Текст книги "Лабиринты чувств"
Автор книги: Елена Ласкарева
Соавторы: Татьяна Дубровина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)
Глава 14
СТАВКА ВА-БАНК
В напряженной работе проходили дни и даже ночи: Андрей Васильевич упорно выделял для монтажа Юлькиной передачи ночные смены. Он оправдывал это производственной необходимостью – график, дескать, не резиновый, – но Костя не сомневался:
– Испытывает шеф тебя на прочность.
Запаса прочности у Юли пока хватало. Она даже рада была, что не остается ни времени, ни сил на переживания, которые на людях сама же презрительно называла «пережевываниями».
Дареный халатик как-то странно повлиял на нее. Когда она облачалась в это цветастое одеяние, ей сразу почему-то хотелось покоя и домашнего уюта. Не бегать по городу в поисках любопытного сюжетика, не разрываться между несколькими заданиями, а, например, стоять у плиты и готовить что-то вкусненькое.
Но ни разу, даже в мыслях, не договорила она эту фразу до конца: готовить что-то вкусненькое… для кого-то. Как Лида – для своего тщедушного Бориса.
Однако к черту пережевывания! Она не жвачное животное. Не травоядное. Не корова и не какой-нибудь там кентавр…
Квентин периодически звонил и просил о встрече.
– Некогда, некогда, сорри! – отвечала она. И это было правдой.
Только от этой правды подчас становилось так тоскливо! С Юлькой творилось что-то непонятное. Она и хотела увидеться с Джефферсоном, и… страшилась этого. Она, всегда такая дерзкая и бесстрашная! Она, с такой легкостью контактирующая с самыми разными людьми! Уж не Тарас ли Францевич заразил ее необъяснимой робостью по отношению к этому американцу?
Квентин на отказы не обижался и продолжал звонить вновь и вновь, что совершенно ставило Юлю в тупик. «Вот зацепленный, – думала она. – Я бы никогда так не смогла, давно бы подыскала себе новый объект».
И при этом ей ужасно хотелось оставаться его «объектом» как можно дольше.
Как – то раз он позвонил и с вдохновением в голосе поздравил ее.
– С чем? – не поняла Юлька.
– С вашей интуицией, Джулия. Помните, вы назвали меня кентавром?
– Конечно, помню. Я не склеротик.
– Я изучил массу научной литературы – античная история, мифология.
– Похвально. А зачем?
– Пытался понять, почему кентавры стреляют из лука в звезды.
– Понял?
– Понял. Потому что они Сагиттариусы.
– Это, похоже, не античность, а что-то средневековое.
– Нет, Джулия, современное. Это я. Сагиттариус – по-русски значит Стрелец. Такой знак Зодиака. Его символ – кентавр, который целится из лука в небо. Я родился под знаком Стрельца, под самое Рождество. Вы угадали, Джулия.
– Это намек, чтобы я не забыла поздравить вас с Рождеством и днем рождения одновременно? Но это так нескоро, еще дожить надо!
– Мы доживем, – уверенно сказал он. – Рождество мы встретим вместе. Это будет чудесно!
– Ай – яй-яй, какая самонадеянность! – Юльке стало смешно. Она вообще никогда не строила столь далеких планов, это казалось ей пустой тратой времени и неимоверным занудством. Жить «здесь и теперь», таков был ее принцип. Кто знает, куда судьба забросит нас завтра, через неделю, через месяц?
– Клянусь, так и будет! – с пылом ответил Квентин. – Знаете, что пишут про Стрельцов авторитетные астрологи?
– Что же они пишут? – усмехнулась Юля. – Только учтите: я не верю в авторитеты.
– Зря. Они пишут: «Стрельцы не боятся делать большие ставки. Они знают, что выигрыш возможен всегда, а проигрыш – явление временное. Поэтому они удачливы». Вы – моя большая ставка, Джулия.
– Ва-банк?
– Ва-банк.
– Один герой Пушкина на этом погорел, его звали Германн. Поставил на тройку, семерку и туз, а выпала пиковая дама. Так что ва-банк – это очень опасно, Венечка.
– «Стрельцы любят опасность и риск». Так утверждают авторитеты.
– Сказала же – не верю я в них!
– А в любовь – верите? – Квентин спросил это так тихо, что едва можно было расслышать сквозь треск старенького, не раз ронявшегося на пол телефонного аппарата.
Юлька притихла и почему-то не нашлась, что ответить. Это она-то, которая прежде никогда не лезла за словом в карман!
Наконец наступил долгожданный день. Сегодня вечером по НТВ покажут Юлькину передачу.
С самого утра Лида переоборудовала кухню в зрительный зал. Туда был вынесен телевизор, на него установили пишущий видеоплейер, в который загодя вставили пустую кассету. Зрелище века необходимо было сохранить для потомков! Полукругом расставили стулья, собранные со всех комнат.
По Лидиному замыслу, просмотр должен был обязательно быть коллективным и сопровождаться застольем. Борю с утра отправили на рынок за продуктами.
– Только смотри торт не вздумай покупать! – наставляла его жена, отсчитывая деньги. – Будет домашний пирог! Нет, два пирога! Один с капустой, второй с курагой!
Лида нынче была щедра: приглашение к праздничному столу получили даже Ольга и Василий Павлович Ну, а с Юльки просто пушинки сдували:
– Ты какой винегрет больше любишь? С капустой или без? А «Оливье» лучше с колбасой или с мясом? А…
– Я все подряд люблю! – смеялась Юля, и Лидия даже немного обижалась, что ей безразличны такие наиважнейшие вещи, как нюансы меню в столь знаменательный день. А впрочем, Юльке сегодня простились бы и более серьезные прегрешения. Ведь она была героиней дня.
К вечеру все принарядились.
У Катюши в жиденьких волосенках красовался огромный бант, а Лида накрутилась на свои вечные бигуди так тщательно, как только могла, и самостоятельно прикрепила на макушку муляж банана – единственное, что осталось в целости от произведения Матвея Кошкина.
Боря был в новом, всех цветов радуги, спортивном костюме, а Василий Павлович вышел в залоснившемся, однако почти не рваном пиджаке и тоненьком абхазском галстуке на резиночке, с блестящим вензелем из люрекса.
Пироги уже были посажены в духовку, хрустальные фужеры извлечены из серванта Кузнецовых. Три коммунальных стола сдвинуты, из них получился один большой.
И тут раздался телефонный звонок.
– Джулия? – Пауза. – Мы должны встретиться, Джулия.
– Ох, Квентин, я сейчас так занята! Кстати, через сорок пять минут включите НТВ, увидите кое-что интересное.
Опять пауза. Потом Джефферсон произнес глухо и безнадежно:
– Через сорок пять минут я буду в аэропорту, Джулия. Я улетаю.
Юлькино сердце гулко стукнуло – и замерло. И почему-то сразу стало трудно дышать.
– Не молчите, Джулия. Если невозможно вас увидеть, я хочу хотя бы вас слышать. У нас мало времени.
По квартире уже разносился пленительный запах домашней выпечки. Звенели ножи и вилки, которые Катюшка раскладывала на крахмальной скатерти. Или это звенело у Юльки в голове?
– Как – уезжаете? – наконец выдавила она. – Куда?
– В Лос-Анджелес.
– Но… вы не предупреждали. Как же так! Мы даже не простились!
– Мы прощаемся сейчас. У вас, русских, есть поговорка: «Долго провожать – слишком много плакать».
– Долгие проводы – лишние слезы.
– Хорошая поговорка.
– Дрянь, а не поговорка! – закричала Юля. – Ну и уезжайте! Я плакать не стану, не надейтесь! Кто вы мне? Да никто! Ничего между нами не было! И нет! И не будет! Понятно?
– Ай андестэнд, – по-английски ответил Квентин, и в трубке раздались короткие гудки.
Когда пошли вступительные титры передачи, обитатели коммунальной квартиры с изумлением обнаружили, что виновница торжества – автор – отсутствует. В суете никто не засек момента, когда она исчезла.
В этот момент такси уже подвозило ее к стеклянному входу аэропорта Шереметьево-2. Гонораров, полученных вчера в редакции за несколько репортажей, как раз хватило, чтобы расплатиться с водителем…
Квентин Джефферсон уже регистрировал свой багаж, когда услышал музыку Россини. Она звучала откуда-то из-под потолка зала в необычном исполнении: не оркестровом, а аккордеонном. От этого знакомая мелодия, казалось, сменила национальность: стала не итальянской, а залихватски русской. Как плясовая.
Квентин глянул вверх: под потолком были подвешены телевизоры, чтобы ожидающие не скучали. На экране развеселый дедок, наряженный в вышитую косоворотку, приплясывая, растягивал мехи инструмента: «А, браво, Фигаро, браво-брависсимо!»
А в уголке кадра белела маркировка канала: НТВ.
Джефферсон глянул на часы. Служащая за стойкой уловила этот беспокойный взгляд, сказала на школьно – правильном английском, что пассажир может не волноваться, до отлета еще есть время.
Он поблагодарил. Хотя вовсе не это интересовало его. Джулия ведь просила его включить как раз в эти минуты НТВ…
Джулия. Его ставка ва-банк. Его тройка, семерка…
– Дама! – взвизгнул кто-то. – Лечиться надо! Прет, как на буфет!
Визжала тетка в роскошной шубе из чернобурки, габаритами действительно напоминавшая буфет. Она отлетела в сторону, едва не сбитая с ног кем-то, несущимся на всех парусах.
Этот некто был в распахнутой куртке и джинсах, коротко стриженный, очумевший. Как тетке удалось распознать в сем стремительном существе даму?
– Мистер Джефферсон, возьмите ваши документы, – тормошила американца служащая.
Квентин взял бумаги не глядя. Он двинулся навстречу своей даме. Даме сердца. Своей ставке ва-банк.
Большая группа тоненько щебечущих вьетнамцев разделила их, а они, оба такие высокие, протягивали друг к другу руки над головами миниатюрных желтокожих.
А еще выше, под самым потолком, на экране подвесного телевизора плавной походкой вышагивала русская красавица Лидия Кузнецова в просторной тунике и с горой отнюдь не русских фруктов на макушке. Зрелище было величественным: вместо обычных эфемерных манекенщиц по подиуму, казалось, плыла сама богиня плодородия.
– Венечка!
– Джулия!
Их руки наконец соединились, и под локтями пронырнул последний юркий вьетнамец.
Так же юрко шустрил вокруг Лиды Фигаро из Денисовой труппы, время от времени проделывая сальто. Но при этом напудренный парик спадал с его головы, и тогда Фигаро садился в парикмахерское кресло, предоставив свою лохматую голову в распоряжение Матвея Кошкина. Московский цирюльник причесывал цирюльника севильского. И лихой гармонист-затейник Василий Павлович аккомпанировал двум мастерам своего дела.
Двое целовались посреди зала ожидания под русско-итальянскую музыку. Им было наплевать на все и на всех. Даже краешком глаза Юлька не глядела под потолок, откуда демонстрировалось ее детище. Да и зачем? Она и так знала, что там должно происходить.
К примеру, вот на этом музыкальном пассаже зрители увидят спину еще одной богини плодородия, сзади похожей на первую как две капли воды. А потом она обернется – и окажется негритянкой. И ее окружат пять очаровательных девочек-мулаток, младшую из которых зовут Амур.
Амур – по-французски значит Любовь. А это слово на всех языках звучит красиво.
– Май лав! – шептал Квентин.
– Любимый! – отзывалась Юлька.
И ей не было никакого дела до того, что с телевизионного экрана на них в этот момент взирал Денис Ивашенко, ревниво дергая кончиком носа.
– Скажи, Джулия, теперь ты согласна встречать со мной Рождество?
– Как! Ты улетаешь до самой зимы?!
– Не бойся! Я вернусь раньше.
– Возвращайся завтра.
– Завтра – еще нет. Но скоро.
Оно всем понятно, это короткое слово «любовь». Для него не существует времени и пространства. Француз Бомарше и итальянец Россини, африканка Сесиль и африканец Пушкин, русский старик Василий Павлович и роскошная Лида, – все, все жители планеты Земля знают это чувство.
Оно знакомо даже странным существам кентаврам, которые ищут свою мечту среди звезд. И иногда звезда падает прямо к ним на ладонь, ведь руки у этих полулошадей человеческие.
Квентин обхватил своими широкими ладонями Юлькины щеки, бледные от волнения, и не отпускал даже тогда, когда объявили, что посадка на рейс до Лос-Анджелеса заканчивается.
Почему объявления в аэропортах, даже международных, всегда звучат так хрипло и зловеще? Наверное, потому, что они обозначают разлуку.
– Останься, – чуть слышно попросила Юля.
– Я вернусь.
Больше они не целовались. Она просто прижалась лбом к его груди и замерла так. А он положил руку ей на затылок.
Они стояли неподвижно до тех самых пор, пока служительница, с сочувствием наблюдавшая всю эту сцену, не стала звать уже персонально его:
– Мистер Джефферсон! Мистер Джефферсон! Вы опоздаете.
Тогда он резко повернулся и побежал, не оглядываясь.
А на экране под потолком закрылся театральный занавес. На поклон вышла только одна маленькая белокурая мулаточка по имени Любовь.
Все закончилось.
Все закончилось Любовью…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Ни сумерки не властны, ни года над нами.
В небе синь и безмятежность.
Нас в мире только двое в час,
когда вселенная хранит покой и нежность. Ты умывалась утренней росой,
и свет земной был ярок и велик.
Остался в памяти прекрасный и святой
С тобою разделенный краткий миг.
Пер Лагерквист
Глава 1
ДВОЕ И ОДИН
Миша ждал Юльку около редакции. Удивительно, как он ее вычислил? Ведь с самой зимы не встречались и не перезванивались.
– Привет.
Он подошел, как ни в чем не бывало чмокнул в щечку, словно только вчера расстались.
Юлька рассеянно скользнула по нему взглядом, мельком отметила, что он возмужал, или это модная небритость дает ощущение силы…
– Привет, рада тебя видеть, – дежурно выпалила она, привычно несясь вперед, словно ныряя в сутолоку людного тротуара.
– Может, сходим куда-нибудь? – предложил Миша, приноравливая свои размашистые наги к мелким и торопливым Юлькиным.
– Извини, Мишуля, некогда…
Юлька посмотрела на него и постаралась улыбнуться пообворожительнее, чтобы смягчить отказ.
Это весна так действует, что люди вдруг вспоминают старые влюбленности. Апрельское солнце согревает землю, почки набухают, птички чирикают, девушки выползли из тяжелых шуб, сменили сапоги на легкие туфельки, освободили от шапок пышные волосы и словно расцвели вместе с проснувшейся природой. Вот и Миша очнулся от «спячки» и опять ждет от Юльки взаимности.
Впрочем, она не знала точно, кто же из них свел бедного Мишку с ума: она или Оля? Он «заблудился» меж двух сестер на долгих пять лет. И ни Юлька, ни Ольга никак не могли понять такое постоянство. Они обе давным-давно потеряли к нему интерес. Ольга – потому что перспективный студент МАИ превратился в заурядного инженера, а Юлька – потому что перестала открывать для себя новое в общении с Мишей, все было знакомо и предсказуемо, и потому – скучно.
А начиналось все с веселой путаницы.
В то лето им всем было по девятнадцать.
Юлькины однокурсники решили махнуть «дикарями» на юг, благо деньги сами заработали в стройотряде. Олечка в «строяк» ехать отказалась, разнылась, что плохо себя чувствует. А вот в Джанхот с удовольствием собралась, хоть и морщилась недовольно от перспективы спать в палатках и готовить пищу на костре.
Большой шумной компанией они обосновались на горе, под корявыми сосенками, на обрыве, под которым внизу плескалось море. Длинные сухие сосновые иглы служили подстилками, палатки чудом умещались на расчищенных пятачках, а крутой спуск выводил прямиком на пляж.
Сверху был хорошо виден деревянный причал, к которому приставали местные катера. В узкой лощине между гор длинным языком вытянулся пансионат, куда они вечерами ходили на танцы, а на берегу стояла маленькая «стекляшкам кафе, где можно было перекусить, когда лень одолевала возиться у костра в нещадную жару.
В общем, неприхотливому студенту для полного счастья было нужно не так уж много.
Вот только Оленька не могла жить спокойно, не остановив свой выбор на ком-то из мальчиков. Да вот беда – Юлькины однокурсники знали ее как облупленную и не проявляли должного интереса. А что может быть хуже, когда бурлит молодая кровь, темные южные ночи располагают к романтическим прогулкам и пылким клятвам, а ты сидишь одна как сыч или плетешься хвостом за сестрой, словно тень или отражение в зеркале.
Юлька наслаждалась жизнью, хихикала и бесилась с ребятами, никого специально не выделяя, и они тоже вились вокруг нее дружным хороводом, однако на достаточной дистанции.
– Ты уж выбери кого-нибудь! – злилась Оля. – А то как собака на сене.
– Запомни, сестренка, – поучительно заявляла в ответ Юлька, – никогда не смешивай дружбу с романами.
– Тебе же Вадик нравился…
– Разонравился.
– А Никита…
– По нему Танька сохнет. А мне он не нужен. Зачем же дорогу перебегать?
Оленька пренебрежительно хмыкала, дескать, какие глупости! Условности все это! И отчаянно строила глазки то одному, то другому.
В тот вечер у Юльки разболелась голова, знобило, видно, перегрелась на солнце. Она весь день провалялась в палатке, и именно из-за этого компания не успела занять освободившуюся внизу большую поляну.
Утром стоявшие на ней туристы сложили палатки и потянулись с рюкзаками к катеру. Никита тут же примчался с воплем:
– Складывайтесь! Перебираемся!
Они принялись было перетаскивать вещи на это удобное местечко, но Юльке было так плохо, что переезд решили отложить хотя бы до вечера.
А днем на желанной поляне появились другие. Пять ярких оранжевых палаток выросли как грибы, зазвучали громкие голоса, замелькали парни и девчонки, потянулся дымок от костра.
– Ну вот, дождались, – мрачно сказал Никита, наблюдая за суетой в новом лагере.
– Ешь и не бурчи, – Таня положила ему полную миску каши с тушенкой. – Проползешь лишние десять метров, не облезешь.
Но тут снизу раздались жизнерадостные голоса.
– Эй, наверху! Вы кто?
– А вы?
– Мы из Москвы!
– Ой, здорово! – заорали девчонки. – Мы тоже!
– МАИ!
– МГУ!
– А где универ воду берет?
– До конца поляны и вниз! Там колонка!
– Приходите в гости!
– Лучше вы к нам!
– Какие гости? – завизжали маишные девчонки. – А дрова кто будет таскать? И продукты еще не разобрали!
Темнота здесь наступала как-то разом, стоило солнцу скрыться за горой.
Внизу возились с запоздалым ужином, переругивались, сновали с фонариками между палатками. А потом два огонечка поползли по склону вверх.
Все, кроме Юльки, сидели у костра с гитарой. А она прислушивалась из-за тонкого полога к разговорам, куталась в свитер и чувствовала себя виноватой.
Зато Оленька сразу приободрилась, заметив выступившие из темноты мужские фигуры.
– Привет, земляки!
Маишники выставили несколько бутылок вина и присоединились к их компании. Оба высокие, оба светленькие, насколько можно было разглядеть в неровном отсвете костра, оба в зеленых штормовках.
Один из них нагнулся пониже, вгляделся и сел с краю, рядом с Олей. Он подливал ей в кружку вино, шептал тихонько, что здорово встретить на диком берегу прекрасную незнакомку, а потом взял у Никиты гитару и начал петь, причем локоть его, словно невзначай, касался Оленькиной груди.
Голос у него был красивый, звучный, а от всего тела исходили мощные флюиды молодой жадности и бесшабашности.
Вина было много, голова кружилась, завораживали нечаянные прикосновения и откровенные взгляды искоса, и интонации, словно обращенные к ней одной.
– Как тебя зовут? – шепнул он, касаясь губами ее уха, словно целуя.
– Оля… – Она поежилась и хихикнула.
– А я Миша… Давай уйдем.
– Куда?
– Купаться. Ты ночью плавала?
– Да.
– А я нет. – Он отдал товарищу гитару и громко спросил: – Кто пойдет купаться?
Желающих не нашлось. Только одна Оленька с готовностью вскочила.
– Эх вы, лентяи… – протянул Миша. – В Москве вспомните – жалеть будете.
Он взял Олю за руку, и они осторожно принялись спускаться по крутому склону. Надо сказать, что «штормило» обоих уже сильно, ноги с трудом нашаривали дорожку, тем более что Миша позабыл зажечь фонарик.
Кто из них оступился первым? А может, у обоих ноги подкосились, только через несколько минут они рухнули и покатились вниз, цепляясь друг за друга.
– Эй, вы живы? – раздалось сверху.
– Кажется!
– Помочь?
– Нет!
К чему им был еще кто-то, когда молодые нетерпеливые тела сплелись друг с другом, а губы жадно соединялись в темноте, и кровь шумела в ушах горячими толчками…
И стеснения не было, ведь оба знали, что в двух шагах от костра все пропадает в сплошном мраке. Их никто не видеть, зато они снизу хорошо различали освещенных пламенем приятелей. и это еще больше будоражило, словно они совершенно бесстыдно ласкали друг друга у всех на глазах.
Все было в хмельном тумане. Мишино лицо никак не могло обрести четкие очертания. Ольга чувствовала только горячие руки, шарящие по ее телу, да колкие сосновые иглы, впивающиеся в голую спину. Шальное, стремительное соединение, острый восторг, и волна наслаждения, захлестнувшая ее целиком…
Оля вскрикнула, Миша тут же зажал ей рот ладонью… Но у костра уже приподнялся, вглядываясь в темноту, Вадик.
– Эй, друзья, вы там шеи не сломали?
– Нормально… – хрипло выдохнул Миша – Шлепанец потеряли…
– Вам посветить?
– Не надо! Нашла!
Еще и вправду вздумают направить сюда фонарь! Оля лихорадочно натягивала одежду, а смех просто распирал ее изнутри. Здорово!
Ее спутник тоже приглушенно фыркал, довольный опасным приключением. Он помог ей подняться и шепнул:
– Пойдем на пляж, там никого нет…
Поминутно натыкаясь на колючие кусты, они спустились к берегу, но до пляжа не дошли. Едва высмотрев ровный пятачок на обрыве, окруженный кустами, не сговариваясь, вновь потянулись друг к другу.
Это было так необычно – не знать, с кем ты… даже лица не видеть… только голос и имя… да жадное сильное тело, способное доставлять удовольствие…
Земля казалась гладкой, плотно утрамбованной, но коварные мелкие камушки корябали кожу. В пылу объятий Оленька не замечала этого, когда силы уже покинули обоих, она с удивлением почувствовала саднящую боль… на пояснице… между лопатками…
– Черт… всю спину содрала…
– Извини… я не заметил… – Миша зевнул и лениво потянулся. – Пора по домам.
– Спать, спать, по палатам… Пионерам и вожатым… – пропела Оленька.
Доползти бы до палатки… Ноги совсем не держат…
Костер уже погас, все разбрелись по своим местам. Оля нашарила вход в палатку и тут же наткнулась на чью-то ногу.
– Шляется полночи… – пробурчала Татьяна.
А Юлька обеспокоенно приподнялась навстречу:
– Ты где была? Я волновалась!
– Ну что я, маленькая? – фыркнула Оля. – Купаться ходила.
– А почему волосы сухие?
– Да ты просто Шерлок Холмс! Я только ноги помочила. Вода холодная.
Но Юлька, конечно, не поверила. Дождавшись, пока Таня снова сонно засопела, она зашептала:
– И как же его зовут?
– Кого?
– Не притворяйся. Так ты и помчалась в море ночью! Держите меня!
– Я совершеннолетняя. Имею право спать, с кем хочу! – буркнула Олька, но поделиться все-таки хотелось, и она сбивчиво поведала сестре о бурном приключении с неведомым Мишей. И даже прихвастнула, что их обоих захватило внезапно вспыхнувшее страстное чувство. Просто любовь с первого взгляда. А что? Ведь так бывает. И пообещала опрометчиво:
– Завтра я тебе его покажу…
С утра им пришлось идти за водой. Мужская часть группы отправилась на берег собирать плавун для костра, а девушки взяли по котелку и потащились к колонке. Для этого надо было пересечь нижнюю поляну, на которой устроились маишники.
Оленька издалека пыталась высмотреть, где ее ночная пассия. Да еще и Юлька в бок подталкивала, обещала ведь показать… Наивная Юлька думала, что этот Миша сам им навстречу кинется…
У крайней палатки стояла группка заспанных ребят. И, как назло, все высокие. И все блондины. И все разом уставились на проходящих мимо девчонок. Один даже глаза протер: не двоится ли?
– Ну? – шепнула Юлька. – Кто?
– Я… не знаю… – пролепетала Оля.
Ноги стали ватными. Даже в ее легкомысленной головке с трудом умещалась мысль, что она не в состоянии узнать, с кем провела ночь.
Этот вроде похож… А может, этот?
Миша тоже остолбенел, не понимая с похмелья, он-то с кем из них был? Или с двумя? Или вообще с другой?
В полном молчании, сопровождаемые взглядами, девушки прошли мимо их лагеря. Пока набирали воду, пока плелись обратно, маишники успели убежать на пляж.
– Ну и как это понимать? – обрушилась на сестру Юлька. – Из-за тебя теперь мне краснеть приходится! Любовь у них! Даже не узнали друг друга! Теперь он решит, что это я с ним по кустам шарахалась!
– Ой, только не ори, – скривилась Оля. – Познакомимся поближе, и все само собой выяснится…
– Да я к ним теперь близко не подойду! – заявила Юлька.
…Она принципиально ушла от сестры на другой конец пляжа. Только расположилась на камушках, прикрыв плечи полотенцем, как рядом выросла чья-то фигура.
– Оля? – неуверенно сказал высокий блондин.
– Я Юля.
– Ну да… – он смешался. – Я перепутал…
– Вот именно. Мы близнецы.
Неожиданно парень с облегчением расхохотался:
– Фу-ты! А я думал, в глазах двоится! После вчерашнего башка чугунная… – Он красноречиво окинул взглядом Юлькину фигуру и тихо добавил: – А вас ваши парни не путают?
– Нет. Нам обычно нравятся разные люди, – с намеком ответила Юлька.
Он смутился, даже покраснел.
– Понял… Значит, у меня нет шансов?
– Догадливый, – похвалила Юлька. – На лету схватываешь.
А про себя подумала, что на этот раз сестру вкус не подвел. Парень, и вправду, что надо. И кажется, не дурак… Только коробило то, что он рассматривал ее тело, как давно знакомое, досконально изученное прошлой ночью…
Но тут из моря вылезла Оля и просто остолбенела, увидев рядом с сестрой какого-то парня. А Юлька ехидно заявила:
– Тут твоя потеря нашлась. Или не твоя? Вас познакомить? Это Миша. Тебе это имя о чем-нибудь говорит?
– Мы… знакомы… – выдавила Ольга.
Миша кивнул.
– Ну, не буду вам мешать. Надеюсь, общими усилиями вы восстановите провалы в памяти… – подколола Юлька, поднялась и ушла плавать.
От вчерашнего озноба и следа не осталось. Она с удовольствием чувствовала, как легко держит тело упругая соленая вода, приятно охлаждает разогретую солнцем кожу…
А Ольга сидела на берегу и злилась. Разговор не клеился. Как легко все проходило вчера, без лишних слов… А теперь этот Миша лежит рядом, почти голый, в узких обтягивающих плавках, касается ее едва прикрытого крохотным бикини тела, а сам пялится, как плещется в волнах ее сестрица. Зачем, спрашивается, ему Юлька, если рядом Оля, и они похожи как две капли воды?
Она как раз рассказывала ему, какая крутая дискотека была в «Олимпийском», а он не дослушал, потянулся и сказал:
– Жарко… Пойду тоже окунусь.
И, нырнув с разбега, поплыл прямиком к Юльке.
Ну и на здоровье! Бегать за ним, что ли?! И совсем он при дневном свете не такой симпатичный, как показался ночью. Но вce равно обидно…
Миша теперь ходил за Юлькой как приклеенный. Она болтала с ним о незнакомых Ольге писателях, о новых фильмах, о студенческих зачетах, они показывали друг другу в лицах ненавистных преподавателей и совершенно не замечали, что Ольга чувствует себя третьей лишнем. Наоборот. Юлька, словно нарочно, теперь везде звала с собой сестру:
– Оль, айда на променад по терренкуру…
Звучит-то как! А всего-то сто метров по петляющей дорожке, обсаженной магнолиями. Лечебная ходьба для страдающих одышкой и желающих похудеть дамочек. А они вечерами проходили кругов по двадцать: двое щебечущих пташек и их молчаливая спутница.
Ольга злилась, но отказаться не могла. Это значило бы сдаться и просто подарить сестре то, на что она имела полное право. В конце концов, это она была первой!
«Пусть лучше будут на глазах», – решила она. Так было спокойнее. По крайней мере у них не было возможности уединиться.
– Оль, идем с нами на дачу Короленко…
И она тащилась вслед за ними по выложенной камнями лесной тропинке к обычному белому дому с каменной террасой. И деланно восхищалась видом на горную дорогу, и сидела на каменной скамье, и пила сухое вино из горлышка, совершенно не понимая, почему его надо было выпить именно здесь. И для чего эти паломничества, если говорят, что Короленко здесь вовсе не жил? Можно подумать, что «Дети подземелья» у них любимое произведение…
А Юлька фантазировала, что сюда сам Пушкин приезжал вон по той старой дороге, на бричке, запряженной усталыми лошадьми. Он ехал мимо, устал, стемнело, свернул переночевать…
Ну, бред! А Миша поддакивает, каждое ее слово ловит…
Издалека доносилась музыка, в пансионате начинались танцы. У Оленьки ноги просто чесались поплясать от души, а эти двое все несут романтические бредни.
Ладно Юлька, она любит поболтать. Но Миша! Олино тело еще помнило его прикосновения… Оставь их одних, и он оборвет Юлькину болтовню своими поцелуями… Так что… подождут танцы…
– По-моему, ты влюбилась, – ревниво подкалывала сестру Ольга.
А та изумленно таращила серые глазищи:
– В кого?
– В Мишеля.
– Ой, умоляю! Просто приятный мальчик… начитанный.
Они так и прогуляли втроем эти две недели, обменялись адресами и вернулись в Москву.
Начались занятия, и Юлька с утра до вечера была то на лекциях, то в библиотеке, то бегала по редакциям со своими статейками. А Оля скучала. Спала полдня в Юлькиной комнате, когда девчонки уходили в университет, тщательно красила ногти, наводила марафет, выбиралась к вечеру в какой-нибудь бар, но ни на ком не могла остановить свой выбор, мысли поневоле возвращались к Мише.
И тогда она ему позвонила.
– Юлька! – обрадовался он.
И Оля неожиданно для себя подтвердила:
– Да. Это я.
– А я все время о тебе думаю. Может, встретимся? Я несколько раз в вашу общагу заходил, а вахтерша не пускает, говорит, все на лекциях.
– Завтра я дома, – выпалила Оля. – Ты не спрашивай, а прямо иди, и все. Махни студенческим билетом и бегом, вроде забыл что-то…
Сразу видно, домашний мальчик… Учить его надо, как в общагу проходить… Она подробно объяснила, как сразу найти их комнату, и, между прочим, добавила, что будет одна, потому что болеет…
Утром Ольга едва дождалась, пока сестра с подружками наконец уйдет. Они слишком долго возились, собирались, тыкались из угла в угол, пока не сообразили, что уже опаздывают.
А Ольга, проводив их, надела красивую ночнушку, расстелила постель и стала ждать.
Миша примчался даже раньше условленного времени. Достал из портфеля спрятанный букет, приготовился произнести приличествующую случаю речь… Но Оленька так соблазнительно потянулась под прозрачной сорочкой, так скользнула в кровать, не спеша укрыться одеялом, что… Миша, конечно, решил, что заветный час настал.
Сначала он сел на краешек постели, потом подвинулся ближе, а потом… Такой знакомый нетерпеливый порыв «сломил» мнимое сопротивление… Нет, незнакомый… Он был мягче, осторожнее, нежнее, чем летом, и это еще больше нравилось Оле.
Он, задыхаясь, уткнулся лицом в ее волосы, застонал и шепнул в маленькое розовое ушко:
– Юленька… милая…
И тогда она мстительно усмехнулась:
– Я Оля.
Бедный Миша так и «завис» между двумя сестрами, не в силах решить, в кого же он влюблен. В очаровательную болтушку Юльку, с которой так легко и интересно, или в страстную, неутомимую в постели Олю, с которой и двух слов не скажешь?
Его идеальный образ разделился пополам: для дня и для ночи.
Юлька совсем не горела желанием становиться его любовницей. У нее в то время начинался совершенно другой роман. И измученный ее насмешками и отказами Миша ждал вечерами Олю и выплескивал весь свой неутоленный пыл в зеркальное отражение Юленькиного образа.
