Текст книги "Лабиринты чувств"
Автор книги: Елена Ласкарева
Соавторы: Татьяна Дубровина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)
Глава 2
НЕ СПОРЬ С УМНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ
Теперь Юлька каждый день начинала с того, что вставала перед зеркалом и разглядывала свой живот. Никаких видимых изменений заметно не было, и она успокаивалась. Можно было продолжать вести привычный образ жизни: бегать по редакционным заданиям и даже купаться в Москве-реке.
Правда, подниматься по утрам становилось все труднее, да и скорости в передвижениях поубавилось. Юльке пришлось приучаться к пунктуальности и выскакивать из дому не в последнюю минуту, а загодя: иногда в середине пути тянуло присесть на первую попавшуюся лавочку и передохнуть.
«Стареешь, баба Юля, – посмеивалась она над собой. – А старость, как известно, не радость. Однако… я все же почему-то радуюсь. Хотя вроде бы причин нет. Вот весело: родить ребенка без мужа! Что, спрашивается, я буду с ним делать? Няньку нанимать? На какие шиши? Вроде не разбогатела еще!»
И она начала делать то, что прежде было ей совершенно несвойственно: подкапливать деньги. С каждого гонорара откладывала хотя бы по чуть-чуть.
Зачастила в «Детский мир», присматривалась к прилавкам с пеленками и распашонками. Все было неимоверно дорого. А пены на коляски просто зашкаливали за границы всякого здравого смысла.
«Ничего, выкручусь, – думала она. – Изобрету что-нибудь. Говорят же, что Близнецы изобретательны, потому что им покровительствует хитрый и оборотистый Меркурий. А кто, собственно, это говорит? Авторитетные астрологи. Но я же никогда не верила ни в астрологию, ни вообще в авторитеты! Зато в них верит… отец моего будущего ребенка».
Даже в мыслях имени Квентина она старалась не произносить. Считала, что он не заслуживает такой чести. В конце концов есть же и у нее женская гордость!
Гордость гордостью, а как она затрепетала, когда вдруг показалось, что призывно запищал пейджер, заброшенный за ненадобностью на книжную полку! Вскочила на стул, потом на стол, сбросила на пол стопку рукописей и даже не обратила на это внимания!
«Тройка, семерка… пусть же мне выпадет туз! Господи, яви чудо! Пусть это окажется сообщение от… него!»
Чуда, однако же, не случилось. Пейджер, как и следовало ожидать, был отключен. А бибиканье продолжалось: просто сработала сигнализация у какого-то автомобиля во дворе.
Однако этот случай подтолкнул ее к размышлениям. Подходящего собеседника и советчика не было рядом, и она разговаривала вслух с собственным отражением. «Поговорить с умным человеком» – так насмешливо она это назвала.
– Почему я так заволновалась? Может быть, он, – имени она так и не произнесла, – мне все еще не безразличен?
– Еще бы! – неожиданно для нее самой ответил умный человек из зеркала. – Ты не робот, дорогая моя, ты женщина. А значит, по самой своей биологической природе склонна к постоянству. Мужчина – завоеватель любви, а женщина – ее хранительница.
– Но только не рожденная под знаком Близнецов! Близнецы переменчивы и поверхностны, они легко перестраиваются.
– Ага. Хватают мысли и идеи прямо из воздуха. Но что касается чувств… Не сиюминутных эмоций и настроений, а настоящих чувств, то извини, тут можно поспорить!
– О каких это чувствах ты говоришь?
– Дурочку из себя не строй, ты меня прекрасно понимаешь! Близнецы никогда не бывают бестолковыми! Я говорю об одном-единственном чувстве. О любви.
– Врешь! Я его не люблю, не люблю, не люблю!
– Перед кем притворяешься? Перед собственным отражением.
– Я его ненавижу!
– Ах так? Прекрасно. Теперь посчитай, сколько шагов от любви до ненависти. Так сказать, от пункта А до пункта Б.
И тут Юлька заметила, что невольно сделала этот шаг по направлению к зеркалу. Один шажок, разделяющий пункты А и Б.
И ничего ей не оставалось делать, как признать правоту' умного человека:
– Ладно. Твоя взяла. Я все еще люблю его. Но что из этого? Мы никогда больше не увидимся. И лелеять это бесперспективное чувство – глупо и бессмысленно.
– Фу! – Отражение даже скривилось от отвращения. – Ты заговорила, как твоя сестрица. Что значит бесперспективное?
– Это значит… что оно обречено на крах.
– И кто же приговорил его к краху? Уж не ты ли сама, уважаемая Юлия Викторовна? Тоже мне, прокурор!
– Тоже мне, адвокат!
– А любовь не нуждается в защите. Либо она есть, либо ее нет. Одно из двух. Ну же, подумай! Первое или второе?
Юля подумала. Хорошенько подумала.
– Первое, – сказала она. – Я его люблю.
Но умный человек не удовлетворился таким ответом. Он не знал милосердия и решил добить побежденного:
– Кого – его? А? Не слышу. Изволь выражаться конкретнее. Имя! Живо!
Юлька молчала.
– Трусиха! – отражение бросало обвинения ей в лицо. – Мелкий, слабый человечишка! Что о тебе подумает твой ребенок! Еще расскажи ему небылицу, будто его аист принес! Или что его папа погиб в арктических льдах!
– Может, и погиб. Откуда мне знать!
Юлька произнесла это и вдруг ужасно испугалась: нет, нет, только не это! Пусть у него жена, дети, пусть он никогда не вспомнит о своей Джулии, только чтоб был жив и здоров!
– Имя! – требовало отражение. Если бы оно могло выйти из зеркала, то, наверное, приставило бы Юльке нож к горлу, чтобы вырвать у нее признание. – Как же его зовут, твоего любимого?
– Квентин, – еле слышно прошептала, сдаваясь, молодая беременная женщина. – Его зовут Квентин Джефферсон.
Затем ее голос зазвучал громче и уверенней:
– Я хочу родить ребенка от Квентина Джефферсона! Пусть это будет мальчик, и пусть он будет похож на отца! Я люблю Квентина Джефферсона… хотя мы с ним расстались навсегда. Да, да! Я все равно люблю его! Несмотря ни на что!
В дверь деликатно постучали.
– Войдите! Не заперто! – моментально перестроилась Юля.
Это была Лида с кастрюлькой борща. Соседка изумленно оглядела комнату, в которой, кроме хозяйки, никого не оказалось. С подозрением покосилась на шкаф: уж не прячется ли кто-то там?
– А мне показалось… у тебя гости. Вот… думала, вы голодные, хотела предложить горяченького.
– Да нет, это я на диктофон очерк наговариваю. В форме диалога.
– А-а, – протянула соседка уважительно и одновременно разочарованно. – Извини, если помешала.
Бедная Лидия. Она все еще продолжает надеяться, что Юля выскочит замуж и освободит для их семейства комнату. А это невозможно. Теперь – уж точно невозможно. Наоборот, население коммуналки вскоре пополнится еще одним маленьким квартирантом. Жаль, конечно, огорчать Кузнецовых. но что поделать!
…Надо проконсультироваться с юристом. Говорят, если мать не замужем, можно ребенку в свидетельстве о рождении дать любую фамилию. А может быть, пусть он станет Джефферсоном?
Джефферсон… Эта фамилия неплохо будет смотреться в любых документах.
Глава 3
ОМОВЕНИЕ
– Джефферсон! Эта фамилия неплохо смотрится в любых документах. Не правда ли, сэр?
Саммюэль Флинт ликовал. Свершилось! Хозяин наконец снизошел до того, чтобы подписать контракт, давным-давно предлагавшийся концерном «Дженерал моторс». Теперь прибыль их корпорации подпрыгнет в десятки раз!
Флинт боготворил своего шефа и болел за его дело, которое, впрочем, и ему самому обеспечивало более чем безбедное существование.
Сейчас он посыпал четкую, размашистую подпись Квентина мелким золотистым песочком, чтобы высушить чернила. Так поступали в прошлом веке, когда дело Джефферсонов было только основано. Хозяин чтил традиции и не любил отступать от них, если только это было возможно.
Занимаясь производством наисовременнейшего технологического оборудования, в том числе для национальной программы космических исследований, все договоры он тем не менее подписывал перьевой ручкой, макая золотое перышко в хрустальную чернильницу.
«Что ж, – думал Флинт. – Великим людям позволительны маленькие странности, они даже придают им своеобразное очарование. Когда-нибудь я опишу их в моих мемуарах, посвященных этому гиганту. «Рыцарь Квентин – король технологии»! Неплохое название для книги, издатели оторвут с руками».
Саммюэль, идеальный бизнесмен, делец до мозга костей, безупречно управляющий жизнью огромной корпорации, оставался в глубине души романтиком. Несмотря на то что он был на целое десятилетие старше Джефферсона, в нем замечалось нечто мальчишеское.
Он верил в судьбу и в ее знамения. Ему казалось не случайным, что так тесно сошлись два человека с литературными именами: тезка рыцаря, придуманного Вальтером Скоттом, и однофамилец знаменитого пирата Флинта, описанного Стивенсоном.
– Вдвоем мы – сила, не правда ли, сэр? – подмигнул он хозяину. Иногда управляющий по-пиратски позволял себе подобную фамильярность. – Я привык побеждать на море, под черным флагом, вы – на суше, верхом на коне.
Джефферсон посмотрел куда-то сквозь него долгим, не совсем сфокусированным взглядом и ответил витиевато и непонятно:
– Нет, Сэм. Я не на коне. Скорее, я сам конь. По крайней мере, наполовину.
У Флинта вдоль спины пробежал холодок. Что-то в последнее время странности хозяина становились чрезмерными. Это было бы не страшно и даже естественно для художника или поэта, но промышленника могло привести к гибели.
Пират забеспокоился:
– Как вы себя чувствуете, сэр? Не съездить ли вам на побережье? Вы выглядите утомленным.
– Да, устал немного. Ничего, пройдет.
– Возможно, русские морозы подточили ваше здоровье?
– Как вам не стыдно, Сэм! Вы должны знать, что зима там не круглый год.
– Я знаю, сэр. Но ведь в России, как у нас на Аляске, есть вечная мерзлота.
– Да, мерзлота…
Джефферсон погрузился в какие-то свои мысли, явно невеселые:
– Все замерзает… Ледяное сердце… И еще у русских есть выражение: «Кровь стынет в жилах».
– Это означает жестокою человека?
– Нет, Сэм. Это означает, что человеку страшно.
«Неужели хозяина мучат подсознательные страхи? Это не исключено. Тем более что, по моим наблюдениям, он давно не обращался к своему психоаналитику. – И управляющий мысленно вознес молитву небу. – Господи, сохрани в сохранности незаурядный ум, который кроется за этим широким лбом! Пусть мистер Джефферсон всегда остается таким, каким я знаю его много лет!»
Но мистер Джефферсон больше не был прежним. После разочарования в Джулии он разительно переменился, даже внешне. Куда-то исчезла его лучезарная улыбка. Да и глаза как будто потускнели, уже не казались такими яркими…
– Все же вам следует развеяться, сэр. Я настаиваю на этом!
– Сэм, друг мой, вы как всегда правы. Я развеюсь.
На следующий день после подписания миллиардного контракта Квентин Джефферсон бесследно исчез.
И водительские права, и кредитные карточки остались в его лос-анджелесском доме.
Управляющий обратился бы в полицию, если бы не нашел на своем столе листок дорогой почтовой бумаги с лаконичным росчерком, сделанным все той же перьевой ручкой:
– Развеяться…
И все. Ни маршрута, ни адреса.
«Это не по-рыцарски, а по-пиратски! – с неодобрением подумал Флинт. – Мог бы и посвятить меня в свои замыслы, все-таки я ему не только подчиненный, но и друг!»
Однако совать свой нос в чьи-то личные дела – это нарушение прав и свобод человека. Уж кто-кто, а настоящие пираты толк в свободе понимают!
И мистер Саммюэль Флинт, решив не наводить никаких справок, отправился на очередной совет директоров. Он был безупречным бизнесменом.
Джулия обмолвилась когда-то, что не стала бы иметь дело с миллионером.
А интересно, каково это – быть бедным?
Квентин Джефферсон ушел из дома с десятью долларами в кармане и с одной сменой белья в маленьком рюкзачке.
Кроме этого он взял с собой только одну-единственную вещь, крошечную, почти ничего не весящую: маленькие швейцарские золотые часики. Дамские. Почему-то счел, что они должны быть всегда с ним.
Он то шагал пешком, то добирался автостопом. Куда? Да куда глаза глядят.
Несколько крупных городов и бесчисленное множество малых осталось позади после двухнедельного путешествия. Его мизерное «состояние» давно иссякло, и Квентин несколько раз нанимался на поденную работу: то чинил крышу престарелой вдове, которая поила его терпким домашним вином, то смолил лодки, то становился грузчиком. Среди этой мускулистой публики он сразу завоевал авторитет благодаря своей недюжинной силе.
Ему нравилась эта жизнь, полная приключений. Ни тебе контрактов, ни скучных расчетов, ни обязательного общения с людьми, которые не вызывают симпатии.
Если бы его встретил сейчас Флинт, то не узнал бы своего респектабельного хозяина в этом бородатом обветренном перекати-поле, облаченном в безрукавку!
Но каждое утро у обросшего бродяги, не имеющего ни денег, ни документов, неизменно начиналось с небольшого ритуала: он доставал со дна рюкзака механические золотые часики и аккуратно заводил их. Не забывал при этом глянуть мельком: сколько сейчас времени в столице России?
Хотя твердо решил, что с этой страной его больше ничего не связывает…
…Фермерское поселение состояло из одинаковых аккуратных светлых домиков, которые, однако, казались вымершими.
Двери и окна были распахнуты настежь, как будто тут никто не боялся воров и вообще не слышал о проблеме преступности, которой столь озабоченно все население Соединенных Штатов.
Занавески светлых тонов колыхались под ветром вдоль всей улочки, как паруса игрушечной флотилии. Два ровных ряда аккуратно подстриженных старых лип обрамляли дорогу. Квентин изрядно проголодался. Не зная, к кому обратиться, он потянулся через ярко-розовый штакетник и сорвал спелую вишню.
И тут же откуда ни возьмись по обеим сторонам от него выросли два верзилы.
Оказывается, здесь имелись свои постовые. Они несли пограничную службу, притаившись за толстыми липовыми стволами.
Глядели они на чужака, впрочем, вовсе не враждебно, а с любопытством и даже восхищением. Квентин был на полголовы выше обоих, да и в плечах пошире. А посягнул всего лишь на одну крошечную вишенку. Жалко, что ли?
– А где весь народ? – спросил Квентин.
Верзилы переглянулись с веселым изумлением не с другой ли он планеты прилетел?
– Сегодня воскресенье. Все на молении.
– Можно послушать?
– Пошли.
Один из парней повел гостя вдоль аллеи, другой остался на вахте. Видимо, все же проблема преступности не обошла и этого тихого уголка.
Колония маленькой евангелистской секты возникла да из недр протестантской конфессии и постепенно обросла собственными обычаями, в ней сложился свой уклад жизни. Все поселение было монолитной общиной, подчиняющейся единому распорядку, как дружная семья.
Молельный дом находился на круглой зеленой поляне, где травка была так тщательно обработана газонокосилками. что казалась искусственной.
Развеселые напевы доносились из широких прямоугольных окон. Христианские псалмы накладывались на мелодии, знакомые Джефферсону по исполнению то Фрэнка Синатры, то Элвиса Пресли – словом, на самый неприхотливый вкус.
Квентин был из католической семьи. Он привык к торжественной полифонии месс, к величественным, уносящим в небеса звукам органа. Он любил Генделя, Баха и Моцарта.
В России Квентин познакомился с православным церковным пением: отстоял пасхальную всенощную в Елоховском соборе. И знаменный распев, столь непривычный для уха западного человека, потряс его.
А вот переложение священных текстов на поп-музыку всегда казалось ему неким снижением высокого религиозного идеала, он никак не мог этого принять.
И только сегодня понял, что на фоне коттеджиков, подстриженной травки и ухоженных, в геометрическом порядке разбитых садиков с правильными клумбами именно такая форма молитвы наиболее естественна. и католический орган, и православные хоры просто взорвали бы своим неистовым звучанием этот милый мирок, словно сошедший с цветных страниц детской книжки.
Он вошел в простое одноэтажное здание с плоской крышей, которое язык не поворачивался назвать храмом. Да и местные жители не называли его столь возвышенно…
Публика была принаряжена, но праздничная одежда казалась пришедшей из эпохи не то шестидесятых, не то семидесятых годов. Словно члены этой общины не имели телевизоров и не были знакомы с сегодняшней модой. А может, так оно и было?
Молящиеся пели, пританцовывая, псалмы Царя Давида – в стиле кантри, под аккомпанемент двух банджо.
Стесняясь своего затрапезного вида, Джефферсон остановился у самого входа.
Музыканты увидели его с невысоких подмостков и приветливо закивали, приглашая поучаствовать. Остальные молящиеся оглянулись в его сторону все, как один, и приветливо заулыбались.
И тут, видимо, радушные члены общины решили показать в честь гостя особый класс. Наверное, они понимали друг друга без слов, потому что разом смолкли, а потом…
Ах, как она обрушилась на него, эта музыка! Как она его терзала и мучила!
Это был Россини, «Севильский цирюльник». Только слова взяты не из пьесы Бомарше, а из Псалтири.
Жаждет душа моя к Богу приблизиться!
Жаждет душа моя к Богу приблизиться!
Жаждет душа моя к Богу приблизиться,
К Богу приблизиться, Он наш Отец!
Молящиеся горделиво поглядывали в сторону чужака: знай, мол, наших! Мы, простые фермеры, тоже понимаем толк в классике! Эстрада – что, эстрада – пустяки, мы можем и по-оперному!
Они с удовольствием увидали, как пришедший возвел глаза к потолку. Проняло, значит? Молится?
А может, удастся вовлечь его в свое сообщество?
Старейшины уже прикидывали, как бы это поделикатнее провернуть. Такой силач в тяжелом сельском труде будет нелишним. Да и невест на выданье в общине больше, чем молодых холостяков…
Но Квентин не молился.
Он представил себе другой потолок – высоченный, к которому подвешены телевизоры… Джефферсон мысленно перенесся в московский международный аэропорт Шереметьево-2.
Там, прохладным мартовским днем, он впервые целовал Джулию.
А по каналу НТВ показывали Юлину передачу, сопровождавшуюся музыкой Россини. Только тогда ее исполнял аккордеон, а не банджо…
«А, браво, Фигаро, браво-брависсимо»…
«Жаждет душа моя к Богу приблизиться»…
Молельный дом… Сумасшедший дом… Все пляшут. А душа действительно жаждет!
Квентин сжал виски ладонями. Джулия, Джулия, как ты могла! Разрушить такое чувство! Такое…
…К счастью, музыканты замолчали.
А к Джефферсону уже шли, улыбаясь, несколько миловидных девушек в круженных передничках.
Его усадили на низкий табурет и поставили перед ним на землю медный таз и медный же кувшин.
Не обращая внимания на его протесты, фермерские дочки начали разувать гостя.
Остальные члены общины окружили их, наблюдая за происходящим почтительно и благоговейно.
Джефферсон, вначале шокированный, затем припомнил, что он слыхал о подобных вещах: в некоторых сектах принято выполнять – в разных вариациях – обряд омовения ног. Основой его служит евангельский рассказ о том, что Иисус во время тайной вечери омыл ноги своим ученикам.
Успокоившись, Квентин перестал противиться: он уважал чужие обычаи.
А девичьи руки, слегка огрубевшие от деревенского труда, ласкали и гладили его широкие ступни. И лилась на них прохладная струя из блестящего кувшина.
Девушки стояли перед ним, здоровенным мужчиной, на коленях и не находили в этом ничего постыдного и противоестественного.
Время от времени они снизу бросали быстрые заинтересованные взгляды на лицо незнакомца.
Незнакомец им нравился. Всем до одной.
Но вот музыканты снова ударили по струнам своих банджо. Это означало, что пора переходить к следующему обряду – хлебопреломлению, сходному с привычным Квентину таинством Евхаристии.
Но Боже, они опять играли Россини!
Что за пытка, какое издевательство и над святым Причастием, и… над тем незабываемым и таким далеким, навсегда оставшемся в прошлом, первым поцелуем в аэропорту!
Сектанты не поняли, отчего так исказилось лицо незнакомца, отчего он так поспешно вскочил с табурета и, забыв в молельном доме свою изношенную обувь, со всех ног побежал прочь.
– Он одержимый! В него вселился бес, как в стадо свиней, |которое описано в Евангелии, – едва придя в себе, начали объяснять прихожанам старейшины. – Поэтому он не мог больше находиться в святом месте.
Но девушки в кружевных передничках не верили им. У девушек в глазах стояли слезы. Ведь молодых холостяков в общине было меньше, чем девиц на выданье…
Глава 4
ДУЭТ В ПАМПЕРСАХ И ПРИ ГАЛСТУКЕ
К концу августа вернулась Ольга, эффектная, загорелая, с выгоревшими да плюс к тому еще и выбеленными в парикмахерской волосами.
Правда, когда она сняла роскошные черные очки, под левым глазом обнаружился столь же черный фингал. Видимо, это был меткий мужской удар, который подытожил ее очередной роман. Так сказать, заключительный аккорд.
– Что, не сошлись характерами? – съязвила Юлька.
– Наоборот, еще как сошлись! Полная взаимность: у него под обоими глазенками такие же фонарики. Туго пришлось бедному Игоряшечке.
– Кто он был-то хоть, этот Игоряшечка?
– А, фигня! Даже вспоминать не хочется. – Оля небрежно извлекла из сумки и швырнула на стол целлофановый пакетик, в котором позвякивало, точно самая дешевая бижутерия, золотое колье с бриллиантами. – Думал купить меня, наивный! А мне на его брюлики чихать!
– Однако же ты их не вернула!
– Еще чего! – Ольга передернула плечами, пощупала припухший глаз. – А компенсация зa моральный и физический ущерб?
– Если так, то ты ему задолжай вдвое больше.
– Перебьется. А золотишко никому еще не мешало. Прижмет – отнесу в ломбард. За эту штуковину много могут дать.
Ольга спохватилась, что неплохо было бы поинтересоваться и делами сестры:
– А ты как тут без меня? Все в трудах? Какой еще сенсацией осчастливишь человечество?
Юлька невольно положила ладонь на живот, все еще девичьи плоский и упругий:
– Ну… есть одна сенсация на подходе. Только этот замысел не дозрел, его еще выносить надо.
– Вынашивай-вынашивай, пчелка ты моя трудолюбивая! – Ольга не поняла подтекста, а Юлька вдаваться в подробности не стала. – Но отдыхать тоже надо. Может, составишь мне компанию?
– А ты опять куда-то собралась?
– Ага. В Серебряный Бор. Хочу вступить в общество натуристов.
– Это еще что такое?
– Что-то вроде партии зеленых. Они борются за здоровый природный образ жизни.
– Н-да, это тебе не помешало бы. А как именно они борются?
– Да голышом ходят!
– Ты про нудистский пляж, что ли, говоришь? Господи, а я сразу и не врубилась.
– Конечно! Про что же еще! Ты только глянь, – задрала она коротенькую юбочку, которая и так ничего не прикрывала. – какой у меня загар! Из Анталии. А ведь он скоро сойдет! Надо успеть кому-то продемонстрировать. Нельзя упускать время! Пошли, Юльчик, прямо сейчас, а?
– Мне-то нечего демонстрировать, я по Анталиям не каталась.
– Да уж, ты вся белая, как глиста. Вот как раз и загоришь! Московский загар иногда тоже смотрится неплохо.
Юлька покачала головой:
– Некогда.
Не объяснять же сестре, что в последнее время ей тяжело долго находиться на солнце! Даже на улицах Юля старалась теперь по возможности перейти на теневую сторону.
– Подумай хорошенько! – продолжала уламывать Олька. – Там в Серебряном Бору, мужиков – тьма-тьмущая. И все голые: сразу видно, кто на что способен.
– Ты мужчин только по одному признаку оцениваешь?
– Но этот признак немаловажен!
– А представь: пришло время уходить с пляжа, он одевается, и выясняется, что это бомж в лохмотьях! И жить ему негде. Он там, на берегу, и ночует.
– Да… – задумалась Ольга. – Облом.
Но тут же воодушевилась снова:
– А что! Пока тепло, можно и на берегу пожить… если признак в порядке. Не пугайся, бомжей сюда приводить не буду. – И она без всякого перехода спросила: – У тебя холодная заварка есть?
– В кухне, в чайничке. Пойди, попей.
– Не! Мне для примочки, на глаз.
На этот раз Юлька была рада возвращению сестры.
Теперь все чаще хотелось остаться вечерком дома, вытянуться на диване перед телевизором, задрав на валик ноги, которые почему-то начали опухать. А одной тоскливо…
Ольга болтает без умолку о всякой чепухе, и становится легче. Кроме того, она бегает за продуктами, стирает и убирает в квартире: соскучилась по домашним делам за период своих романтических и не слишком романтических похождений.
Это ненадолго, конечно, но все же…
Семейство Кузнецовых на август отправилось к Лидиной матери в деревню, и никто не дергал нервы.
Иногда за вечерним чаем Василий Павлович составлял двойняшкам компанию, наигрывая на аккордеоне что-нибудь из времен своей юности. И девушки предавались приятной грусти, слушая ностальгические довоенные мелодии.
В такие минуты Юльке ужасно хотелось поделиться с сестрой своей тайной. Огромной маленькой тайной, с каждой неделей – счет ведь теперь велся на недели – становящейся все больше и ощутимее. В состоянии общего лирического размягчения казалось, что Оля должна понять ее.
Но в последний момент Юля каждый раз пугалась и – продолжала молчать.
Надо было регулярно ходить на консультации к доктору, однако Юлька все оттягивала. Не могла отделаться от воспоминаний о той страшной очереди в районном роддоме и емкости, наполненной густым красным месивом.
Кроме того, вовсе не хотелось вновь встретиться с этой омерзительной врачихой в обручальном кольце, столкнуться с ее презрительным, неприязненным взглядом.
Юля находила себе оправдания, чтобы вновь и вновь отложить визит к врачу: некогда, некогда, некогда! Надо увеличивать, ежедневно и ежечасно, спрятанную под диванным матрасом стопочку накоплений. Товары для новорожденных так дороги, а ей ведь никто не дарит золотых колье с бриллиантами…
– Оська, прекрати брыкаться! Имей совесть! Предутренний сон и так неспокоен, а тут еще сестра толкает прямо в живот. Разметалась, видите ли! Гимнастка! Юлька протянула руку, чтобы отпихнуть двойняшку, но… нащупала только прохладную простыню. Она села на диване, озираясь. Оля мирно посапывала, как ей и положено, на раскладушке.
А брыкаться продолжали.
Только не снаружи, а изнутри.
– Синичкина Ю. В.? Взрослая женщина, а такая безответственная! Да чего с вас взять, рожают, понимаешь, от чужих мужей… Почему столько времени не являлись на осмотры? Вот, получите направление на УЗИ. – Врачиха, сверкнув обручальным кольцом, швырнула ей бумажку.
Медсестра, мышка-Маша, жалобно посмотрела на Юльку, словно хотела извиниться за гинеколога.
Когда работаешь со словом, трудно удержаться от речевых ассоциаций.
УЗИ – УЗЫ. Кровные узы. Узы дружбы или долга. То, что накрепко привязывает людей друг к другу…
Но отсюда же – и обуза, и обуздать…
Сейчас это загадочное УЗИ – ультразвуковое исследование – высветит кого-то, eщe не родившегося, но уже живого активного, кто будет навсегда связан с Юлией узами родства. Но не обузой, ни в коем случае! Слышишь, маленький?
«А я в свою очередь приложу все усилия, чтобы не быть обузой для тебя. Честное слово, я не стану занудной мамашей, которая ограничивает сына в каждом движении! – пообещала она. – А что, если ты не сын, а дочь? Чего гадать: говорят, УЗИ определяет пол ребенка. Вот сейчас и узнаем…»
– Ну что, Синичкина, любопытно? – за аппаратом УЗИ сидел лысый веселый мужчина.
– А вы как думаете?
– А чего мне думать, я и так вижу всю твою подноготную.
– Так вы под ногтями исследуете или где?
– Под ногтями микробы, а дети, как говорят поэты, под сердцем. Сочинят же! Матка – и под сердцем! С анатомией у них, видать, слабовато. А может, сердечки у них начали в пятки уходить.
– У поэтов – не знаю, а у меня уже уходит. Не тяните! Что там? Кто там? Мальчик? Девочка?
– Ишь, шустрая! Они не так повернулись, чтоб разглядеть.
– Кто – они?
– Двойняшки твои, кто!
– Что… в самом деле?!
– Я тут, по-твоему, шутки шучу? Тебе гинеколог не сказала разве?
– Она меня сразу к вам направила.
– Ну вы, бабы, даете! – Лысый захохотал. – Тогда поверь моему опыту: одно из двух. Либо двое Синичкиных-мальчиков, либо двое Синичкиных-девочек.
«Нет, не так, – подумала Юлька. – Два Джефферсона».
– Что замолчала? Сомневаешься? Погляди сама!
Экран медицинского аппарата выглядел точь-в-точь как привычный Юльке телевизионный. И на нем, по идее, сейчас тоже демонстрировалось ее произведение. Может быть, главное произведение ее жизни. Ее будущий шедевр.
Но автору этой сенсационной передачи было видно только одно: какие-то смутные силуэты дышат и пульсируют. Впрочем, пульсируют ровно и слаженно. Кажется, они не собираются драться, как, по маминым рассказам, дрались еще до рождения Олька и Юлька.
Беременная женщина не могла оторвать глаз от мерцающего экрана. Заглянуть в собственное будущее – разве это не волшебно? И пускай все объясняется достижениями компьютерной техники и хитроумным сочетанием микросхем, а все равно – чудо. Они еще только в проекте, два маленьких человека, но их уже можно увидеть. Настоящих. Живых.
Юля напрягла свое журналистское воображение, и ей представилась пара розовых голубоглазых малышей. Они танцевали дуэтом, крепко взявшись за руки. Оба были в памперсах и… в респектабельных дорогих галстуках, какие любил носить Венечка Джефферсон, их отец…
Юля понятия не имела, что сейчас мистера Джефферсона никто не называет мистером и он одет отнюдь не в дорогой костюм-тройку от лучшего кутюрье…
