Текст книги "Метод Чарли (ЛП)"
Автор книги: Эль Кеннеди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)
B: «Да, мы оба. А ты?»
Я: «Тоже».
B: «Младший? Старший?»
Мой возраст в приложении указан как двадцать один, так что я могу быть и тем, и другим. Я решаю сказать, что я младший курс, потому что всегда говорю небольшую невинную ложь, когда дело касается таких приложений.
Я: «Младший. А вы?»
B: «Мы оба старшие».
Он снова печатает. Я слышу в коридоре маму и сестру.
Появляется следующее сообщение.
B: «Ты читала наш профиль, да? Просто хочу убедиться, что ты не запаникуешь, если Ларс зайдёт сюда позже и начнёт с тобой болтать».
Я: «Читала».
B: «И?»
Я: «И что?»
B: «Ты была с двумя парнями раньше?»
Я уже собираюсь ответить, когда Ава просовывает голову в кухню.
– Ты идёшь… – Она останавливается, прищурившись. – Почему ты покраснела?
У меня генетическое проклятие превращаться в помидор, когда я, во-первых, выпила больше половины бокала алкоголя, или, во-вторых, мне неловко. А поскольку сейчас середина дня и я пила только воду, моя старшая сестра правильно определяет причину.
– Ты переписываешься с парнем?
– Нет, – лгу я.
– Да! Эти щёки выдают тебя с головой. – Она стонет. – О нет. Вы с Митчем снова вместе?
– Мне нравится, как ты предварила вопрос словами «о нет».
Ни для кого не секрет, что Ава не была – и до сих пор не является – фанаткой моего бывшего. Подозреваю, что моим родителям он тоже не нравился. Они бы никогда не сказали мне этого в лицо, но я часто ловила их недовольные взгляды, когда Митч проводил время с нашей семьёй. Обычно когда он был слишком навязчивым – поведение, которое проявилось ближе к концу наших отношений и которое меня тоже не радовало.
– Он был тебе не пара, – отвечает Ава.
– Я с этим не спорю, – легко говорю я. – Поэтому, нет, мы не вместе. Я переписывалась с Фейт.
Я убираю телефон в карман, закрыв приложение. Этот разговор подождёт.
•••
– Как они отреагировали?
Фейт набрасывается на меня, как только я переступаю порог тем вечером. Она в пижамных штанах и толстовке Delta Pi, её кудри убраны с лица неоново-жёлтой повязкой. На её тёмно-коричневой коже, совершенно без макияжа, нет ни единого изъяна. Я бы убивала за такую кожу.
Когда я направляюсь к лестнице, Фейт следует за мной, как нетерпеливый щенок.
– Они нормально отреагировали, да? – настаивает она. – Как я и говорила.
Я останавливаюсь на площадке второго этажа, вздыхая.
– Я им не сказала.
– Шарлотта!
– Я знаю! Но не было подходящего момента.
Я иду в сторону своей спальни, но Фейт не отстаёт.
– Тебе не нужен подходящий момент. Ты слишком много думаешь об этом. Им будет всё равно, что ты хочешь найти биологических родственников. Если бы Ава отправила образец ДНК, чтобы найти каких-нибудь давно потерянных двоюродных братьев, они бы даже глазом не моргнули, верно?
Мы застреваем у двери моей спальни, потому что я вставляю ключ в замок вверх ногами. Я делаю мысленную заметку снова поднять вопрос об установке замков с клавиатурой на каждую дверь на следующем заседании совета. Агата и Шериз в прошлый раскритиковали эту идею, потому что считали, что это придаст нашему дому «тюремные нотки».
– То, что я делаю, кажется неблагодарным, – признаюсь я, наконец открыв дверь. – Как будто я недовольна жизнью, которую они мне дали. Как будто чего-то не хватает.
– Чего-то не хватает, – прямо говорит Фейт.
Она запрыгивает на мою кровать и вытягивается, потянувшись к моему плюшевому зайчику. Да, я взяла Тигра в колледж. Он путешествует со мной везде.
– Ты хочешь знать, откуда ты родом, – продолжает она, играя с висячими ушами Тигра. – Это не умаляет того факта, что твоя семья фантастическая. Они любят тебя, и они твои родители. Но есть ещё одна часть тебя, кусочек твоей истории, которая парит где-то там, и тебе нужно его найти.
Она права. Это то, что мне нужно было сделать.
Мой телефон издаёт звук уведомления.
Когда я проверяю его, я получаю реальное, неоспоримое доказательство того, что наши телефоны нас подслушивают.
– О боже, – говорю я Фейт. – Мне только что пришло уведомление от BioRoots.
Она садится.
– Что там?
– Поиск завершён. Посмотрите свои результаты.
Она ахает.
– У тебя есть результаты! Это значит, что сайт нашёл родственника или двух, да?
– Ну, результаты могут быть «совпадений не найдено», – отвечаю я сухим голосом.
– Открывай. Давай посмотрим!
– Я собиралась подождать, пока не скажу своей семье, прежде чем снова заходить.
– Нет, я думаю, лучше сначала посмотреть результаты. Может быть, даже не о чем будет им рассказывать.
Хорошая мысль. Я падаю рядом с ней и открываю приложение, входя в систему с помощью распознавания лица.
«С возвращением!» – приветствует меня экран.
Под этим находится кнопка «Посмотреть результаты».
– Давай, – подбадривает Фейт.
Закусив губу, я нажимаю на кнопку. Меня перенаправляет на новую страницу, где представлен список всех генеалогических связей, связанных с моей ДНК. Я бросаю взгляд на первую запись и ахаю.
– Чёрт возьми, – восклицает Фейт.
BioRoots рекламировала способность своей всеобъемлющей поисковой системы раскрывать связи, уходящие на поколения назад. Я ожидала найти, возможно, прабабушку или прадедушку. Троюродного или четвероюродного брата, который смутно связан с другим родственником. Кого-то, кто, в свою очередь, сможет указать мне путь к биологическим родителям, которые бросили меня в приюте.
Последнее, чего я ожидала, – это полноценного биологического брата.
Глава 4
Шарлотта
Грязный, гнилой предатель
Мой брат звонит на следующий день.
Мой настоящий брат.
Подождите, разве мой новый брат не будет «настоящим» из-за нашей биологической связи?
Тогда кем это делает Оливера?
Оливер для меня не ненастоящий брат!
Ты впадаешь в панику, Шарлотта!
О боже. Я и правда паникую. Я зациклилась на этом взрыве информации из ДНК с прошлого вечера. Первое, что я сделала, когда проснулась этим утром, – открыла сайт, чтобы убедиться, что запись всё ещё там и я её не выдумала. И действительно, она была там. Один биологический брат найден – и его местоположение – США. Он иностранный студент из Кореи? Его тоже усыновили, и он вырос здесь? Он переехал в Америку сам?
Мой разум крутился весь день, мучимый вопросами. Но только один вопрос действительно имеет значение.
Стоит ли мне связаться с ним?
Я как раз собиралась пропустить это через Метод, открыла ноутбук и приготовилась печатать, когда мой телефон начал вибрировать.
Я закрываю ноутбук и откидываюсь на спинку стула. Он большой и удобный. Ещё и крутится, что мой папа считает серьёзной угрозой. Мы спорили об этом в мебельном магазине, что привело к жаркой дискуссии о том, более или менее вероятно, что крутящееся кресло приведёт к чьей-то смерти. Потом мама нашла кучу статистики по этому поводу, потому что мы такая семья.
– Привет, – говорю я Оливеру. – Как дела?
– Ты мне скажи.
– В каком смысле?
– Ты вчера вела себя странно. Я решил подождать, пока ты вернёшься в школу, подальше от наблюдающих глаз мамы и папы, чтобы ты могла рассказать мне, почему ты была странной.
– Я не была странной, – протестую я.
– Да, была, и ты всё ещё ужасная лгунья. Что происходит?
О, ничего особенного. Просто обнаружила, что у меня есть биологический брат, который где-то бродит по той же планете, что и я.
Я проглатываю эти слова. Я близка с обоими своими братом и сестрой, но, наверное, не настолько близка, насколько могла бы быть. Я знаю, что любой из них был бы рядом со мной в мгновение ока, если бы я позвонила им, чтобы они вытащили меня из тюрьмы или если бы я рассталась с парнем. Но более глубокие вещи? Неуверенность и сомнения, которые иногда всё ещё гложут меня по ночам, как собака, грызущая старую кость? Я не знаю, были бы Оливер или Ава первыми, к кому я бы обратилась за поддержкой.
Не помогает и то, что они оба старше меня. К тому времени, как мне исполнилось двенадцать, Оливер уже уехал в колледж, Ава уехала, когда мне было четырнадцать. Им не пришлось быть свидетелями тех лет, полных ужасных вещей, таких как половое созревание и сокрушительные подростковые переживания, и, думаю, потому что они пропустили всё это, они всегда относились ко мне как к маленькому взрослому. Сильной и способной, полностью уверенной в себе.
– Всё в порядке, – говорю я ему. – Я просто переживаю из-за учёбы. А потом на днях просматривала свои заявки в аспирантуру и поняла, что использовала требования к поступлению трёхлетней давности. Теперь в нескольких программах требуются личные эссе.
– Несколько – это больше двух? Я думал, ты остановилась на MIT, а Корнелл как запасной вариант.
Папа учился в MIT. Мама – в Корнелле. Так что, конечно, моя семья подталкивает меня подавать документы именно туда. И да, хотя остаться на Восточном побережье было бы удобнее, было бы также очень неплохо… поехать куда-нибудь ещё. Может быть, наслаждаться другим климатом пару лет. Зимы в Новой Англии – это ужас.
– Я подаю документы ещё в несколько, – признаюсь я.
– Куда? Йель? Браун?
Мне нравится, как он перечисляет только места в шаговой доступности от нашего дома.
– Да, и в несколько случайных.
Случайные места, такие как… ну… Сиднейский университет. Университет Мельбурна. Оксфорд. Отличная программа, которую я нашла в Копенгагене.
Хотя все это маловероятно. Мой средний балл исключительный, но биомедицинская инженерия – очень конкурентная область. В эти программы поступает огромное количество заявлений.
– Ладно, если тебе понадобится проверить твои эссе, дай знать. Я с радостью помогу.
– О, конечно, я скажу. Спасибо.
– Не за что. Люблю тебя, малышка.
– Люблю тебя.
Чувство вины бурлит в моём желудке, когда я открываю ноутбук, чтобы продолжить своё неверное дело.
Я предательница.
Грязная, гнилая предательница.
Вот я говорю своему брату, что люблю его, и в то же время пытаюсь решить, стоит ли мне связаться с другим братом, о существовании которого я не знала. Это ощущается как предательство по отношению к моей семье.
Я сосредотачиваюсь на документе перед собой, знакомый шаблон и его заголовки успокаивают меня, как чашка горячего какао. Мне всё равно, если это делает меня одержимой. Метод работает для меня. Он помогает мне чувствовать себя лучше, увереннее в своих решениях.
Сделав вдох, я прохожу через успокаивающий процесс, разбивая на части все элементы решения.
ДЕЙСТВИЕ: Связаться с биологическим братом.
Следующий раздел – за и против. Я начинаю вводить пункты под каждой колонкой.
ЗА:
· Узнать о своём происхождении
· Возможно, обрести нового друга
ПРОТИВ:
· Предать семью
· Что, если они разозлятся?
· Что, если они больше никогда не будут со мной разговаривать?
· Что, если он окажется придурком?
Я пишу столько пунктов «за» и «против», сколько могу придумать, затем откидываюсь на спинку стула и потираю руки. Именно здесь процесс переходит от обычного старого списка «за» и «против» к Методу. Наступает время Шарлотты сиять.
Поскольку это предполагает анализ негативных последствий, я копирую и вставляю свой список «против» в новый раздел и расширяю каждый пункт.
Цель: определить наихудший возможный исход выполнения этого действия.
Чтобы наилучшим образом использовать Метод, я обычно исключаю такие вещи, как «убийство» и «пытки в подвале серийного убийцы» из списка наихудших исходов, потому что статистика таких исходов всегда слишком низка, чтобы заслуживать реального рассмотрения.
Цель Метода – установить наихудший исход с наибольшей вероятностью наступления, а затем определить, смогу ли я жить с этим последствием.
ИСХОД № 1: Моя семья больше никогда не будет со мной разговаривать.
Да, это звучит как душераздирающий исход. Но насколько он вероятен?
Время для углублённой оценки. Иногда ответ зависит от здравого смысла. В других случаях – от фактов. В большинстве случаев требуется определённый уровень исследования. И если есть что-то, что заводит меня больше, чем организованный календарь, так это исследование.
Реалистично, я не могу представить, чтобы моя семья больше никогда со мной не разговаривала. Папа всё ещё общается со своим братом, даже несмотря на то, что дядя Эрик украл номер его кредитной карты и использовал его, чтобы накопить долги за целый год после того, как жена Эрика развелась с ним и забрала все его деньги. Если папа может простить это, он может простить всё что угодно.
Но, конечно, никогда не говори «никогда», поэтому я подстраховываюсь и оцениваю вероятность этого исхода в 1 процент.
На вопрос «Могу ли я с этим жить» я пишу НЕТ.
Двигаемся дальше. Какое следующее худшее, что может случиться?
ИСХОД № 2: Наши отношения навсегда изменятся.
Я закусываю внутреннюю сторону щеки. Это, безусловно, очень вероятный исход. И это то, что я могу более или менее проверить. Следующий час я провожу в интернете, изучая истории детей, которых удочерили, о том, как они искали своих биологических родителей и как реагировали их приёмные семьи. Похоже, в большинстве случаев их семьи поддерживали их. Навсегда изменились – да. Плохо? Может быть, и нет.
Я оцениваю вероятность в 90 процентов, но, поскольку статистика говорит мне, что это, вероятно, не будет негативным изменением, я могу с этим жить. Всякий раз, когда я отвечаю ДА на этот вопрос, он удаляется из списка возможных исходов.
И так я продолжаю, оценивая каждый исход.
Он может встретиться со мной и отвергнуть меня. Средняя вероятность. Могу ли я с этим жить? ДА.
Он может полностью игнорировать меня. Высокая вероятность. Могу ли я с этим жить? ДА.
Я встречусь с ним, и он мне не понравится. Средняя вероятность. Могу ли я с этим жить? ДА.
Когда я заканчиваю подсчёты, Метод определяет, что наихудший возможный исход, который был бы для меня совершенно сокрушительным и немыслимым, – это 1-процентная вероятность того, что моя семья больше никогда не будет со мной разговаривать.
Другими словами, связаться с парнем, которого интернет называет моим братом, не будет концом света.
Мой телефон находится на другом конце спальни, поэтому я загружаю сайт BioRoots на ноутбуке и создаю новое сообщение. Когда вы регистрируетесь, у вас есть возможность сделать своё имя публичным, что я и сделала. Весь смысл этого был в том, чтобы найти моих биологических родственников. Если они существуют, я хочу, чтобы они могли связаться со мной.
Но у этих родственников есть возможность оставаться анонимными, что и выбрало это биологическое совпадение. Его имя пользователя – HLS315.
Я несколько минут размышляю, что написать, и в конце концов решаю, что это не высшая математика. Пишите коротко и просто. Мои пальцы порхают по клавиатуре, пока я сочиняю сообщение.
Здравствуйте!
Уверена, вы получили такое же уведомление, что и я. А если нет… что ж, похоже, я ваша биологическая сестра. Сюрприз!
Я знаю, это неловко. И немного нервно. И я нисколько не давлю на вас. Я просто хотела сообщить, что я здесь и совершенно готова пообщаться, будь то по телефону, просто переписка или если в какой-то момент вы захотите встретиться лично. Я нахожусь недалеко от Бостона и учусь в Университете Брайара. Не знаю, в каком вы штате (в вашем местоположении просто указано США), но если вы захотите встретиться или поговорить, пожалуйста, свяжитесь со мной.
С уважением,
Шарлотта
Глава 5
Уилл
Ты спросил, как бесит жизнь. Вот так, чёрт возьми.
Мой отец думает, что он самый важный человек в любой комнате.
Конечно, в закусочной Деллы в понедельник днем он, скорее всего, так и есть. Я не вижу ни одного другого конгрессмена США, сидящего за одним из красных виниловых столиков. Проблема в том, что этот конгрессмен ещё более напыщенный, чем остальные, а это о многом говорит, потому что я никогда не встречал политика, который не был бы зациклен на себе.
Но мой отец находится в самовлюблённом классе, полностью своём собственном. Только потому, что он может быть успешнее большинства людей, которых встречает, это не даёт ему права выпячивать грудь и разговаривать с ними свысока. Или, что ещё хуже, игнорировать их. Их присутствие, их мнения. Меня мой отец игнорировал всю мою жизнь. Он действительно использует эти слова, когда я бываю дома на праздниках. Он смотрит поверх очков и говорит: «Свободен, Уильям».
Он единственный, кто называет меня Уильямом. И я подозреваю, что это только потому, что ему нравится слышать, как его собственное имя слетает с губ. Да, я младший. Уильям Ларсен II. Могло быть и хуже. По крайней мере, он не называет себя Биллом. Тогда бы он называл меня Биллом всё время.
Конгресс работает, поэтому тот факт, что папа прилетел из Вашингтона в Массачусетс, чтобы навестить своего сына в колледже, говорит мне, что это важно – по крайней мере, для него. Что я усвоил за свои двадцать один год на этой земле, так это то, что мы с отцом редко сходимся во мнениях о том, что мы считаем важным.
– Спасибо, – говорит он, когда официантка приносит наш кофе.
Я заказал обед, а он нет. Я ожидаю, что он уйдёт ещё до того, как принесут мою еду, и мне придётся есть одному. Что, наверное, предпочтительнее.
Он дарит официантке свою большую фальшивую улыбку, которую всегда использует в предвыборной гонке. Ту, которую он приберегает для маленьких людей.
– Не могли бы вы принести мне сахар, юная леди?
Этой официантке уже за пятьдесят, и она должна знать лучше, чем вестись на это. Большинство женщин видят насквозь это заискивание и находят его инфантильным, когда он так их называет. Но у этого человека чутьё безошибочное. Он так хорошо читает людей и всегда говорит им то, что им нужно услышать.
Эта краснеет, как четырнадцатилетняя девочка, и скромно машет рукой.
– О, перестаньте.
Я стараюсь не закатывать глаза, когда она уходит.
– Как твои занятия? – спрашивает папа.
– Нормально.
– Алессия прислала мне твоё расписание. Я заметил, что ты не записался на «Этику», как я рекомендовал.
Да, потому что это моё расписание, а не твоё.
Я сдерживаю ответную реплику. И уж точно не доставлю ему удовольствия, признав, что программа курса «Этика» выглядела довольно интересной. Делать противоположное тому, что хочет папа, для меня своего рода рефлекс. Но по крайней мере, в этом случае это не обернулось против меня – выбранный мной курс не менее интересен.
– Зачем тебе урок биологии? – настаивает папа.
– Это инженерная лаборатория.
– Но зачем? Я не вижу здесь логики. Мы это обсуждали.
Нет. Это он говорил об этом. Он любит планировать мою жизнь. Каждый раз, когда начинается новый семестр, я обязан отправить копию своего расписания по электронной почте его помощнице, которая показывает его ему, чтобы он мог решить, считает ли он его достойным.
Я изучаю политологию. Меня, конечно, в это втолкнул папа, который по сути готовил меня к политике с пяти лет. Он думает, что мы станем президентской династией. Отец и сын. Что маловероятно, потому что, во-первых, для этого потребовалось бы, чтобы избиратели когда-нибудь избрали его подхалимскую задницу в Белый дом, а я предпочитаю думать, что большинство из них видят насквозь его фальшивое дерьмо. И во-вторых, для этого потребовалось бы, чтобы я этого хотел – а я не хочу. У меня нет абсолютно никакого интереса быть политиком.
Но это мой последний курс, и я не могу не думать о том, как будет выглядеть будущее. Честно говоря, я понятия не имею, блядь. Иногда я думаю, может быть, что-то за кулисами политики. Возможно, управление кампанией. Помочь кандидату, настоящему, занять должность. Кому-то, кто мог бы добиться реальных перемен, а не давать ложные обещания, которые мой отец и его союзники любят продавать безнадёжным массам.
– Уильям, – говорит он.
– Прости, что?
– Я говорю, ты не хочешь быть учёным. Зачем тратить время на то, чтобы смотреть в микроскопы и рассматривать слайды?
– Потому что мне это интересно. Разве не в этом смысл колледжа? Чтобы узнавать о том, что тебе кажется интересным?
– Выражения, – говорит он.
Я пытаюсь сменить тему.
– Как Келси?
Келси – моя мачеха. Они поженились, когда мне было четыре, так что технически она единственная мать, которую я когда-либо знал. Я ничего не помню до неё. Папа держит фотографии мамы на каминной полке, чтобы, когда нас фотографируют для интервью, это показывало, что у него есть чувства. Что он отчаянно любил свою первую жену. Уверен, что любил. Хотя, по словам моего деда, их брак был скорее выгодным, чем основанным на любви. Мама происходила из другой политической династии и принесла хорошие деньги. Объединённые состояния и всё такое.
У Келси нет состояния, но у неё есть связи. Она была студенткой юридического факультета, когда они встретились, а теперь занимается уголовным правом в Вашингтоне.
Честно говоря, мне нравится моя мачеха. Она классная. Тёплая. Что она нашла в моём отце, я никогда не пойму.
– Она рада, что ты приедешь домой на День благодарения, – говорит он. – Все твои кузены тоже приедут. Это идеально. У нас давно не было хорошего фото всей семьи.
Ничто не сравнится с фотосессией, чтобы сделать День благодарения волшебным и незабываемым.
Я делаю глоток кофе. Я мог бы просто выпалить: «Какого чёрта тебе нужно?» Но папа не любит, когда его допрашивают. Ему нравится сидеть на троне власти. Если бы я спросил его, он бы просто тянул время. Прочитал бы мне лекцию о том, как он хочет меня видеть, а затем ещё более окольным путём добрался бы до настоящей причины своего приезда. Так что лучше притвориться, что я не знаю о его скрытых мотивах. Тогда он просто раскроет их быстрее.
– Одна из причин, по которой я хотел тебя видеть, – начинает он.
Видите? Подожди, и он выдаст.
– …это спросить твоего мнения об этом бардаке в УКС.
– Что насчёт него? Это не моя школа.
– Нет, но это твой вид спорта.
– Какого чёрта это значит? Группа хоккеистов предположительно довела кого-то до смерти дедовщиной, так что я тоже в ответе?
– Тише.
Я закатываю глаза.
– Вопреки твоему мнению, никто не подслушивает нас и не записывает этот разговор. В Хастингсе всем плевать. И хоккей Брайара не имеет ничего общего с УКС.
– Нет. Но это не первый случай, когда хоккейная команда NCAA получает плохую репутацию из-за неподобающего поведения.
– Ты встречал тренера Дженсена? Этот человек управляет железной рукой. Игроки Брайара не валяют дурака.
– Дело не в этом.
– Тогда в чём дело?
Я начинаю злиться. Почему он не может быть просто нормальным отцом, который хочет приятно провести время с сыном? Отцом, который спрашивает, как прошла моя игра на выходных, считаю ли я, что мы можем выйти в плей-офф, встречаюсь ли я с кем-нибудь.
Он замечает выражение моего лица, и его губы сжимаются, когда он скрипит зубами.
– Уильям. Ни один человек не является островом.
Он теперь бросается в меня заученными фразами? «Глубокие мысли с Уильямом Ларсеном-старшим»?
– О чём, чёрт возьми, ты говоришь? – ворчу я.
– Это значит, что на мою репутацию влияет не только то, что я делаю. То, что делает мой сын, тоже отражается на мне. Мой сын играет в хоккей. И мой сын учится в колледже. Само по себе это может быть безобидно. Однако в данный момент программа колледжа по хоккею оказалась замешана в скандале с дедовщиной, который закончился тем, что какой-то парень свалился с крыши. И, естественно, у стервятников в Вашингтоне теперь есть вопросы. В первую очередь: конгрессмен, что ваш сын думает об этом?
– Какое им дело до того, что я думаю?
– Потому что они заботятся обо мне.
Я, я, я, я, я. Вот к чему всё в итоге сводится, не так ли?
– Так ты думаешь, что это плохо отразится на тебе, потому что я играю в хоккей? Да ладно, папа. Всем плевать.
– Я правда не понимаю, почему ты сейчас настроен так враждебно. Можно было бы подумать, что мы будем едины в осуждении программы Сакраменто.
– Это тебе нужно? Серьёзно, переходи к сути. Ты хочешь, чтобы я выступил с заявлением, осуждающим это? Потому что, конечно, я сделаю это. Я осуждаю.
Он качает головой на мой сарказм.
– Это лишь пустые слова. А в нынешней политической обстановке нам нужно показать больше, чем пустые слова, так что, как сказано…
У меня внутри всё падает.
– Я договорился о том, чтобы журнал «Кэпитол» написал о тебе статью.
– Нет, – говорю я мгновенно.
– Уильям. Интервью с «Кэпитол» не отказывают.
Официантка выбирает этот момент, чтобы вернуться с моим бургером и картошкой фри. Напрасно она старалась. Мой аппетит исчез, как динозавры.
Когда она ставит тарелку, папа одаривает её своей победной улыбкой и благодарит, но как только она уходит, его хмурый взгляд возвращается. Мой-то никогда и не уходил.
– Я не хочу, чтобы обо мне писали статью, – говорю я тихо.
– Что ж, это уже подтверждено, так что… – Он пожимает плечами. – Ты можешь либо ныть об этом, либо вести себя как подобает сыну конгрессмена и поговорить с журналистом.
Я сжимаю зубы.
– Я также договорился, чтобы съёмочная группа следила за твоей командой, – как бы между прочим говорит папа, помешивая кофе.
– Прости, что? Съёмочная группа? Ты сказал, это письменная статья.
Он смотрит на меня поверх края своей кружки, его политическое лицо застыло в этом до одурения спокойном выражении, которое он всегда носит.
– И то, и другое. У тебя будет несколько интервью с журналистом из «Кэпитол» – Алессия всё устроит, не волнуйся. Всё уже улажено. Но журнал сотрудничает с Capitol TV, чтобы снять короткий сюжет. Они снимут материал на твоих следующих нескольких играх и возьмут интервью у некоторых твоих товарищей по команде.
– Абсолютно нет.
– Уильям. – Его тон твёрдый. Нетерпеливый. – Речь идёт о том, чтобы обеспечить прозрачность, показать, что твоя команда чиста и работает честно.
– Мы чисты, – рявкаю я, чувствуя, как закипает разочарование. – И независимо от этого, не твоя работа диктовать уровень прозрачности мужской хоккейной программы Брайара. Нам не нужна съёмочная группа, вторгающаяся в наше пространство, чтобы что-то доказывать.
– Внешний вид имеет значение, сын. Это интервью покажет публике, что скрывать нечего.
– Ты хочешь сказать, что тебе нечего скрывать, – бормочу я, не в силах сдержать горечь в голосе.
– Не будь капризным. Это к лучшему.
– Для кого лучше, папа? Определённо не для моей команды. Мы не какой-то балаган для твоего политического имиджа.
Он вздыхает, знакомый признак того, что его терпение на исходе.
– Я понимаю, что это не идеально для тебя или твоих товарищей по команде. Но это не просто о хоккее. Речь идёт о защите репутации нашей семьи. Одна плохая история – и начнётся кормёжка. Таким образом, мы опережаем любые потенциальные проблемы.
– Ты всегда больше заботишься о том, как всё выглядит, а не о том, как оно есть на самом деле.
– Это несправедливо. Я забочусь о тебе, и я забочусь о нашей фамилии. Иногда это означает принимать трудные решения.
– А иногда это означает принимать решения, которые подставляют людей, о которых ты, по твоим словам, заботишься.
Он даже не моргает, просто смотрит на меня своими пронзительными глазами.
– Ты молод. Однажды ты поймёшь важность управления общественным восприятием.
Я откидываюсь на спинку диванчика, скрещивая руки.
– Тренер никогда не согласится на это.
– Это уже улажено.
– Ты говорил с тренером Дженсеном? – Я скрежещу зубами так сильно, что боюсь раскрошить эмаль.
– Да. Он согласился пустить съёмочную группу в раздевалку на пару следующих игр и дать несколько коротких интервью о студенческом хоккее. Он думает, что это принесёт программе больше узнаваемости.
Чушь собачья. Дженсен не соглашался на это. Бьюсь об заклад, папа сначала пошёл к декану.
Он подтверждает это подозрение, говоря:
– Декан Аллен тоже на борту. Всё, чтобы подчеркнуть и продемонстрировать достижения Брайара. – Он бросает на меня многозначительный взгляд. – А теперь ешь свою еду, пока наша прекрасная официантка не начала думать, что что-то не так.
Я натягиваю фальшивую улыбку и запихиваю картошку фри в рот.
Он кивает.
– Вот так.
•••
У меня сегодня занятие во второй половине дня, которое начнётся через пару часов, так что обычно я сначала поехал бы домой и вздремнул. Сегодня я решаю сразу поехать в кампус, в центр Грэма. Человек, в честь которого названа арена, пожертвовал Брайар-колледжу кучу денег на модернизацию комплекса. Мы говорим о масштабной реконструкции: совершенно новый тренажерный зал и тренировочный центр, комнаты с ваннами с горячей и холодной водой, два катка, целый коридор с медиазалами. Это, пожалуй, лучший хоккейный комплекс во всей стране.
Я направляюсь в офисы тренеров и дохожу до двери Дженсена в тот же момент, когда оттуда выходит мужчина. Ему, похоже, около сорока, волосы больше седые, чем каштановые, и голубые глаза, которые, встретившись со мной, окидывают меня быстрым взглядом.
– Мне кажется, я вас знаю, – говорит мужчина обвинительным тоном.
Я моргаю.
– О. Возможно? Я не уверен.
– Ты знаешь парня по имени Хадсон? Фицджеральд?
– Нет…
– Да, наверное, и не знаешь. – Теперь он щурится на меня. – Ты не выглядишь как первокурсник. Хадсон – первокурсник.
– В Брайаре?
– Нет, он учится в Университете Коннектикута.
Тогда с какой стати я должен его знать? Мне хочется закричать.
Весь этот обмен репликами сбивает с толку и неудобен, поэтому я продвигаюсь к двери тренера с поспешным:
– В общем, мне пора.
Я делаю ноги, стуча в дверь, даже когда уже открываю её. Тренер за своим столом, поднимает взгляд на моё появление.
– Тренер, привет.
– Что случилось, Ларсен?
– Вы говорили с моим отцом, – отвечаю я ровным тоном, потому что он ничего не упоминал об этом на сегодняшней утренней тренировке.
Он кивает.
– Заходи.
Я закрываю дверь и сажусь на неудобный стул перед его столом. Тренер ни за что не предложит удобные кресла для посетителей. Этот человек не хочет посетителей. Всё в нём – от его строгой стрижки «ёжиком» до вечного хмурого выражения – кричит: «Держитесь от меня подальше».
Я падаю в кресло.
– Простите, тренер. Я не знал, что он собирается это сделать. Я пытался отговорить его, но он не слушал. – Я качаю головой, глядя на Дженсена. – Зачем вы согласились?
– Декан не оставил мне особого выбора. К тому же, я имел дело и с большими неприятностями, и у меня чистая программа с хорошими парнями. Нам нечего скрывать.
– Я знаю, но это раздражает.
– В жизни мало что не раздражает, парень.
Мой взгляд скользит к фотографиям на полках за его столом, на всех изображены улыбающиеся члены его семьи. На некоторых из них Дженсен тоже улыбается, что, честно говоря, шокирует.
– Не знаю, – замечаю я, кивая в сторону рамок. – Ваша жизнь выглядит довольно хорошей.
Довольно отличной, на самом деле. У него две дочери. Пара внуков. Жена, которая всё ещё чертовски привлекательна, даже в свои шестьдесят.
– Поверь, они меня тоже раздражают. Моя дочь Тейлор устраивает моей внучке вечеринку с единорогами на её десятый день рождения. Морган настояла на этом. – Он хмурится. – Всем придётся надеть рога.
