Текст книги "Лабиринты чувств"
Автор книги: Елена Ласкарева
Соавторы: Татьяна Дубровина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)
Глава 5
РОДЕО
Майка совсем полиняла и выцвела, но это его ничуть не расстраивало. Волосы отросли и развевались по ветру, и только по залысинам на высоком лбу можно было узнать прежнего Квентина.
Одна из бесконечных проселочных дорог привела его в небольшой городишко под названием Уайтстоун. Здесь царила всеобщая радостная суета: ожидалось открытие ярмарки, со всеми сопутствующими удовольствиями.
По улочкам сновали мужчины, все, как один, наряженные в ковбойские костюмы, словно для маскарада: в шляпах с загнутыми полями, в сапогах с загнутыми носами.
Родео! Родео! Это слово выкрикивалось тут и там. Предстоящие соревнования обещали стать гвоздем праздника.
Публика тянулась к окраине Уайтстоуна, где, на границе с маисовыми полями, настоящие мужчины должны были выяснить, кто же из них самый-самый настоящий.
Была уже даже воздвигнута дощатая триумфальная арка, через которую победитель, снискавший лавры, войдет в город. Да нет, не войдет: его внесут на руках, а женщины станут осыпать его цветами и спелыми маисовыми зернами.
Потом мэрия устроит в его честь торжественный прием с выпивкой за счет городской казны. А имя героя занесут в специальную книгу в золоченом переплете, где перечислены почетные граждане сего славного города.
Более того: целый год, вплоть до следующего родео, семья триумфатора будет получать пособие. Не очень больше, но для небогатых семей значимое. Таков уайтстоунский обычай.
Все это Квентин успел узнать, потягивая холодное пиво в компании по-ковбойски наряженных местных жителей. Он уважал людей, у которых есть традиции. Традиция – корень, и всякое развитие питается ее соками.
Естественно, Квентин решил присутствовать на состязаниях, тем более что зрелище обещало быть захватывающим.
Но сильнее всего его любопытство было возбуждено тем, что главным претендентом на победу, общепризнанным фаворитом, был ковбой по фамилии… Джеферсон!
– Джефферсоны – они такие! – подмигивали друг другу уаитстоунцы с видом знатоков. – И дед их частенько брал призы в свое время, и папаша! Этого, правда, бычок однажды зашиб насмерть. Жаль беднягу. Зато старший сын победил не в простом родео, в международном! Только – в автомобильном, но это все равно! Теперь пришел черед младшенького.
– А тебя-то как звать, дружище? – интересовались новые знакомые.
– Джефферсон, – честно отвечал Квентин.
– Будет врать-то! – неодобрительно морщились настоящие мужчины и отходили от самозванца, желающего незаслуженно примазаться к славе знаменитого ковбойского клана.
Квентин остался в одиночестве: местное братство отторгло его.
Не слишком огорчившись, он купил себе дешевую ковбойскую шляпу, из тех что продавались на каждом шагу, и зашагал в сторону ярмарки.
…Но дороге к месту соревнований Квентин задержался: услышал вдруг, как за придорожными деревьями кто-то громко рыдает. Да не один, а сразу несколько голосов.
«Наверное, тут похороны, – подумал он. Вдвойне несчастная семья: потерян» близкого именно в тот день, когда у остальных – праздник! Может, я смогу чем-то помочь?»
В саду стояла белая деревянная беседка. В ней вокруг стола расселось скорбящее семейство.
А на столе неподвижно лежал рослый молодой парень с закрытыми глазами.
«Лет двадцать ему, не больше», – подумал Квентин, и на сердце у него стало еще тяжелее.
– Соболезную вашему горю, – тихо произнес он, снимая шляпу.
На него едва взглянули. Все были слишком погружены в свои переживания.
Средних лет женщина, видимо, мать, уронила голову парню на грудь. Она больше не могла плакать и только судорожно вздрагивала время от времени:
– Мой мальчик! Моя надежда!
Девушки, сестры, обнявшись, голосили:
– О, Джонни, Джонни, как же теперь быть! Какой ужас! Как это могло случиться! И именно сегодня!
– Да тихо вы, куропатки! – властно прикрикнул на них дряхлый старик, одетый, как и все в городе, в клетчатую рубаху. Он держался достойно, однако Квентин заметил, что его морщинистые щеки тоже мокры от слез.
Глава семейства, кряхтя, поднялся со скамьи и подошел к столу. Стоял молча, не говоря ни слова.
Потом поднял свою сухую старческую руку и похлопал лежащего парня по плечу, как, наверное, не раз делал это при жизни внука.
«Покойник» вдруг подпрыгнул и заорал:
– Дед! Что ты делаешь! Больно!
Квентин отшатнулся. Он ничего не мог понять.
Остальные, однако, ничуть не испугались, а только горестно закивали друг дружке.
– Так и есть. Ключица сломана, – определил старик. – Какого черта, Джон, тебя потянуло в день родео лазить по деревьям! И какого черта тебя угораздило сорваться, как будто ты не мужчина, а ни на что не годный мешок с дерьмом!
Девушки опять заголосили, а безутешная мать размахнулась и влепила лежащему сыну хлесткую пощечину.
Квентин вступился за парня:
– Зачем вы так! Ему и без того больно, а вы… Я, грешным делом, подумал, что он умер…
Дед сурово возразил:
– Лучше бы он умер!
– Лучше бы я умер, – подтвердил сам парень и опять закрыл глаза. Казалось, ему в самом деле не хочется жить дальше.
– Но почему? – недоумевал Квентин. – Ключица срастется, и все будет в порядке.
Дед строго оглядел его. И сразу заметил отсутствие и клетчатой рубахи, и сапог с заклепками и шпорами, и блестящих ремней, дополняющих традиционный ковбойский наряд.
С разу видно: этот человек пришел издалека, а значит, может не понимать трагизма того, что случилось. Он не знает, что такое ковбойская честь!
– Теперь весь Уайтстоун будет говорить, что Джефферсоны струсили! – объяснил он бестолковому гостю. – На нас начнут указывать пальцами: смотрите, Джон Джефферсон притворился больным, чтобы не вступать в схватку с Ирвином и Уильямом Доу! И проклятое семейство Доу получит приз фактически без боя – ведь кроме моею внука у них нет настоящих соперников!
Джонни застонал – не столько от боли, сколько от стыда. А женщины опять заплакали.
Старик вдруг спохватился: что это он разоткровенничался с посторонним!
– А вы кто будете? – спросил он.
И Квентин ответил честно, как и прежде.
– Я – Джефферсон.
Плач тут же прекратился.
На этот раз ему поверили.
…Братья Доу выглядели не менее свирепыми, чем быки, которых держали в загоне и поглядеть на которых повел Квентина старый Джефферсон…
Новоявленного «родственника» нарядили по всем правилам, хоть и трудно было так быстро раздобыть ковбойский костюм его размера. Особенную сложность представляли остроносые сапоги, которые налезли бы на его огромные ножищи.
Но и их удалось отыскать в старом сундуке: наследство чуть ли не от прапрадеда, возможно, пошива прошлого века. Одна из выгод, которые предоставляются традицией, – неуязвимость перед веяниями переменчивой моды.
И теперь, когда родео готово было стартовать, все население Уайтстоуна обсуждало сногсшибательную новость: клан Джефферсонов будет представлен не Джоном, а его кузеном, прибывшим по такому случаю из Лос-Анджелеса.
– А он ничего, – переговаривались на деревянных трибунах местные красотки. – Только в седле держится немного странно. Смотрите, как смешно спину выпрямляет!
Естественно, Квентин ездил верхом не по-ковбойски.
Он с детства любил верховую езду и держал не одну собственную конюшню. Но привык к гордым тонконогим породистым лошадям-аристократам с шелковистыми гривами, приобретенным на элитных международных аукционах.
А тут ему выделили коренастое полудикое существо непонятной масти: голова белая, туловище вороное, ноги пегие. В роду у этого животного наверняка были и мустанги, и зебры, и лошади Пржевальского. Словом, чуть не морские коньки…
А вот кличка коня Квентину понравилась: разноцветного зверюгу звали Ва-банк. Наверное, азарт в крови у всех Джефферсонов на свете: на это чудушко они тоже ставили по-крупному.
– Ну здравствуй, моя большая ставка! – Квентин потрепал лохматую, точно пакля, гриву. – Надеюсь, мы с тобой поймем друг друга.
Конь-полукровка покосился на него и кивнул.
Старик напутствовал Квентина, с надеждой глядя на него снизу вверх:
– В добрый путь, сынок!
А его названый сын», прежде чем выйти на стартовую прямую, переложил в карман ковбойки маленькие золотые часики. И, чтобы не выпали, заколол у сердца большой английской булавкой.
Хэйо-хэйо, хэйо-хэйо,
Если только конь хороший у ковбоя,
Хэйо-хэйо, хэйо-хэйо,
То тогда найдет он счастие свое!
Так скандировала толпа болельщиков, разделившими на два лагеря: сторонников Джефферсонов и Доу.
В родео принимали участие и другие парни, но они в расчет не шли. Для них просто войти в десятку лучших уже было большим достижением.
…Первый этап – скоростные скачки – Квентин с Ва-банком выиграли почти шутя.
Новый всадник был чуть ли не вдвое тяжелее Джонни, однако Ва-банк – не какой-нибудь изнеженный племенной хлюпик арабской или орловской породы’ Ему даже нравилось, что можно наконец-то показать всю свою дикую природную силу, силу степей и саванн, в которых паслись его разномастные предки.
А умелую руку седока конек почувствовал с первого же прикосновения.
Квентин, вызвавшись помочь своим однофамильцам, умолчал о том, что десять лет назад, будучи в возрасте Джонни, участвовал в Большом открытом дерби в Вашингтоне. А к ипподромным испытаниям такого ранга допускаются лишь наездники экстра-класса.
Тогда он прошел третьим классическую дистанцию – полторы мили, уступив лишь одному англичанину и одному угрюмому русскому, исчислявшему расстояние не в милях, а в метрах.
Словом, быстро пронестись верхом на Ва-банке через пустырь, громко именуемый здесь «ареной», не составило для него труда.
Сторонники клана Доу заметно приуныли.
Мать и сестры Джонни махали Квентину с трибун белыми платочками. У старика, казалось, даже поубавилось морщин на лице, так он был горд.
…Но вот из вольера начали по одному выпускать быков. А с этими рогатыми чудищами Квентин вообще был знаком только понаслышке.
Правда, будучи в Мадриде, он ходил смотреть корриду, но не смог досидеть до конца: воспринял испанское национальное зрелище как обычную бойню, пусть и приукрашенную красными плащами и живописными костюмами тореро.
Но об этом он тоже никому не сообщил перед началом родео.
…И замелькали горбатые бычьи загривки…
И налились кровью злобные бычьи глаза…
И вздыбили пыль на пустыре смертоносные бычьи копыта…
Свистели в воздухе лассо, и один за другим смелые уайтстоунцы, настоящие мужчины, пытались оседлать этих разозленных зверей, совсем не домашних, а похожих на беспощадных мифических минотавров…
И один за другим падали на землю ковбои, а шпоры на их щегольских сапогах жалобно звякали при этом.
Ирвин Доу!
Ему удалось остаться верхом на быке!
Судьи отсчитывали секунды, а публика, не имеющая секундомеров, многоголосо произносила:
– Одна! Две! Три…
Лишь через восемь секунд звякнули серебряные шпоры. Неплохо, очень неплохо.
Вилли Доу!
Он оказался удачливее брата, продержался двадцать одну секунду.
– Вил-ли! Вил-ли! – торжествующе приветствовали его приверженцы клана.
Что ж, пора.
Перед Квентином мелькнули вывороченные ноздри животного. Он всей кожей ощутил, как от быка повеяло жаром.
Миг – и лассо опутало кривые, как турецкие сабли, рога, проскользнувшие совсем рядом с ребрами безумца, который рискнул вступить в это единоборство сгоряча, без всякой подготовки.
Как он оказался на широкой лоснящейся спине, Квентин и сам не понял. Снизу его немилосердно подбрасывало и било, а он приник к рогатому противнику всем телом, будто обнимал его.
Руки скользили по короткой жесткой шерсти, ухватиться было не за что. Единственное, что оставалось, – это полностью расслабиться и заставить тело повторять все движения быка.
Ощущение времени пропало напрочь. Сколько они борются? Час, день или целый век?
И тут Квентин услыхал отчетливый равномерный звук из нагрудного кармашка: «Тик-так, тики-так…» Ему сразу же стало вторить биение его собственного сердца: «Тук-тук, туки-тук…»
И сразу стало спокойнее, появились даже мысли, хотя и обрывочные: «Я продержусь. Кентавры так легко не сдаются. Они ведь только наполовину люди, а наполовину… кто?… забыл… быки, наверное».
И он сросся с быком, стал его частью.
Когда объявляешь ставку ва-банк, ты просто обязан выиграть! Идет игра не на жизнь, а на смерть. Тройка, семерка, туз! Тройка – это три секунды.
Семерка – семь секунд. Мало! Меньше, чем у Ирвина.
Уильям Доу продержался двадцать одну секунду. Двадцать один – это очко. Квентину не нужно очко, ему должна выпасть единственная счастливая карта – туз.
Разъяренный бык взбрыкнул с особенной злобой и – наконец сбросил ненавистного седока.
Вот она, земля, все ближе…
Пыль в глаза…
Удар!
Говорят, в гадании удар обозначается пиковым тузом. Но – тузом же, не важно, какой масти!
– Две минуты! Сто двадцать секунд! – объявили арбитры, однако их голоса потонули в реве публики.
Победа! Абсолютный рекорд за всю долгую историю славного города Уайтстоуна!
Да здравствует семья Джефферсонов!
Подняться самостоятельно Квентин не смог. У него оказалось несколько серьезных переломов, и под дощатой триумфальной аркой его проносили не на руках, а на медицинских носилках. Нo цветами и маисовыми зернами осыпали по всем правилам: тут чтили давние традиции.
Герой дня смотрел в синее американское небо, откуда сыпались разноцветные лепестки, и думал о постороннем: «А в России обычаи другие. Там зерно бросают на счастье… новобрачным…»
…Как выяснилось позже, часики чудом сохранились в его нагрудном кармане. Только никто, кроме почетного гражданина Уайтстоуна Квентина Джефферсона, не мог слышать их скромного, почти беззвучного тиканья.
Пираты тоже читают газеты.
В одной из маленьких заметок в «Дейли уоркер» Саммюэлю Флинту бросилась в глаза знакомая фамилия. Управляющий даже задохнулся: неужели?! Слишком уж долго не приходило никаких вестей от хозяина.
Увы напрасные надежды: некий Джефферсон, победивший в каком-то захолустном родео, происходил из простой уайтстоунской семьи и был потомственным ковбоем…
Глава 6
ПРАВДА ЖИЗНИ
– Вы не состоите в зарегистрированном браке? – уточнил юрист.
– Я же объяснила, что нет!
– Тогда отец должен явиться лично и подать заявление, что он признает новорожденных своими детьми. Эта процедура называется установлением отцовства.
– Но он уехал навсегда и больше не вернется!
– Тогда… гм… если любой дееспособный и правоспособный гражданин пожелает их усыновить…
– О Господи! Зачем мне любой гражданин!
– Не кипятитесь, девушка. Вы задали вопрос – я на него отвечаю.
– Вот и отвечайте! А вы мне какого-то постороннего гражданина навязываете, как будто вы сваха, а не юрист… Могу я дать своим будущим детям фамилию их подлинного отца?
– Если вы не состоите в зарегистри…
– Да не состою! И отцовство никто не установит! И усыновлять я их никому не позволю, вот еще! Они – мои! – Юлька приложила обе ладони к животу, будто хотела оградить будущих младенцев от чьих-либо посягательств.
– Тогда вынужден вас огорчить: в свидетельстве запишут фамилию матери. Только в шестнадцать лет, получая паспорт, ваши дети смогут ее сменить, если пожелают.
– Жаль.
– Но могу вас в то же время и порадовать: отчество вы вправе им дать по своему усмотрению. Обычно матери-одиночки пишут вымышленное, но иногда предпочитают.
– Спасибо, с этим как-нибудь сама разберусь. Сколько я вам должна?
– Согласно прейскуранту.
«Ну и законы у нас! – с возмущением думала Юлька по дороге домой. – А еще говорят о каких-то правах человека! А если б моя фамилия была не Синичкина, а Дебилкина? Ну что ж, ладно. Придется как-то иначе выкручиваться. Отчество по моему усмотрению? Квентиновичи? Звучит – глупее не придумаешь. Почище чем Марксэновичи или Индустриевичи… Квентин Дорвардович. Прямо как у Гоголя – Ляпкин-Тяпкин. А что, если… Попробовать не отчество, а имя? Веня, Венечка… Венедикт? Нормально. Так назовем первого. А второго – Вениамин. Оба в честь отца, и никакой юрист не подкопается!»
На этот раз она твердо решила: придя домой, сразу расскажет все Ольге. Пора признаваться, дальше тянуть глупо. И ничего в этом нет страшного, пусть сестричка готовится стать тетей!
Однако она застала близняшку за сбором чемоданов и поняла, что той не до откровений.
– Что, очередной перспективный кадр объявился?
– Нет, отбываю в Саратов, к маменьке с папенькой.
– Как! – Юлька была ошарашена. – Решила перебраться в провинцию? Оська, ты ведь там и недели не выдержишь, засохнешь от скуки.
– Ну ты наивная. Я, если куда и надумаю перебраться на ПМЖ, то разве что в Америку. А в Саратов я… в командировку?
– В какую еще командировку? Кто тебя посылает? Ты что, работать устроилась?
– А вот почитай, что предки пишут. – Ольга протянула сестре письмо.
«Милая Оленька, – было аккуратно выведено на листке из школьной тетради маминым учительским почерком. И фразы были округлые, учительские, с правильным синтаксисом. – Наш муниципалитет решил организовать конкурс красоты «Волжская чаровница». Вчера ко мне явилась целая делегация официальных лиц, но с неофициальным визитом. Попросили о личном одолжении: спросить у тебя, не согласишься ли ты войти в состав жюри. Ну как, доченька? Прошу тебя, не брезгуй скромными провинциалами, выкрои время, приезжай. Нам с папой это очень бы помогло: возможно, ЖЭК даже сделал бы в нашей квартире капитальный ремонт вне очереди. Поцелуй от нас Юлю. Жду ответа, мама».
– А, каково? – Ольга прыгала от восторга. – Может, и ты возьмешь командировочку, отснимешь про меня сюжетик? Член жюри, знаменитая московская топ-модель Ольга Синичкина! Нет, знаешь, пожалуй, я позволю себе покапризничать. Пусть меня избирают председателем жюри, иначе откажусь!
– Ох и бессовестная ты!
– Не спорю. Нахальство – второе счастье.
– Это если первое уже имеется в наличии.
Ольга сощурилась, и сквозило в этом прищуре нечто не слишком дружелюбное, как будто ей наступили на больную мозоль:
– А у тебя оно что, есть? Где оно, твое счастье, первое и единственное? Покажи-ка!
«Показать пока не могу, – подумала Юлька, прекращая спор, – но оно есть. Я видела его на экране УЗИ. Оно у меня… под сердцем, как говорят несведущие в анатомии поэты».
В Саратов они таки поехали вместе, в сопровождении Кости. Андрей Васильевич расщедрился на оплату командировки: в эфир давненько не выходили репортажи «из глубинки», или, как это у него иначе называлось, «правды жизни».
В родном городе Ольга была деятельна. Она пользовалась успехом и авторитетом, завязала массу полезных контактов. И с энтузиазмом участвовала в репетициях «Волжских чаровниц», внося действительно дельные коррективы в сценарий. Кажется, впервые в жизни она с головой погрузилась в работу.
А Юля, напротив, почти все время проводила дома, с родителями. Хорошо, когда у человека есть и мама, и папа. А вот у ее близняшек семья будет неполной. Только мама. Ну, и еще тетка…
– Ты чего это такая тихая? – беспокоился Константин. – Не заболела?
– Родные пенаты так влияют. Становлюсь сентиментальной. Не то старею, не то впадаю в детство.
– А ты поплачь, легче станет, – серьезно посоветовал оператор. Он тоже давно не навещал своих родителей, живущих где-то под Тюменью.
Конкурс красоты, как и следовало ожидать, оказался неимоверно скучным для столичных жителей, хотя у местных вызвал дикий ажиотаж.
Зато в конце Оля преподнесла сюрприз.
Серьезная, одетая в строгий английский костюм стального цвета, она объявила последние оценки участницам, а затем скрылась за кулисами.
И, пока остальные члены жюри подводили окончательные итоги, конферансье объявил:
– А теперь наша московская гостья выступит с сольным номером! Поприветствуем, друзья!
Зазвучала фонограмма с восточной музыкой, и на сцену городского Дворца культуры выплыла Ольга Викторовна Синичкина. Нет, не Викторовна, а ибн-Виктор или Виктор-гызы.
Английский костюм остался где-то в недрах гримерной, а Ольга была в прозрачных шароварчиках поверх тонюсенького бикини. Туалет дополнялся только сверкающим золотым колье с бриллиантами.
Она мастерски исполняла танец живота!
– Костя, снимай же! – подтолкнула оператора Юлька с некоторым опозданием, потому что не сразу пришла в себя.
Но Костя уже давно включил камеру, он был первоклассным профессионалом.
Юля понятия не имела о том, что именно этот танец живота и стал причиной Ольгиного раздора с последним ухажером, Игорем-Игоряшечкой. В Анталии, где они отдыхали вдвоем, в штате отеля оказался такой неотразимый инструктор по танцам! И русская туристка не устояла против обаяния темпераментного черноокого турка.
За это увлечение она расплатилась фингалом под глазом и разрывом с перспективным женихом, однако хореографическую выучку получила отличную.
Всему Саратову сразу стало ясно, насколько московские чаровницы превосходят волжских, робко шагавших по сцене на высоченных каблуках!
Все мероприятие носило благотворительный характер: деньги от сбора за билеты должны были пойти на ремонт родильных домов, находящихся в плачевном состоянии.
Юлька улыбалась, наговаривая этот комментарий на пленку. Не исключено, что и она приедет рожать сюда, на свою малую родину. А что, в этом есть смысл. Неплохо, если в такой момент мама будет рядом и сможет помочь: в Москву-то Елена Семеновна вряд ли вырвется в разгар учебного года.
А впрочем, часть собранных средств была затрачена на банкет, где присутствовали и городские власти, и участники конкурса, и самые видные представители саратовского цеха гинекологов. Чета Синичкиных-старших тоже была приглашена: без их помощи не удалось бы залучить сюда блистательную Ольгу Викторовну! Да и Юлия Викторовна осветила местное событие в своем репортаже.
Елена Семеновна представила дочерям высокого седого человека:
– Познакомьтесь, девочки. Вот виновник всего.
– Чего – всего? – не поняли двойняшки.
– Вас, – коротко ответила Елена Семеновна.
– Мам, – поддразнила Юлька. – Ты нарушаешь все правила русского литературного языка. Пожалуйста, изъясняйся грамотно. Словесник ты или нет?
Седой человек улыбнулся, а Елена Семеновна раскраснелась от волнения:
– Да… правда… Но очень трудно выстроить эту фразу…
– Доктор Комаров, – представился мужчина, придя к ней на помощь.
– Доктор принимал ваши роды! – выпалила наконец мама.
– Любопытный был случай, – подтвердил Комаров. – Я его, как сейчас, помню.
– Здорово! – воскликнула Ольга.
Юлька же вдруг ляпнула:
– А вы и до сих пор… практикуете? – и тут же прикусила язык.
Но было поздно. Гинеколог уже присматривался профессиональным взглядом к изменившемуся цвету ее лица и к слегка отекшим векам. Рядом стояла ее сестра-двойняшка, свеженькая и розовощекая, а значит, было с кем сравнивать.
– Вообще-то я собираюсь на пенсию, – сказал Комаров, – но до ваших родов еще доработаю. Видимо, событие ожидается где-нибудь в конце января?
– Какое событие? Что, что, кто, как? – как клушка, закудахтала Елена Семеновна.
Врач понял, что сморозил глупость, однако слово не воробей.
«Шила в мешке не утаишь», – подумала Юлька и подтвердила:
– Да, в конце января.
– Какой ужас, – прошептала мама.
– Какая глупость! – воскликнула Ольга.
– Какое счастье, – возразил Комаров и крепко обнял Юльку. Доктор имел на это полное право: ведь он был «виновником всего».
Вот так и закончились съемки репортажа из глубинки, который Андрей Васильевич патетически называл «правдой жизни».
Сестры покинули Саратов, оставив родителей в состоянии полного шока.
