Текст книги "Лабиринты чувств"
Автор книги: Елена Ласкарева
Соавторы: Татьяна Дубровина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)
Глава 12
НЕИСПОВЕДИМЫ ПУТИ ГОСПОДНИ…
Оля вломилась домой, как вихрь.
– Смертельный номер! – объявила она. – Але-оп!
И сорвала с головы шапку.
Юля на секунду обомлела, а потом начала хохотать:
– Ай да Кошкин! Ай да сукин сын!
Ну и постарался имиджмейкер! Юлька представила себе такое на своей собственной голове:
– Оська! Какое счастье, что ты – не я! После этого только на гильотину!
– Что бы ты понимала, глупая, – ничуть не обиделась стриженая Оля. – Да я теперь себе такого жениха отхвачу. Американского миллионера!
– Думаешь, в Америке все миллионеры с прибабахом?
– Стыдись, Юльчик! Ты становишься консерватором. Да я ему, моему богатенькому, сниться буду!
– Это уж непременно. Раз увидит – каждую ночь во сне кричать начнет.
Видимо, Кошкин теперь увлекся минималистскими формами, пресытившись монументальными Вавилонскими и Пизанскими башнями.
На первый взгляд обработанная им голова казалась совершенно лысой. Но только на первый, невооруженный. Сей шедевр парикмахерского искусства требовал внимательного, детального рассмотрения.
– Нужно два зеркала, спереди и сзади, – потребовала Оля. – А то я сама еще толком не разглядела эту красоту.
Возможно, предварительно Матвей Кошкин тренировался на собственных детях. Белокурая Ольгина головка была выстрижена в шахматном порядке, как иногда стригут негритят. Квадратик гладкой кожи – квадратик, покрытый короткой щетинкой. Но внутри каждой щетинистой клеточки выбрита еще и маленькая картинка: где звездочка, где крестик, где треугольничек.
– Кайф, балдеж, отпад! – восторгалась владелица прически.
– Чем бы дитя ни тешилось…
– Эх, маменька с папенькой не видят! В Саратов, что ли, опять смотаться?
– Перебьешься. Ты, может, и хочешь стать круглой сиротой, а моим детям еще понадобятся бабушка с дедушкой.
– А ты бы помолчала, со своими отросшими патлами.
– Желание не забыла загадать?
– Какие могут быть желания? Все уже сбылось! Моя башка – сама по себе предел мечтаний.
– А как же перемена участи?
Оля шутливо легонько боднула сестру обновленной макушкой:
– Ты что, не замечаешь но мне никаких перемен? Да разве может теперь жизнь катиться по-старому?
– Ни в коем случае!
А Квентин Джефферсон обзванивал все квартиры этого большого дома. Дверь за дверью, этаж за этажом. Методично и настойчиво.
Только начал он с противоположного крыла.
Где-то ему отпирали и терпеливо объясняли, что он ошибся. Где-то – призывали прекратить хулиганство.
За одной запертой дверью началась истерика:
– Я знаю, кто вы! Вы из военкомата! Подстерегаете моего мальчика, чтобы забрать в армию! Нет его! Не живет он здесь, и вам, изверги, никогда его не разыскать!
В другом месте – детский голосок:
– Пaпa ушел. Сказал – прибьет, если кого-нибудь пущу.
Этажом выше – старушка:
– Я бы открыла, сынок, да пальцы не слушаются. Артрит.
А в квартире напротив он спугнул подростков:
– Атас, ребята! Черепа вернулись, прячьте бутылки…
Бесконечные лестничные пролеты… Недавно сросшаяся нога начала ныть на месте перелома.
Из одной квартиры, оснащенной металлическими дверями, мужской голос отозвался:
– Юля? Есть тут Юля.
Сжав зубы, Джеффрерсон ждал: как же долго они ковыряются! Краснолицый крепыш отпер Квентину:
– Юля – это я. Вы по поводу кексов?
Джефферсон был близок к отчаянию. Он прошел уже все левое крыло и всю поперечную «перекладину» гигантской буквы «П» – мрачного дома сталинской постройки.
Дело близилось к вечеру, на лестничных площадках стало темно: в октябре дни недолги.
В очередной квартире ругнулись.
– Синичкину! Синичкину! Целый день кто-то спрашивает Синичкину. Не оставят человека в покое.
В темном дверном проеме – мужской силуэт. Но вот щелкнул выключатель, и узнал Квентин участкового Петра, только теперь тот был в майке и семейных трусах.
– А, старый знакомый! – хохотнул милиционер. – Никак подарок не вручишь?
– Все равно вручу, – упрямо буркнул американец.
– Ладно, мужик, – сжалился полисмен, подкручивая усищи. – Это вообще-то соседний подъезд. Только ты на улицу не вылазь, так дольше будет. А вот эта дверца, усек? Прямо в нее, потом ступеньки будут чуть вниз, потом свернешь влево и два раза вправо. Выйдешь на черную лестницу, поднимайся выше, выше и выше, а там уж увидишь квартиру сто. Ровно сто. Легко запомнить. Уан хандред. На косяке три звонка, ты жми средний. Дошло?
– Благодарю, господин полисмен.
– Не полисмен, а сотрудник органов внутренних дел России!
– Извините. Спасибо… браток.
– Так – то оно лучше.
И Джефферсон зашагал по указанному маршруту. Лабиринт извилистых коридоров, переходов, подъемов и спусков казался кишечником огромного животного.
Квентин чувствовал себя библейским Ионой в чреве кита. Поглотивший его огромный дом в виде буквы «П» плыл среди океана любви и ненависти, надежды и безнадежности. Простому смертному не дано было знать, к какому из полюсов направляет мрачная громада свой путь.
«Неисповедимы пути Господни, – думал Квентин, уже почти смирившись. – Господи, укажи мне мой собственный путь!»
По не посылалось ему никаких знамений и ориентиров. Только маленькие золотые часики тикали в кармане, как будто у них было сердце.
Направо теперь или налево? Забыл. Надо вернуться и переспросить. Но и обратного пути уже не найти среди этих лабиринтов. Напрасно он послушался участкового, нужно было выйти во двор и попасть в дом обычным путем, через подъезд, как ходят во всем мире нормальные люди.
Квентин уперся во что-то твердое, шершавое. И, как назло, лампочку на этом участке кто-то не то вывинтил, не то разбил. Щелкнул зажигалкой и даже застонал.
Перед ним была свежая кирпичная кладка. Он уже утыкался в нее сегодня, но с другой стороны, из гастронома.
Было жутковатое ощущение, что он оказался где-то в изнаночной стороны мира. По богословским канонам это значит – в аду. Значит, именно так наказывают за грехи: пустотой, одиночеством и отсутствием ориентиров…
Лабиринт, из которою нет выхода, и где-то за углом ожидает свою жертву кровожадный минотавр. Он гораздо страшнее тех рассвирепевших быков, которые неслись на Квентина во время уайтстоунского родео. Те были живыми грудами злобного мяса, а этот – бесплотен и молчалив. Он невидимка. Но от итого он нс менее реален.
Минотавр против кентавра. Кто кого?
Давным-давно, в седой античности, в таком же лабиринте заплутали отец и сын, Дедал и Икар. Но мудрый мастер Дедал нашел выход… Господи, ну конечно же!
Вверх!
Кентавры тоже всегда устремлены ввысь, к звездам!
Как же он забыл, ведь усатый полисмен тоже произнес эту фразу: выше, выше и выше!
Вот ступеньки. Пролет, еще пролет и еще!
Ничего, что болит нога: такую ли боль приходилось вытерпеть! Вперед же, Джефферсон! Вверх, Джефферсон! Джефферсоны так легко не сдаются. Они всегда играют по-крупному и в итоге срывают банк…
Петляет лестница…Судьба-крупье тасует свои карты…
Тройка… какой этаж, не третий ли?
Семерка… а может, он уже до седьмого добрался?
И вот впереди забрезжил свет. А может, с заглавной буквы: Свет? Какая карта ляжет следующей?
Перед ним – обшарпанная дверь. И на ней медный номерок с номером квартиры: 100.
Сто. Уан хандред.
Но нули можно отбросить, и останется единица.
Квентину выпал туз.
Глава 13
НЕТ, ВАША ДАМА БИТА…
Все правильно: на ободранном косяке три электрических звонка, как и описывал полисмен.
Прежде чем нажать на средний, как ему было указано, Квентин присел на ступеньки. Не мог заставить себя тронуть этот крошечный кругляшок вот так сразу, с ходу. Должен был собраться с силами и с мыслями.
А мысли путались, и их упорядочивало только мерное тиканье золотых часиков, которые Джефферсон, словно для моральной поддержки, поднес к лицу.
Бежала по циферблату тоненькая золотая стрелка.
Тройка… три секунды.
Семерка… семь секунд.
Минута!
Он вскочил на ноги и позвонил.
– Туз-з-з-з! – задребезжала в квартире трель, пронзительная, как жужжание комара.
Легкие шаги зa дверью, ведущей не то в небеса, не то в преисподнюю.
Голос, отдаленно знакомый. Тот или не тот? Ее или чужой? Нe понять:
– Иду, иду!
Подарок зажат в кулаке, а ладонь мокрая – мокрая. Хорошо, что швейцарские часы водонепроницаемы.
«Туз! – шептал он. – Пусть выпадет туз. Я объявил ва-банк! На эту карту я поставил всю мою жизнь!»
Ну вот, дождался. Дверь открыли, как в игре открывают карту.
Дама…
Она была перед ним. Но совсем не такая, как раньше.
Она его даже как будто не узнавала. Или он попросту был ей совсем не интересен?
Но Боже, что с нею стало! Худшие опасения Квентина оправдались.
Стройная и невесомая, как прежде, стояла она, однако вульгарно выставив бедро и манерно уперев в него выгнутую руку.
Прямо как завзятая парижская профессионалка с Пляс Пигаль, из района красных фонарей.
Томно взмахнув густо намазанными ресницами – а прежде ведь никогда сильно не красилась! – она посмотрела на него хищно и зазывно, точно на потенциального клиента. При этом еще эротично качнула торсом.
О, он сразу вспомнил это движение. Нет, не парижанка она вовсе, а турчанка, исполняющая танец живота! Одалиска, наложница из гарема султана. Только подстрижена не по законам шариата.
В самом деле, что это у нее на голове? Какая-то непристойность, достойная нс то панков, не то гранжей, но уж никак не его Джулии. Розовая лысина, едва прикрытая поросячьей щетиной, да еще клетчатая и с выбритыми иероглифами в придачу.
Та, прежняя, чистая и женственная Юля была с мягкими светлыми волосами, подобными шелку…
А глаза, а взгляд! Если это и зеркало души – то мутное и кривое. Нет, скорее, сама душа мутна и темна, что и отражается в этих холодных кошачьих зрачках!
А прежде ему казалось, что там – глубина. Серебристое, живительное озеро любви открывалось ему в глазах той Джулии, которую он боготворил.
Ведьма, оборотень! Какие чары наслала она на него весной? Как он мог поддаться им, точно неопытный школьник-подросток? Что он в ней нашел?
Сейчас ему стало ясно: то было помутнение, сумасшествие, болезнь. Теперь он выздоравливает. Теперь он трезво смотрит в лицо реальности. И в лицо этого коварного, отвратительного существа. Существа, впрочем, по-своему красивого и даже, быть может, совершенного в своей порочности. Но прелести такого рода – не для него.
Квентин Джефферсон любил другую девушку. Теперь он не любит больше никого. Подделки ему не нужны, он ценит только подлинники.
А ненастоящая Джулия, дурная пародия на его любимую, жеманно скривила пунцовые губки и наигранно произнесла:
– Н-ну? Долго будем молчать?
При этом она наклонила голову так, чтобы он мог получше разглядеть шахматную доску, выстриженную у нее на затылке.
Джефферсона передернуло от отвращения… Пожалуй, даже не столько к ней, сколько к себе самому, так глупо попавшемуся когда-то на удочку этой бесстыдной охотницы за мужчинами.
Золото швейцарских часиков жгло ладонь, и Квентин было разжать руку, пусть незаметно соскользнут на половичок и останутся лежать там.
А Джу… Нет, нельзя осквернять имя его любви… А эта чужая ему особа пусть обнаружит их потом, когда он исчезнет и этого дома, из Москвы, из России!
Карточная дама, быть может, в тот миг пожалеет о своем превращении. Однако будет поздно.
Любовь необратима, как само время!
И Квентин разжал ладонь.
Но часики почему-то не желали падать. Как будто считали, что им уготована иная, лучшая судьба.
Удивленный, он вытянул руку перед собой. Замочек золотого браслета, оказывается, зацепился за его запонку.
Одалиска с изумлением глядела на сверкающую вещицу.
– Золотишко? – поинтересовалась она, словно прицениваясь.
Квентин зажмурился и сквозь зубы ответил:
– Да.
– Может, даже настоящее?
– Да.
Как искусно она скрывала от него прежде свою алчность! А теперь не скрывает. Вон как корыстно сверкнули зрачки! Вон как сами собой потянулись к вещице тонкие пальцы!
Спасибо судьбе, что она вовремя разлучила их: благодаря разлуке он теперь распознал сущность этой изящной лицемерки.
Маска сорвана, госпожа Синичкина! Возьмите себе «золотишко», и пусть швейцарский подарок станет финальной точкой в ваших отношениях с доверчивым Квентином Джефферсоном.
…В этот момент в глубине квартиры кто-то закашлял, и слабый, с хрипотцой, простуженный голос произнес:
– Что там? Кто – то пришел?
Ведьма-оборотень, по-змеиному извиваясь, обернулась на звук и крикнула в темноту:
– Что я говорила! Наступает перемена участи! Вот он и пошел ко мне, поток миллионеров?
Поток! Именно это слово выхватил слух Квентина. Поток – по-русски означает великое множество.
Если до сих пор Джефферсон все-таки лишь строил предположения, теперь убедился воочию: он для мисс Синичкиной – лишь один из многих, проходная фигура среди целой череды мужчин.
Как жестоко он обманывался и какой крах потерпела его вера… И до чего же это унизительно…
Еще секунду назад Квентин готов был удалиться молча, с достоинством и ледяным презрением. Но коротенькое русское словечко «поток» переполнило чашу его отчаяния.
Нервы у американца не выдержали, и он воскликнул – в полный голос, с горечью:
– Как ты могла, Джулия! Что с тобой стало, Юля!
Какой-то странный звук, похожий на сдавленный стон, раздался из боковой комнатенки и перешел в сухой кашель.
Там что-то упало. Или кто-то упал?
А потом приоткрылась дверь, впустив в коридор сноп электрического света, и возник силуэт еще одного жильца сотой квартиры.
Сначала разглядеть его не было возможности, так как свет падал со спины.
Угадывалось только, что это женщина. Полная и, возможно, немолодая, так как двигалась она тяжело и вперевалку, словно большая неуклюжая утка.
Женщина, волоча ноги, ковыляла к ним. Она зябко куталась в медвежью шкуру, которая не скрывала выпуклого, торчащего вперед живота.
Вскоре Джефферсону стало видно, что у нее нездоровый цвет лица и отеки под глазами.
Зато сами глаза…
Те самые, которые он знал. Те, что он любил больше жизни и по которым так тосковал. Те. что не обманывают, отражая все, что у человека в душе.
Это были глаза его Джулии.
Юлька не кинулась Квентину на шею и даже не поцеловала его. Она просто привалилась к косяку и успокоенно, умиротворенно произнесла:
– Ну вот. Теперь у них будет настоящая фамилия. Оказывается, для перемены участи стричься вовсе не обязательно…
В тот же день Саммюэль Флинт получил от хозяина телеграмму на красочном бланке. Видимо, бумажную ленту факса Джефферсон счел слишком прозаичной для такого сообщения: «Сэм, друг мой! Готовьте ручку с золотым пером для подписания брачного контракта. Женюсь. На русской в медвежьей шкуре».
Управляющий стукнул кулаком по столу и по-пиратски сплюнул:
– Блин!
К этому времени он достаточно поднаторел в тонкостях русского языка.
Затем он вызвал лучших поваров и распорядился напечь побольше этих тонких лепешек из пшеничной муки, которые у русских подают на свадьбах…
ЭПИЛОГ
Джулия Джефферсон глянула на золотые часики.
– Дети, приготовиться! – скомандовала она. – Скоро выходим в эфир!
Передача «Твикс» была одним из самых популярных в Америке еженедельных телешоу. В ней рассказывалось о близнецах и двойниках всех возрастов, национальностей и эпох.
Джулию, автора и ведущую, узнавали на улицах, с ней здоровались, у нее просили автографы. В каждом семействе Соединенных Штатов она была, как родная.
Зато с се собственным семейством дело обстояло несколько сложнее. Ох уж эти дети! Где они, спрашивается? Только что были здесь, и вот, словно растворились. А ведь им сегодня дебютировать в качестве помощников ведущей! Камеры вот-вот должны быть включены…
Нельзя сказать, чтобы Джулия была так уж рассержена. Ей нравилось, что двойняшки Эдди и Фредди унаследовали от нее неуемное любопытство и страсть к запредельным скоростям. Вихри, а не мальчишки!
Да и странно было бы, если б природа не наделила их непредсказуемыми и бурными характерами. Ведь эти дети были зачаты во время внезапной, ошеломляющей, неожиданной первой весенней грозы. Вот они и носятся повсюду с быстротой молнии и шумят не хуже майского грома!
– Миссис Джефферсон, что делать? Отмыть уже не успеем! Тут без растворителя не обойтись.
Ее ассистент осторожно, чтобы не перепачкаться самому, вел не за руки, а за уши двух мальчишек лет десяти с головы до ног обляпанных свежей нитрокраской.
Интересно, где это их угораздило? Не иначе как похозяйничали в цехе у декораторов.
– Какой позор! – Джулия старалась держаться строго, хотя ее так и подмывало расхохотаться. – Теперь вас вся Америка такими и увидит.
– Ну и что? – Ничуть не смутившись, шмыгнул носом пятнистый Эдди.
– Подумаешь! – Разноцветный Фредди был с ним вполне солидарен.
– И не только Америка. Сегодняшний выпуск транслируется на Россию. Только подумайте, что скажут бабушка с дедушкой!
– Зато тетя Оля будет довольна, – сразу нашелся, что ответить, Эдди. – Она сама любит краситься.
– Да! – поддержал брата Фредди. – Когда ант Ольга а к нам приезжала, у нее были зеленые ногти. А волосы розовые.
– Ладно, – махнула рукой мать. – Некогда пререкаться. За работу!
Уайтстоунское семейство Джефферсонов приникло к экрану телевизора.
Дед, который в этом году отпраздновал свой столетний юбилей, но был еще в добром здравии, крякнул и потер высохшие ладони:
– Эй, посмотрите, как здорово выглядят наши малыши! Не то что все эти прилизанные чистюли из скучных детских передач. Сразу видно: ковбойская косточка! Никому спуску не дадут!
Матушка, слегка постаревшая, но все еще деятельная, согласно закивала:
– Молодец Джулия, что придумала их так разукрасить. Хорошая женушка досталась нашему Квентину.
– Аск! – хмыкнул старик. – Еще бы! Джефферсоны плохих не выбирают!
Девушек в доме не было, они повыходили замуж. Зато дюжий тридцатилетний Джон оставался пока холостяком: пока еще не встретил достойной кандидатуры в жены. А достойная – значило для него похожая на Джулию.
– Ma! – пробасил он. – Я тут вот что надумал. Намедни наша кобыла разродилась двумя жеребятами. Не подарить ли их Эдварду и Фреду?
– Какой ты умный, мальчик мой! – Матушка была в восторге.
– Среди Джефферсонов дураков отродясь не было, – проворчал старик. – А парням и правда пора готовиться к будущим родео.
В Саратове, тоже возле телевизора, спорили два школьных учителя, Елена Семеновна и Виктор Анатольевич.
– Внуки больше на меня похожи! – утверждала бабушка.
– Вылитый я в детстве! – не соглашался дедушка.
– Это так кажется! Потому что они чумазые! А когда грим снимут…
– Ха! Грим! Послушай, как по-английски шпарят! Мои гены!
– Что это за жаргон: «шпарят»! Разве ты не знаком с литературным русским языком!
В одном они сошлись: Юленька выглядит просто великолепно. Расцвела, настоящей красавицей стала! А с женщиной такое случается, если ей повезло с мужем.
– Эх! – с упреком погляделась в зеркало Елена Семеновна. – А я у тебя как выгляжу! Морщина на морщине!
– Ты у меня Елена Прекрасная! – пылко воскликнул Виктор Анатольевич. – От тебя, Ленка, до сих пор все мужики балдеют!
– Что за слова! «Мужики»! «Балдеют»! Опять этот слэнг! – по учительской привычке сделала ему замечание жена, однако зарделась от удовольствия. – Ой! Смотри, Витька, там про Пушкина что-то! А уж это, согласись, по моей части!
В телешоу «Твикс» прямой эфир чередовался с документальными съемками и игровыми сценами.
В выпуске, подготовленном специально для России, подготовили мини-спектакль о некоем литераторе по имени Александр Львович Элькан, или иначе Эль-хан, который жил в девятнадцатом веке. Известен он, впрочем, был не своими сочинениями, а тем, что как две капли воды походил на… Пушкина. А еще – славился своими розыгрышами.
И вот на экране бежит к нему навстречу дама в буклях, видимо, провинциалка.
– Ах, Александр Сергеевич! Мсье Пушкин! Я только давеча из Саратова! Весь наш свет зачитывается вашими стихами.
– Точно так-с, – отвечает шутник Элькан, – я Пушкин. Пописываю понемногу на досуге.
– Ах, я тоже написала поэму! Мечтаю прочесть ее вам. Но не имею в Петербурге общих с вами знакомых, некому меня представить. А посему представляюсь сама.
– Очень рад, – расшаркивается Элькан, предвкушая. какую свинью он подложит своему гениальному двойнику. – Завтра утром буду ждать вас у себя, с наслаждением послушаю ваше творение. Сколь велико оно?
– О! Весьма велико! Листы занимают весь мой дорожный саквояж…
Но из-за портала Казанского собора, выстроенного в студийном павильоне, наблюдает за проказами своего двойника настоящий Пушкин. Он смеется.
Разве Пушкина проведешь, он видит всех насквозь!
Из всех домов, разбросанных по разным штатам и принадлежавших теперь Юлии, ей больше всего нравился вашингтонский особняк.
Он был с эркерами и колоннами, а главное – с таким уютным каминным залом!
Хорошо было сидеть тут по вечерам вдвоем с Квентином и глядеть на огонь. Сегодня пришло письмо от сестры, и она читала его мужу вслух:
– Юльчик, держись крепче, не упади со стула! – Юля как будто слышала не собственный голос, а Ольгин. – Я выхожу замуж!
Хорошо, что сидела Джулия Джефферсон не на стуле, а с ногами на мягкой софе, а то бы и впрямь свалилась.
Квентин же заметил сухо:
– Сочувствую ее жениху.
– За что ты так не любишь Ольгу, Венечка?
Квентин промолчал. Он не мог простить того дня, когда ему едва нс выпала пиковая дама вместо загаданного туза. Но простить-то он не мог скорее не Ольгу, а себя самого. За то, что усомнился в своей Джулии.
– Бог с ней, – примирительно сказал он. – Пожалуйста, читай дальше.
И Юля продолжила чтение:
– Угадай, за кого я собираюсь? Ну, с трех раз? Спорим, не угадала! За Дениса Ивашенко, помнишь такого?
Еще бы не помнить: он был героем первой Юлиной самостоятельной телепередачи. А еще… да нет, больше ничего значительного.
– Кто такой Денис Ивашенко? – старательно скрывая ревность, поинтересовался Квентин.
– Режиссер. Ставит фильмы-оперы.
– А, да! Я видел одну картину. На музыку Моцарта, «Волшебная флейта».
– Понравилось?
– Не слишком. Многовато эксцентрики, как в цирке.
– Я знаю, – улыбнулась Юлька. – Ты почитаешь традиции.
– Традиция – корень жизни, – полусерьезно отозвался Джефферсон. – А потому взгляни на часы, родная моя.
Швейцарские часики показывали двадцать три ноль-ноль по Гринвичу и целых два часа ночи по московскому времени.
– Куда предписывает семейная традиция отправиться в этот час?
– Знаю, знаю… в спальню! Только ты, дорогой, сам не всегда соблюдаешь этот обычай.
– Как! – Мужское достоинство Джефферсона было явно уязвлено.
– А так! – рассмеялась она. – Разве не случается, что ты тащишь меня туда и в другое время суток? Сегодня, к примеру, чуть на студию не опоздала…
– Я же не виноват, что ты… Словом, что ты – это ты?
– Я – это я! – радостно подтвердила она. – А ты кто?
– А я – твой верный конь.
– Но только наполовину. Фифти-фифти.
– Но все равно я доставлю тебя по месту назначения.
И кентавр подхватил ее на руки, свою Джулию, свою единственную любовь.
А в спальне ее ждал сюрприз. Традиция не отменяет сюрпризов.
На полу, покрытом пушистым ковром, стояли вазы дрезденского фарфора, а в них – охапки черемухи. И тончайший фарфор казался грубым по сравнению с невесомыми лепестками. И нежная белая роскошь благоухала терпко, опьяняюще…
Эти цветы не были выращены на заказ в оранжерее, а самым хулиганским образом наломаны в городском сквере Владелец одной из крупнейших американских промышленных концессий, точно влюбленный подросток, тайком обдирал кусты. Л потом на своем мощном автомобиле удирал от полицейских, которые хотели его оштрафовать.
И ему, такому благовоспитанному, такому респектабельному, доставляло удовольствие мчаться, вопреки всем установленным правилам, на запредельной скорости, потому что именно такая скорость нравилась Джулии…
…Они не добрались до широкой двуспальной кровати красного дерева, не сняли с нее атласного покрывала.
Не успели. Опустились прямо на ворс ковра, усыпанный лепестками черемухи.
Они ласкали друг друга жадно, будто после долгой мучительной разлуки. И так – будто после разлуки – было у них каждый день, вот уже десять лет.
– Девочка моя… птичка-синичка…
– Тихо за морем жила…
– Но вот прискакал кентавр…
– И прицелился в нее из лука.
– Мы, кентавры, всегда целимся в небо.
– А там всегда летаем мы, синицы.
– Тетива натянута туго!
– Стреляй же… стреляй скорей…
– Стреляю!
– Попал.
– Больно?
– Нет… Хорошо…
– У меня еще есть стрелы в колчане. Можно?
– Да.
Не было над ними потолка, не было под ними пушистого ковра. Они находились в каком-то ином пространстве – неощутимом, прозрачном, сияющем.
Чтобы прийти к этому свету, обоим пришлось пробираться через мрачные лабиринты. И они справились, потому что выбрали единственно правильный путь: вверх. К небу.
И в ответ сейчас что-то легкое сыпалось сверху, с самых небес, им на лица. Но это были, кажется, не лепестки черемухи и не перышки птичек-синичек.
Это начался звездопад, который случается в любое время года, даже весной, если ты любишь и любим…
И каждая звезда может исполнить любое желание.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
