Текст книги "Лабиринты чувств"
Автор книги: Елена Ласкарева
Соавторы: Татьяна Дубровина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)
Глава 12
МОСКВА – ПЕТУШКИ
Квентин ждал ее под часами на Курском вокзале.
Воскресенье выдалось чудным. Тепло, солнечно, как-то сразу пахнуло приближающимся летом… И хотя было только начало мая, многие уже сбросили надоевшие плащи и куртки, щеголяли в одних блузках, в рубашках с короткими рукавами.
Юлька тащила тяжелую сумку, в которой глухо позвякивали бутылки. Из съестных припасов она взяла только четвертинку «бородинского», пару луковиц и пакетик майонеза.
До электрички оставалось еще двадцать минут.
– Мы едем на экскурсию? – спросил Квентин.
– Да. – Юлька загадочно улыбнулась.
– Куда? Золотое кольцо?
– Почти.
– А почему в электричке? Я мог заказать машину.
– Оставь свои буржуазные привычки, – оборвала его Юлька. – Это экскурсия не «по», а «в»… В дебри загадочной русской души… Ладно, не напрягайся, потом поймешь.
В воскресный день электричку штурмовала целая толпа дачников. С лопатами, огромными сумками, рассадой в корзинах, с обмотанными тряпками прутиками саженцев…
Шум, гам, толкотня… Юлька наметанным глазом выбрала местечко у окна, протиснулась вперед и потянула Квентина за рукав.
Его нежно-голубая сорочка с темно-синим галстуком и отутюженные серые брюки резко выделялись на общем фоне дачных маек и клетчатых рубах.
Сама Юлька была в джинсах и тонком черном свитерке с заплаткой на рукаве. Перехватив направленный на взгляд Квентина, она коротко объяснила:
– Так надо.
Он послушно сел рядом, притиснутый с другого бока толстой теткой с огромным мешком. Мешок лежал в проходе у самых носков его начищенных туфель и… шевелился…
– Не помешает? – спросила тетка. – Я кабанчика в деревню везу. Да не волнуйтесь, он смирный…
Квентин чуть-чуть отодвинулся и тихо спросил у Юльки:
– Кабанчик – это свинья, да?
– Мужчина – свинья, – подтвердила Юлька, с удовольствием наблюдая, как он пытается вжиться в новое для него пространство.
Напротив расположились два поддатеньких мужичка и старушка.
Мужички сразу же, не дожидаясь, пока тронется электричка, достали пиво, связку воблы, одним щелчком откупорили бутылки об оконную раму и залпом опрокинули в горящие глотки.
Юлька удовлетворенно кивнула. Пьеса началась. Акт первый. Сцена первая. Мужчины пьют пиво.
– А теперь, Венечка, – вкрадчиво сказала она, расскажу тебе о твоем тезке. Ты Квентин, а по-русски – Вениамин, Венечка…
– Да, я знаю, – кивнул он. – Ты говорила.
– А у нас был такой писатель… Венечка Ерофеев. И он как-то раз сел вот в эту самую электричку, проехал в ней до станции Петушки… и написал настоящую народную книгу.
– Мы едем в его музей? – догадался Квентин.
– Умница, – похвалила Юлька. – Только мы едем в его музее. Он здесь. В этой электричке.
Квентин удивленно повертел головой.
– А где… экспонаты?
– Перед тобой. И вот здесь… – Юлька нагнулась и достала из сумки чекушку и два граненых стакана. – «Поезд тронулся, и мы налили по первой». Ну, пора и нам начать.
– Это что? – Квентин с подозрением покосился на криво налепленную этикетку.
– Дешевая водка, – невозмутимо отозвалась Юлька и налила по полстакана.
– А тоник? – Квентин понюхал жидкость и сморщился.
– Упаси Боже!
– А… закуска?
Юлька протянула ему кусочек горбушки.
– Сначала понюхай, а потом ешь.
И залихватски продемонстрировала, как это делается: выдохнула, залпом опрокинула в себя стакан, с шумом втянула носом кисловатый запах «чернушки» с тмином и только после этого медленно, словно нехотя, сжевала свой кусочек.
Квентин последовал ее примеру. С выдохом и залпом получилось хорошо, но на вдохе он мучительно закашлялся, побагровел и замахал руками.
– На, глотни, – сердобольно протянул ему пивко сидящий напротив мужичок. И сочувственно добавил: – Не пошла…
Квентин жадно запил водку пивом и перевел дух…
– Неправильно, – строго сказала Юлька. – Ну что ж… На Чухлинке придется повторить.
Мужичок, одолживший свое пиво, выразительно посмотрел на них, и Юлька плеснула водки и соседям.
Те с достоинством взяли стаканы, хором сказали:
– За легкую дорогу, – и синхронно проделали все, чему Юлька учила Квентина.
– Запомнил?
– Джулия, а зачем это? – тихо спросил он.
– Это кратчайший путь к познанию русской души, – усмехнулась она.
– На свадьбу, что ли, едете? – оглядев Квентина, спросил мужичок.
– Да нет… в Петушки… – туманно отозвалась Юлька.
– А мы в Электроугли.
– А что мужик у тебя такой нарядный?
– А он всегда такой, – засмеялась Юлька – Он американец.
– О! То – то, я смотрю, пить не умеет! – хлопнул себя по лбу мужичок и протянул Квентину руку лодочкой. – Вася.
– Петя, – сообщил второй.
– А он Веня, – Юлька толкнула Квентина в бок.
– Очень приятно, – выдавил он.
Вася потер ладони.
– Ну… со знакомством?
За знакомство до Чухлинки не дождались.
– Между первой и второй перерывчик небольшой, – хохотнул Петя и протянул Квентину воблу. – Ты ее вот так… лупи об лавку… мягче станет.
Под его чутким руководством Квентин выпил, занюхал по всем правилам и принялся разделывать пересушенную воблу.
– Пузырик, пузырик поджарь, – учил Вася. – Держи спички.
Сырые головки ломались, гасли, а потом резко вспыхнули обжигая пальцы… Пузырик надувался от жара, чернел, сморщивался…
– В самый раз, – решил Вася.
Квентин принялся его старательно разжевывать… и брови его удивленно поползли вверх.
– Вкусно? – хохотал Петя и крепко трескал его ладонью по коленке. – То – то! Вы там в Америке такого и не пробовали!
…К Железнодорожному они уже вовсю общались на дикой смеси русского с матерным, дополняя непонятное выразительными жестами.
Третья чекушка удивительно облегчила взаимопонимание. А «Жигулевское» прекрасно утоляло жажду, скрашивая вагонную духоту.
И лучок пришелся кстати… Вася разрезал его перочинным ножиком, положил на четверть головки кусочек воблы и со смаком отправил в рот. Квентин последовал его примеру.
– Русский бутерброд! – закатывались мужички, глядя, как у Квентина наворачиваются на глаза слезы. – Что, шланги горят? Ты пивом, пивом лакируй…
– Лакируй?
– Ну, смазывай… По горлу, как маслом, усек?
– А… Да, да…
Квентин раскраснелся, глаза заблестели. Он ослабил туго затянутый галстук, а потом и вовсе расстегнул верхнюю пуговицу.
Кабанчик у его ног зашевелился и пронзительно заверещал. Тетка пнула его пяткой.
– Вот зараза!
Кабанчик завизжал еще громче. А тетка махнула рукой:
– Да ну тебя! Надоест – сам заткнешься.
Сверху, на багажной полке, сразу загомонили цыплята в закрытой корзине, чьи-то саженцы впились в шею тонкими прутиками…
В вагоне уже явственно пахло потом, колбасой, перегаром…
В тамбуре набились курильщики, надымили – не продохнуть. На каждой станции дверь из вагона открывалась, выпускала сизые клубы дыма и впускала тоненькую струйку свежего воздуха.
Колеса стучали, за мутным окном проплывали заводские трубы и редкие рощицы, покосившиеся деревянные домишки и пустые серые поля…
Квентин покачивался на жесткой скамье, приваливался боком к Юлькиному плечу и глуповато улыбался.
…До Электроуглей они уговорили еще одну бутылку и научили Квентина сложному матерному анекдоту, который пришлось повторить раз десять, пока он понял. А поняв, хохотал, как ребенок.
– Ну, бывай, Веня! – Петя крепко хлопнул его по плечу. – Привет Петушкам.
Квентин проводил своих попутчиков полным сожаления взглядом, но их место тут же заняли два грузных солидных дядечки. Они вынули из пузатою портфеля вареную колбасу, батон хлеба… и пиво.
– Залакируем? – предложил Квентин, а взгляд его поневоле притягивался к аппетитно пахнущей колбасе. Юлькину-то «бородяшку» давно «снюхали».
Разве кто отказывался в пути поддержать хорошую компанию?
Залакировали. И Квентин с жадностью впился зубами в кусок «докторской».
Дядечки вышли через полчаса, но за это время кончились еще две чекушки.
…Верещащего борова наконец-то выволокли из вагона. Он упирался в своем мешке, поэтому тянули сообща. Тетка тащила, Квентин толкал… Но теперь в тамбур завели козу. И на огласила весь вагон жалобным протяжным блеяньем.
Вместо дядечек пару станций проехали три неопределенного возраста женщины в платочках. От водки они отказались зато угостили Квентина с Юлькой семечками.
Юлька давилась от беззвучного смеха. Квентин никак не мог разгрызть семечку. Одну сжевал прямо с шелухой, вторую принялся чистить пальцами.
Узнав, что он из Америки, сердобольные женщины принялись учить его «лузгать». Но только он освоил эту сложную процедуру и начал залихватски сплевывать шелуху через губу, как вместо них уселся хмурый громила с татуировками на руках и буркнул:
– Не плюйся, козел.
– Коза там… – Квентин с улыбкой ткнул пальцем в тамбур.
– А я говорю: ты козел.
– Не-ет… – протянул Квентин и сунул ему ладонь. – Я Веня.
Громила оценивающе окинул взглядом широкую, массивную фигуру Квентина.
– Что, думаешь, здоровый?
– Ага, – чистосердечно подтвердил тот.
– Пойдем выйдем.
Квентин с готовностью поднялся.
Юлька прекрасно понимала, чем кончится этот «выход», но не стала его останавливать. Во-первых, она совершенно не волновалась за то, что его могут избить. Силищи-то немерено… еще неизвестно, кто кого. А во вторых, с какой стати вмешиваться в мужские разборки? Пусть на себе почувствует все перипетии сложной жизни российского мужика…
Резкий глухой удар раздался из тамбура. Потом удивленный возглас Квентина и еще удар… На мгновение стало тихо. Потом кто-то завозился, словно тащили куль с мукой. И оба, пошатываясь, в обнимку появились в проходе.
У Квентина на рубашку капала из носа кровь. У громилы была рассечена бровь.
Юлька быстро достала новую бутылку. Смочила водкой платок и подала громиле. Он прижал его к брови. А Квентину она запрокинула голову и зажала пальцами нос.
Два стакана водки примирили их окончательно. Оба поглядывали друг на друга с уважением. На закуску остался только пакетик майонеза, который мужчины поделили по-братски.
И оставшийся час обсуждали мастерство Брюса Ли, а под последнюю бутылку громила вдалбливал Квентину, насколько лучше всех этих заморских заморышей наш Тадеуш Касьянов.
В Петушках Юлька еле выволокла Квентина из пустого вагона.
Ноги у него заплетались, глаза смотрели в разные стороны, к губе прилипла подсолнуховая шелуха, рубаха выбилась из брюк, да к тому же была заляпана кровью, нос распух и покраснел. Но он был бодр, весел, возбужден и требовал немедленно показать ему знаменитые Петушки.
Юлька посадила его на шаткую скамейку на платформе и ткнула рукой в облупленную будочку вокзала.
– Вот.
– Это Петушки? – изумился Квентин. – А зачем мы сюда ехали?
– А здесь главное – не результат. Здесь главное – процесс.
– А! Понял, – закивал он. – Значит, надо найти супермаркет и купить водки.
– Это еще зачем? – с напускной строгостью спросила Юлька.
– Ехать обратно в этой… – он ткнул пальцем в вагон. – В электричке.
– Ну уж нет, – решительно сказала Юлька – Обратно мы в электричке не поедем. А то ты окончательно сопьешься. Это экскурсия в одну сторону. Москва – Петушки. Даже у Венечки не хватило сил написать «Петушки – Москва». Через полчаса на Москву пойдет автобус экспресс… Интересно, я смогу довести тебя до площади?
– Я сам могу идти! – возмутился Квентин. Встал, покачнулся и отчетливо сказал: – Твою мать…
В экспрессе он спал, и блаженная улыбка бродила по его разомлевшему лицу. Спал всю долгую дорогу до столицы, до самого Щелковского автовокзала…
А проснувшись, протер мутные глаза, мучительно глянул на Юльку и простонал:
– Пить… Шланги… как это?… За – ла-ки-ровать…
– Нет, дорогой, – засмеялась она. – Вот это называется: похмелиться. Так и быть, разрешу тебе еще бутылку пива Но это все.
– Душа горит… – повторил Квентин Васины слова – О… загадочная русская душа… Она у вас все время горит?
– Почти.
– Тогда – понимаю… Если вот так… – ткнул он себя кулаком в грудь, – то это невозможно…
Глава 13
МАМИНЫ ДОЧЕНЬКИ
– Ты где шаталась? – накинулась на Юльку Оля. – Я тут все выдраила, вылизала, а она смылась на целые сутки! Ты забыла? Сейчас поезд надо встречать.
– Не забыла. Одному человеку всю ночь было плохо… – она фыркнула. – Я его напоила…
– Ты и сама как с похмелья, – в ужасе завопила Оля. – Прими душ, а то мама сразу разрыв сердца получит.
По полу были разбросаны газеты с Юлькиными статьями из синей папочки, в которую она складывала на память свои публикации.
– Я тут смотрела… – засуетилась Оля. – Я сейчас соберу… Знаешь, вот здесь у «Ю» плохо палочка пропечаталась. Похоже на «О», правда?
Юлька глянула и усмехнулась про себя. Это была ее статья о «Севильском цирюльнике» с портретом Дениса в профиль, на котором отчетливо вырисовывался длинный нос ревнивца…
Странно, сейчас его лицо не вызывало в ней никаких ощущений, воспоминаний. Просто равнодушие… Один из многих, с кем сводила журналистская судьба…
И что только она в нем находила?
– Правда. И что с того? – равнодушно ответила Юлька.
– Давай скажем, что это моя…
Юлька пожала плечами.
– Говори, что хочешь. Но почему только одна? Как ты это объяснишь?
– А остальное – репортажи на Московском городском канале. Я продумала. Мама видела твои по ОРТ, а мои не могла видеть, потому что у них антенна не принимает, правильно?
На что другое, а на то, чтобы суметь выкрутиться, Оленькины мозги шурупили, что надо…
– Вы не волнуйтесь, девочки, я вас не стесню. Я только на два дня.
Мама оглядела маленькую комнату. Как они тут только помещаются? И письменный стол один…
– Ну что ты, мамочка! – хором воскликнули сестры, поневоле испытывая жуткое облегчение. – Останься подольше…
– Не могу, у меня же ученики, – гордо ответила мама. – Вот, на праздники только вырвалась… Я же репетиторством занимаюсь. Двух таких чудных девочек готовлю… Тоже на журфак хотят поступать. А им с заочных курсов такие сложные темы присылают – ну просто не сочинение, а кандидатская диссертация. Представляете, «Художественная функция сна в русской литературе девятнадцатого века»!
– Подумаешь! – насмешливо скривилась Оленька. – Четыре сна Веры Павловны…
Мама строго посмотрела на нее сквозь очки. Как будто собиралась сказать: «Садись. Два».
– Да что ты! А Достоевский, «Сон смешного человека»? А «Светлана» и «Людмила» Жуковского? А сон пушкинской Татьяны? А Лермонтов… «В полдневный жар в долине Дагестана…»?
Оленька шутливо вскинула вверх руки:
– Сдаюсь… Все… Убедила. Давайте лучше обедать.
Она пихнула сестру локтем в бок и сделала выразительные глаза, чтоб Юлька перевела разговор на другую тему, а сама благоразумно смылась на кухню.
Мама распаковывала сумку с домашними гостинцами и недоуменно выговаривала Юльке:
– Нет, это потрясающе! Чему же вас учили в университете? Вы же должны знать это как свои пять пальцев! Как же можно писать, не имея понятия о родной литературе?!
– Мамочка, мы имеем… – Юлька скрипнула зубами. Опять ей выгораживать эту дуреху… Отчитываться за двоих. Ты еще не назвала сон Обломова и сон Свидригайлова…
Взгляд у мамы потеплел. Она воодушевилась.
– Да-да, именно! Сон – как голос совести. Мы с девочками тоже заканчиваем анализ Достоевским. Неужели Олечка…
– Да она просто прикалывается, – заступилась за сестру Юлька.
Мамины брови тут же гневно поползли вверх.
– Юлия! Что это за словечки? Что за жаргон? Прикалывают брошку к платью. Если вы изъясняетесь таким языком…
Юлька примирительно обняла ее за плечи, улыбнулась.
– Мамочка, есть русский письменный и русский устный. Конечно, я не имею в виду ненормативную лексику… Ой, это ореховый пирог! Наш любимый! – Она развернула промасленный пергамент и вдохнула ароматный дух грецких орехов с корицей. – Обалдеть!
– Юлия, ты опять! – воскликнула мама. – Ты меня с ума сведешь! Почему не сказать: бесподобно… восхитительно…
– И бесподобно, и восхитительно! – подтвердила Юлька. Она тоже помчалась на кухню, громко извещая сестру: – Оля! Ставь чайник! Мама привезла «ореховое чудо»!
На кухне толстая Лида демонстративно пихалась с Олей около плиты, не давая занять ее конфорку. Ей почему-то срочно приспичило жарить яичницу.
– Юль, скажи ей! – Ольга изо всех сил сдерживалась, чтобы не сцепиться с ненавистной соседкой. Не будь мамы, она бы этой Лиде…
– Иди на стол накрывай. Я тут сама, – Юлька отправила сестру в комнату и тихо шепнула соседке: – Лидочка, у меня к тебе просьба.
– Не дам, – запальчиво ответила Лида. – Я тоже жилец и имею право готовить, когда захочу.
– Да готовь на здоровье. Я о другом. Понимаешь, мама приехала…
– Вот и хорошо, – тоном, не предвещающим ничего хорошего, заявила Лида. – Вот я ей все об этой шалаве расскажу! Пусть повлияет! Крутится в чужом доме, крутится… Жить мешает… Да еще мужиков уводит? Я бы, Юлька, на твоем месте не посмотрела, что сестра. Я бы ей физиономию начистила! Такого кадра отбила! С коттеджем! С колоннами!
Юлька подавила улыбку и сказала как можно серьезнее:
– Да не было у него коттеджа!
– Как? – обалдела Лида. – Он же сам говорил…
– Врал, – притворно вздохнула Юлька. – И вообще, он комнату снимает. Ни кола ни двора… Я как узнала…
– Голь перекатная! – всплеснула руками Лида. – А тебе голову морочил! Цену себе набивал!
– Я его раскусила, – поддакнула Юлька. – Ему наша квартира понравилась. В центре…
– Так он сюда жить мылился?’ – вскипела от негодования Лида.
– Представляешь, какую я могла сделать ошибку?! – в тон ей воскликнула Юлька. – А знаешь, кто его раскусил? Оля! Это она мне глаза открыла.
Лида была потрясена известием о том, что, вместо желанной освободившейся комнаты, над ней, оказывается, висела угроза поселения еще одного жильца. И отвела от нее нависшую беду… доселе ненавистная Ольга.
– Я ж не знала, – примирительно бормотнула она. – Какой кошмар! Но все равно… Ведь опять приперлась. А тебе нового надо искать… а то в девках засидишься…
– А она мне сейчас не мешает, – таинственно «поделилась» Юлька. – Я уже нашла. Мы у него встречаемся…
– Квартира есть? – воспряла духом Лида.
– Есть.
– Большая?
– Огромная.
– А точно его? – насторожилась Лида. – Не дурачит?
– Точно, точно, – заверила ее Юлька. – А ведь, если бы Оля с Денисом не закрутила, я бы этого не встретила…
Это было почти правдой, и потому прозвучало вполне искренне.
Лида тоже по достоинству оценила новую перспективу. И смилостивилась:
– Ладно, так и быть… Не буду матери нервы мотать… А у вас с ним серьезно?
– Очень.
– Ну, говори, что хотела?
– Если мама спросит, скажи, что Оля тоже работает. Ну… скажи, что это ее репортаж был о прическах. Тебя же Мотя так накрутил – просто королева была!
– Накрутил, – мрачно подтвердила Лида. – А потом мне Борька хвост накручивал.
Юлька умоляюще сложила ладошки.
– Ну что тебе стоит, Лидочка? Я же тебя от Борьки защищала?
– Защищала.
– А теперь ты… У мамы сердце больное…
– Юленька! – послышался из комнаты мамин голос. – Тебе помочь?
Юлька подхватила кастрюлю с супом и поспешила на зов.
Елена Семеновна Синичкина очень гордилась своими дочерьми. И умницы, и красавицы… Недаром, видно, родились они под звуки дивных пушкинских стихов…
Но Елена Семеновна, к сожалению, давным-давно перестала быть восторженной юной Леночкой, своей в доску для влюбленных в нее учеников, и теперь по учительской привычке не могла удержаться от того, чтобы не делать поминутных замечаний. Ей хотелось, чтобы ее близняшки были совершенством, а потому каждый мелкий огрех воспринимался ею как вселенская катастрофа.
Помня об этом, сестры подавали обед по всем правилам. Закуска, первое, второе, десерт… И сервировка соответственно: скатерть, салфетки, непременная нижняя тарелка под основную…
– А вы похудели… – сказала мама. – Вы всегда так питаетесь? Или на ходу, кое-как?
– Всегда, – хором заверили сестры.
Но мама под каким-то предлогом все же заглянула на кухню и принялась придирчиво выяснять у Лиды, что готовят ее девочки. Все-таки в коммуналке есть одно преимущество – все на виду, не скроешь.
Лида растерянно лепетала, помня Юлькины наставления:
– Борщ варят…макароны…
Хотя основным рационом сестер был чай с бутербродами.
– Первoe надо есть каждый день, – строго внушала ей мама. – Ребенку очень важна горячая пища… Вы бы следили за ними, Лидочка, я так переживаю… Они так много работают…
– Много, – послушно кивала Лида. – Юлька целыми ночами на машинке стучит.
– Oнa вам мешает? – испугалась мама.
– Нет-нет, что вы!
– А Оля?
– Забери ее оттуда, – пихнула сестру Ольга. – Сейчас ей Лидка такого наболтает!
Но, как назло, мама уже успела пригласить Лиду на чай с ореховым тортом.
– Да мне еще ужин готовить… и за Катюшкой в садик… – бормотала Лида, тем не менее с удовольствием усаживаясь во главе стола.
Юлька сделала ей «страшные глаза» и подала маме свою синюю папочку.
– Вот, мамуль, наши публикации. Почитай.
– Там моя одна, – быстро предупредила Оля. – У меня ведь все на городском телеканале…
– Ой, мам, какую Оля передачу о парикмахере сделала! Вот и Лида в ней участие принимала… – Юлька посмотрела на Лиду в упор. – Правда, Лида?
– А… Да, да… Этот Матвей такой смешной! У него жена негритянка! – взахлеб принялась вспоминать незабываемые минуты Лида. – Юлька ему говорит: «Сделай из моей соседки русскую красавицу». А он свою боится, видать, как огня. Меня начесывает, а сам все на нее поглядывает… Юлька мне объяснила, что Сесилька его к моделькам не ревнует, тощие больно… А вот такая дама, как я… – Она горделиво выпрямилась, демонстрируя свою мощную стать.
– Погодите… – нахмурилась мама. – Почему Юлька? Если это Оля снимала…
– Ну да, – смешалась Лида. – Оля снимала… Л Юлька говорила…
– А что ты удивляешься? – быстро затараторила Оленька. – Мы друг другу часто помогаем… Мы же похожи…
– А при чем здесь это? – недоуменно спросила мама.
– Ну вдруг одна заболеет, а тут эфир… Вот другая приходит и ведет передачу. И никто ничего не замечает. Здорово, правда? Вот ты ОРТ смотришь, в титрах написано, что Юлька, а в кадре я… Ха-ха.
Оленьку понесло. Юлька предупреждающе сжала ей под столом руку.
– Погоди… – медленно сказала мама. – я вас никогда не перепутаю. Не было такого.
– Ну это я так… фигурально выражаясь…
– К примеру… – подхватила Юлька и быстро посмотрела на часы. – Ой, мамуль, извини, заболтались… Мы же к четырем должны в редакцию заметки сдать. У тебя готово, Оля?
– Да, уже в сумке.
Юлька схватила со стола первые попавшиеся листочки и тоже сунула в сумочку.
– А о чем? – крикнула вдогонку мама.
– Чепуха. Просто хроника в новости. Мы скоро. Не скучай!
Два часа они гуляли по закоулкам вокруг дома и привычно переругивались.
– Ну чего ради я должна врать? – кипятилась Юлька.
– Ради мамы.
– Я себя чувствую полной идиоткой! А с тебя как с гуся вода. Что ты несешь? Хоть тормози на поворотах… Вспомни, как мама всем всю жизнь доказывала, что мы совершенно разные, и удивлялась, как они этого не замечают.
Оля потерла переносицу и беспечно махнула рукой.
– Да, это я ляпнула… Но ты вовремя вывернулась… Ничего, обойдется!
…Елена Семеновна привыкла все делать дотошно и добросовестно. Если изучать творчество писателя, так сверх отведенной школьной программы, если читать опусы своих дочерей, так от первого слова до последнего, подчеркивая в газете ручкой бойкие современные обороты, от которых ее коробило.
В Юлькиных статьях их было более чем достаточно. С точки зрения учительницы литературы и русского языка, их можно было отнести к специфическим стилистическим ошибкам. И как только редакторы этого не замечают? Что это за «все утерлись», «он их умыл», «запресмыкался»?
Мама вздохнула и взялась за Олину рецензию.
Господи, и здесь то же самое! Просто один стиль! Или их теперь так учат?
Конечно, надо признать, что написано бойко, живо, читается с интересом… но… что-то…
Она отложила газету, прикрыла глаза и принялась вспоминать…
Всем ее девочки казались одинаковыми, и только она замечала, какие они разные. Вот, взять хотя бы школьные сочинения… Да, сочинения. Юлька всегда искала необычное сравнение, старалась опровергнуть привычные штампы. А Оля… честно сдувала выдержки из школьного учебника. Ну, иногда для разнообразия пользовалась мамиными методичками. Конечно, на «пять», не придерешься… Но какие разные были у сестер эти пятерки.
Юлька в пылу своей полемики могла запутаться в стилистических нагромождениях, раздувала предложение на полстраницы и забывала, что чему подчиняется…
А у Оленьки все гладко, складно, правильно. Фразы округлые и ясные. Да только не свои, а чужие.
И Юлькин стиль с тех пор не изменился, только появилась профессиональная отшлифованность. А Оленька… будто переродилась… Или стала подражать сестре?
Елена Семеновна аккуратно сложила газеты в папку и принялась за уборку. Дочери так стремительно убежали Даже тортик не доели. Надо отрезать кусок для соседской девочки…
Она сложила посуду, отнесла на кухню, стукнула в Лидину дверь. Никого. Наверное, в детский сад пошла…
В этих коммуналках не поймешь, чей веник стоит за плитой, чья швабра в ванной? Ну ничего, авось не обидятся.
И хотя Оля накануне вылизала комнату, по ее мнению, до полного блеска, Елена Семеновна все равно нашла, что еще требует немедленного приложения хозяйской руки.
В шкафу все свалено как попало. На столе творческий раскардаш…
Она сложила листочки в стопочку, закрыла машинку футляром и выдвинула ящики. Так и есть. Поверх пачки с бумагой валяются использованные ленты для машинки, пузырек засохшей шрифт-замазки, скомканные черновики, какие-то фотографии, старые газеты…
Она вынула все из ящиков на пол, отложила в сторону кучку на выброс. Фотографии – в одну сторону, газеты…
Ой, да они вовсе не старые. Несколько одинаковых номеров с Оленькиной статьей о «Севильском цирюльнике» в постановке молодого талантливого режиссера… Написано с вдохновением, и молодой человек симпатичный… Может, что-то у них возникло? Симпатия… душевный порыв… Матери ведь умеют читать между строк.
Она вгляделась еще раз в портрет этого режиссера… и тут взгляд поневоле скользнул вниз, на подпись… А там ясно и отчетливо жирным типографским шрифтом было выведено: «Ю». Юлия!
По коридору прокатился детский топоток и раздался зычный голос Лиды:
– Куда в ботинках? О швабру вытри. Где швабра?
– Ох, простите, это я взяла, – поспешила к ней Елена Семеновна, захватив приготовленную тарелочку с тортом.
Лида расцвела от удовольствия. И как только у такой хорошей женщины уродилась такая шалава, как Олька?!
– Лидочка, вы не помните, – дипломатично начала издалека Елена Семеновна, – девочки не упоминали о таком Денисе Ивашенко? Он «Фигаро» ставил…
– Ну так! – в сердцах пробасила Лида. – Он и есть фигаро! Тьфу! Юлька его прославить решила, а он с ней так… пофигарил!
– Как? – схватилась за сердце Елена Семеновна. – Обманул? Бросил?
– Да и слава Богу! – поспешила утешить ее Лида, вспомнив о больном сердце. – Она себе лучше нашла!
– В каком… смысле?
– Ну… – Лида помялась и поняла, что ляпнула лишнее. – Вы только не думайте ничего. Юлька как раз скромная… Я ей порой говорю: «Да выгони ты эту шалаву, а то никогда замуж не выйдешь!» А вышла бы за приличного, и комната бы освободилась …
– Какую шалаву? – тихо спросила Елена Семеновна.
Лида густо залилась краской, низко склонилась над своим замком и забормотала:
– Ну… мало ли тут всяких шалав вокруг молоденьких девушек крутится… Гнать их всех надо! Правильно я говорю?
Елена Семеновна нервно скомкала в руке газету, поправила очки и пристально посмотрела на нее.
– Лида, а вы городской телеканал смотрите?
– А как же!
– И какое ваше мнение о моей Оле?
Лида напрягла все свои извилины Нет, Юлька ей о городском канале ничего не говорила… Только о прическах…
– Никогда не видела, – выпалила она. – Да и что ей там делать? Все равно что мне в Большом театре танцевать! – Она от души расхохоталась, довольная своим сравнением, и тут же спохватилась, увидев, как изменилось лицо Елены Семеновны: – Ой! Я вообще-то нерегулярно… может, пропустила… Да и вообще, я их путаю… Не пойму, одна или другая…
– Большое спасибо, – с достоинством кивнула Елена Семеновна и машинально погладила по голове притихшую Катюшку. – Ты ешь, ешь, это тебе…
Когда дочери вернулись, она сидела в кресле под лампой и читала. Вернее, делала вид, что читала. Подняла голову, сняла очки и посмотрела на обеих пристальным взглядом.
– Как съездили?
– Прекрасно. Все приняли.
– И о чем же ты писала, Юля?
– О премьере в Доме кино.
– Это было в пятничном номере.
– Мамочка, там каждый день премьера, – нашлась Юлька.
– Понятно, – мама кивнула ей. – А ты, Оля?
Ольгу вопрос застал врасплох. Она растерянно оглянулась на Юльку.
– А Оля о новой программе… – начала было та, но мама оборвала.
– Я не тебя спрашиваю.
И тут Юлька заметила на столе аккуратно разложенные газеты с портретом Дениса. Те самые экземпляры, которые она забрала из редакции, чтобы Денис мог раздать их своим знакомым, похвастаться, а потом сунула в ярости в глубину ящика и забыла о них.
Оля тоже их увидела, побледнела и пролепетала:
– Мама, я сейчас тебе все…
Но мама уже смотрела на Юльку.
– Юлия, почему ты меня обманула? – горько спросила она.
– Я? – опешила Юлька.
– Да. Ты сказала, что это не твоя статья. Почему?
– Она мне не нравится, – вскинула на нее глаза Юлька. – Ее искромсали.
Мама усмехнулась:
– Понятно. Значит, сестре ты подарила, что тебе негоже? Ну-ка, Оля, покажи мне свой красный диплом.
– Зачем? – жалко пролепетала Оля.
– Хочу посмотреть. Сегодня я засомневалась, что у тебя «отлично» по русской литературе.
– У меня, кажется… Он в редакции… в отделе кадров…
– Ты даже не знаешь, что диплом должен храниться дома, – вздохнула мама. – В личное дело вписывают только номер. Или вкладывают копию.
– Мамочка, ты только не волнуйся… – начала было Юлька.
– Итак, – перебила мама. – С какого курса тебя выгнали? Только честно.
– Меня не выгоняли!
– Ты лжешь мне в глаза.
И под ее разгневанным взглядом Оля съежилась и понурила голову.
– Меня отчислили… за академ-задолженности… Я отказалась пересдавать…
– Почему? – изумилась Елена Семеновна.
– Ну… – Оленька помялась и вздохнула. – Все равно бы из меня журналист не вышел…
– Мамочка, это был честный шаг, – решительно вмещалась Юлька. – Оля не стала занимать чужое место.
– Семь лет! – охнула мама. – Вы семь лет меня дурачили. На что вы рассчитывали? Ведь сколько веревочки не виться… – она назидательно подняла вверх палец, – а кончику быть.
– Мы не хотели тебя расстраивать, – промямлила Оля.
– И чем же ты занималась эти семь лет? Не училась, не работала…
– Она работала, – быстро встряла Юлька, пока сестра не брякнула что-нибудь сгоряча. – Она работает, мамочка. Оля… манекенщица. Правда. Она ведь у нас красивая…
– Манекенщица?! – у мамы в глазах застыл неописуемый ужас. – Золотая медаль! Великолепный английский! И манекенщица… Разве это профессия, выставлять себя на обозрение?
