сквозь зубы.

На туалетном столике стоял новый, расписной чайник с чашкой – лиможский фарфор, нежный, как лепесток розы. Я швырнула чашку в стену. Звон расколотого фарфора был мне музыкой.

– Как она смеет? – Я заходила по комнате, путаясь в подоле пеньюара. – Как она смеет быть счастливой и успешной, когда я тут прозябаю? – Я резко обернулась к Милли, которая вжала голову в плечи у двери. – С этим безвольным принцем! Ты видела его сегодня? Он с утра уже пьян! Сидит, пускает слюни в бокал и жалуется на жизнь! На жизнь, Милли! Он жалуется на жизнь, хотя ему дали всё!

– Леди Вивьен, – голос Милли дрожал, она пыталась меня успокоить, глупая овца. – Может, не стоит так переживать? Она далеко, в глуши. Какая нам, в сущности, разница?

Я подошла к ней так близко, что она отшатнулась.

– Разница? – Я почти рычала. – Разница в том, что она меня опозорила! Публично! Она сбежала от нас, как вор, построила бизнес, нашла себе мужика – и всё это после того, как мы пытались её уничтожить! Мы вышвырнули её вон, как нашкодившую кошку, а она не сдохла в канаве, а процветает! Люди смеются, Милли! Надо мной! Говорят, что Вивьен, первая красавица двора, проиграла какой-то деревенщине с молотком!

Я заметалась по комнате, пиная ногой осколки фарфора.

Нужно что-то делать. Что-то такое, что раз и навсегда сотрёт эту выскочку в порошок. Но как? В открытую нельзя – король, старый моралист, пригрозил вышвырнуть меня из дворца, если я ещё раз приближусь к Лилиан. Поджог не удался – она теперь охрану поставила и, говорят, даже собак завела. Отравить? Слишком рискованно, да и Вудсток её под свою опеку взял, просто так не оставит.

– Леди Вивьен… – Милли снова подала голос, и в нём зазвучала странная заговорщицкая нотка. – Я слышала кое-что. Про эту Лилиан.

Я замерла.

– Говори.

– У неё есть родственник. Дальний, но есть. Какой-то дядя по матери, Бартоломью Крейн. Живёт в бедности, в какой-то дыре за тридевять земель, и вечно нуждается в деньгах. И не только в деньгах, говорят, он пьёт горькую. Если его найти…

Я медленно опустилась в кресло, не сводя с неё глаз. Родственник. Конечно. Самый слабый, самый продажный элемент любой семьи.

– Подробно, Милли. И если ты спасла меня от безумства, получишь прибавку.

Милли затараторила, захлёбываясь от важности:

– Его зовут Бартоломью Крейн. Он троюродный брат матери Лилиан. Живёт в захолустье, бедствует, пьёт. Я узнала у одного торговца, он оттуда родом. Говорит, этот Крейн продаст родную мать за бутылку. Если ему предложить деньги, он подпишет что угодно. Например, что его племянница безумна, что она всегда была не в себе. Или что она не имеет права наследовать. Или…

– Или что она самозванка, – перебила я, и на губах сама собой заиграла медленная, хищная улыбка. Я почувствовала, как внутри разливается тёплая волна предвкушения. – Или что она украла документы настоящей Лилиан, а настоящая Лилиан мертва. И похоронена где-нибудь в лесу. Да, это хорошо. Это очень хорошо.

Я вскочила и заходила по комнате, но теперь это была не паника, а энергия охотника, напавшего на след.

– Ты поедешь туда. Немедленно. Возьми денег из моей шкатулки, возьми пару надёжных людей моего отца. Найди этого Крейна. Привези сюда, но тайно, чтобы ни одна живая душа не знала. Если он согласится подписать нужные бумаги – заплати сколько попросит. Если заартачится – припугни. Скажи, что мы можем сообщить его кредиторам, где он прячется. Угрозы тоже работают не хуже денег.

– Слушаюсь, леди Вивьен. – Милли поклонилась и выскользнула за дверь, как тень.

Я подошла к высокому напольному зеркалу в резной раме и посмотрела на своё отражение. Красивая. Ухоженная. Богатая. Глаза горят, щёки раскраснелись. И всё равно проигрываю какой-то оборванке, которая в своей прошлой жизни, говорят, вообще полы мыла?

– Ничего, – прошептала я, касаясь прохладного стекла кончиками пальцев. – Мы ещё посмотрим, кто кого. Вудсток не сможет защитить тебя от закона. А закон, когда у меня будут нужные бумаги, будет на моей стороне.

Через две недели Бартоломью Крейн сидел в моей гостиной, и от него несло так, что пришлось приоткрыть окно, несмотря на зимнюю стужу.

Это был жалкий человек. Лет пятидесяти, с опухшим от пьянства лицом, красным носом в прожилках и трясущимися руками, которые он всё время пытался спрятать. Одет в обноски, которые Милли купила ему по дороге, но они всё равно сидели на нём мешком. Глазки бегали по моей гостиной, жадно ощупывая хрусталь, позолоту, ковры. Идеальный инструмент.

– Леди Вивьен! – Он вскочил, едва я вошла, и залебезил, пытаясь ухватить мою руку, чтобы поцеловать. От него разило перегаром и потом. – Какая честь! Какая красота! Я слышал, вы первая красавица, но чтобы настолько… Просто богиня! Чем обязан такому счастью?

– Садитесь, господин Крейн. – Я брезгливо отдёрнула руку и указала на стул, сама же села напротив, в кресло. – У меня к вам дело.

Он сел, но продолжал ёрзать, как нашкодивший пёс, которому и страшно, и хочется.

– Дело? Для такой красивой леди – всё, что угодно! Хоть луну с неба!

– Ваша племянница, Лилиан Эшворт, – начала я без предисловий, – доставляет мне проблемы.

Крейн насторожился. Бегающие глазки на миг замерли.

– Лилиан? А что она? Я её лет десять не видел, если не больше. С тех пор как её мать… того… преставилась. Девчонка ещё совсем мелкая была, глупая. А что она натворила?

– Она объявилась, – жёстко сказала я. – И заявляет права на поместье Эшвортов. Поместье, которое по праву должно принадлежать вам.

Крейн моргнул. До него не сразу дошло.

– Мне?

– Вам, – я кивнула и пододвинула к нему по столу лист гербовой бумаги, искусно составленный моим стряпчим. – Как ближайшему родственнику по материнской линии. Вот документ, который подтверждает, что Лилиан недееспособна. Что она страдает помутнением рассудка с детства и не может управлять имуществом. В таком случае поместье переходит к вам, как к опекуну.

Глаза Крейна загорелись жадным, нездоровым огнём. Он протянул трясущуюся руку к бумаге, но прочесть ничего не мог – только водил носом.

– И что я должен сделать? – спросил он хрипло.

– Подписать, – я протянула ему гусиное перо, макнув его в чернильницу. – И подтвердить под присягой в суде, что ваша племянница безумна. Что она всегда была странной, замкнутой, а после падения с лестницы в детстве и вовсе потеряла рассудок. Что она неспособна отвечать за свои поступки.

Крейн схватил перо, но на секунду замер. В его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на остаток совести.

– А если… если она не безумна? – спросил он, косясь на меня. – Я слышал краем уха, она там отель какой-то построила. Люди едут. Хвалят. Это как-то не похоже на безумие.

– Люди могут ошибаться, – мой голос стал стальным. – Или их можно подкупить. Рынок, слухи, молва – всё это продаётся и покупается. А вы – родственник. Ближайший. Ваше слово против её слова в суде. Кому, вы думаете, поверят? Чиновники любят, когда есть бумага с печатью и живой свидетель.

Крейн снова покосился на меня, потом на документ, потом снова на меня. Перо в его руке дрожало.

– А что получу я? – спросил он, и это был главный вопрос.

– Поместье, – я улыбнулась самой своей ослепительной улыбкой. – Или, если вы не захотите возиться с хозяйством, я готова выкупить его у вас за хорошую цену. Скажем, тысяча золотых. Прямо сейчас.

Я пододвинула к нему увесистый кошель, который лежал под салфеткой на столике. Крейн уставился на него, как кролик на удава. Тысяча золотых! Для такого нищего пропойцы, как он, это было немыслимое богатство. Это была целая жизнь, полная выпивки и праздности.

– Я подпишу, – выдохнул он, схватил кошель дрожащими руками, взвесил на ладони, а потом, словно боясь, что я передумаю, размашисто, коряво поставил подпись внизу документа.

Я спрятала документ в шкатулку красного дерева и проводила Крейна до дверей, стараясь не дышать в его сторону.

– Ждите, – сказала я на прощание. – Скоро вас вызовут в столицу, выступить перед судьёй. И помните: если вы проговоритесь кому-то раньше времени или скажете не то – денег больше не увидите, а я позабочусь, чтобы вы пожалели, что на свет родились.

– Могила, леди Вивьен, могила! – заверил он, прижимая кошель к груди, и исчез за дверью в сопровождении моих людей.

Я вернулась в гостиную, открыла окно пошире, чтобы выветрить запах перегара, и впервые за долгое время улыбнулась искренне, глядя на шкатулку.

– Ну что, Лилиан, – прошептала я, глядя на заснеженный парк. – Ты думала, что сбежала? Ты думала, что построила свой маленький мирок? Теперь посмотрим, как тебе понравится суд. Обвинение в мошенничестве и самозванстве – это тебе не гости оценивать. И твой драгоценный Вудсток тебе не поможет. Закон есть закон.

Через месяц, когда снег начал оседать и тяжелеть, а первые робкие ручьи побежали с гор, в мою жизнь постучались королевские стражники.

Я как раз вышла на крыльцо, чтобы проверить, как там Кузьма с Мироном чистят дорожки. Руки я вытирала о фартук, в волосы налипла солома – утром помогала Мэйбл менять подстилку в курятнике. Всё как я люблю: живой, настоящий труд.

– Лилиан Эшворт? – спросил главный стражник, грузный мужчина с седыми усами, слезая с лошади. За ним было ещё четверо.

Сердце ёкнуло и упало куда-то в живот. Такие визиты добром не кончаются.

– Я, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Вы должны немедленно отправиться с нами во дворец. По обвинению в мошенничестве и самозванстве.

У меня похолодело всё внутри. До самых костей.

– Что⁈ – я не поверила своим ушам. – Какое ещё мошенничество? Какое самозванство? Я Лилиан Эшворт, это моё имя, это моё поместье!

– Ваш дядя, Бартоломью Крейн, подал официальное заявление, – стражник говорил ровно, без эмоций, словно зачитывал приговор. – Он утверждает, что вы не имеете права на поместье. Что вы – самозванка, выдающая себя за его племянницу, а настоящая Лилиан Эшворт мертва.

Я покачнулась. Земля ушла из-под ног. Какой дядя? Откуда? Я знала, что у матери был какой-то троюродный брат, но о нём никто не вспоминал годами! Мир пошатнулся, но в следующую секунду сильная рука поддержала меня за локоть.

Эрик. Он стоял рядом, и его присутствие было как якорь в шторме.

– Это ложь, – сказал он твёрдо, и его голос резанул по утренней тишине, как нож. – Гнусная, подлая ложь, и мы это докажем.

– Доказывать будете в суде, господин Вудсток, – стражник был непреклонен, хотя и узнал графа. – Таков порядок. Собирайтесь, баронесса. Карета ждёт у околицы.

Я посмотрела на Эрика. В его глазах была тревога – глубокие тени залегли под ними, – но и стальная решимость.

– Я поеду с тобой, – сказал он, сжимая мою руку. – Не бойся. Мы поедем вместе. Я не оставлю тебя.

– Я не боюсь, – ответила я, и это было почти правдой. Внутри всё дрожало мелкой дрожью, но страх смешивался с чем-то другим. – Я злюсь. Злюсь на ту гадину, которая это придумала. Вивьен, кто же ещё.

Сборы заняли пять минут. Я накинула тёплый плащ, сунула в карман запасную рубашку и гребень. Поцеловала заливающуюся слезами Мэйбл, велев ей не плакать и присматривать за домом. Крепко обняла Кузьму с Мироном, которые стояли мрачнее тучи. Шепнула подбежавшему Пашке:

– Присмотри за стройкой. И за ними. Чтобы всё работало.

– Не извольте беспокоиться, баронесса, – Пашка шмыгнул носом и вытер глаза рукавом. – Мы тут всё сохраним. А вы там… не дайте им себя.

Я кивнула и села в карету. Эрик сел рядом, снова взял меня за руку. Его ладонь была тёплой и надёжной.

– Всё будет хорошо, – сказал он тихо, но так, что я поверила. – Я обещаю тебе. Я знаю законы, у меня есть связи, я найму лучших адвокатов. Мы размажем эту клевету в пыль.

– Я знаю, – кивнула я, глядя ему в глаза. – Потому что у меня есть ты. И потому что за мной правда. Правда всегда всплывает, Эрик. Рано или поздно.

Карета тронулась. Я отодвинула занавеску и смотрела в окно на свой отель, который строила своими руками, на Чёрное озеро, подёрнутое тающим льдом, на горы, на которых вот-вот появится первая зелень. Я вдохнула поглубже, запоминая этот воздух, этот вид, это чувство дома.

– Вивьен, – прошептала я, когда отель скрылся за поворотом. – Ты опять начала войну. Ты могла бы оставить меня в покое, жить своей жизнью. Но ты не умеешь проигрывать. Что ж. Ты её получишь. Большую войну.

Эрик сжал мою руку сильнее. Карета увозила нас в столицу, навстречу суду, интригам и новой битве.