Текст книги "Наагатинские и Салейские хроники (СИ)"

Автор книги: Екатерина Гичко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 38 страниц)

Страх и азарт схлестнулись, и парень налёг на запор, сдвигая его в сторону. Дверь даже не шелохнулась. Тяжёлая и толстая, она с неохотой подалась навстречу оборотню, и наружу выскользнул луч света.

Парень опасливо заглянул внутрь и увидел разворошённую постель, стол, стул и ещё один длинный стол наподобие того, на котором лекари больных лечат. Зразый приоткрыл дверь шире и опасливо ступил на порог. И замер, столкнувшись с испуганным взглядом.

У дальней стены сидел на кушетке мужчина. То, что это мужчина, Зразый понял, только вспомнив слова привратника. Невысокий, хрупкий, облачённый в длинную белую рубашку и весь такой невыразительно бледный. Кожа почти серая, длинные тонкие волосы белёсые, а тусклые голубые глаза действительно были заплаканными. И пальцы на руках тонкие-тонкие! Словно дух…

В следующий миг мужчина шевельнулся, и у Зразый озноб по спине прошёл. Рукава одеяния дрогнули как дым, расплылись и снова соткались в прежнюю форму.

– Б-брат, я тебя не знаю… – испуганный шёпот раскатился по комнате.

– Я… ученик привратника, – Зразый не успел придумать ничего лучше. – Мне пока сюда нельзя заходить, но учитель… выпил немного.

– Бедняга, – мужчина всхлипнул и перевёл взгляд в окно, – он так тяжело переживает за своих братьев и сестёр.

Не успел Зразый удивиться тому, с какой лёгкостью ему поверили, как поразился куда сильнее.

Откуда в подвале окна?

Он так ошеломился, что сделал ещё один шаг за порог, и застыл, уставившись в окно.

За стеклом была ночь, как и сейчас на улице. Только небо расцвечивало драконье пламя, от земли шёл пар, то тут, то там темнели распластанные тела, а где-то в саженях трёхстах бились какие-то тёмные фигуры. За окном шёл не просто бой, а будто столкнулись две армии.

– Каждый день, каждый день… – почти беззвучно зашептал мужчина. – Когда же эта злоба закончится?

Зразый вообще перестал что-либо понимать и бессильно опустился на порог. Впрочем, уже минуту спустя он подскочил и поспешил осторожно закрыть дверь. А то не дай боги привратник поднимется и заглянет на огонёк. Зразый-то, может, опять за отца сойдёт, а этого… парень бросил взгляд на всхлипывающего мужчину… точно за бабу примет. После Незабудки-то!

Первое ошеломление прошло, и в голове начали шевелиться кое-какие подозрения. Парень присел на ступеньки, ведущие вниз, не рискуя слишком далеко уходить от выхода. Одежда вокруг плачущего узника продолжала порой разрываться туманными языками и опять сплетаться в единый покров, что очень напрягало оборотня и навевало мысли о призраке.

– Простите меня, господин, – нерешительно начал Зразый, – как мне можно вас называть?

Мужчина посмотрел на него усталыми заплаканными глазами.

– Я… просто нарушил запрет и вошёл к вам до посвящения, – парень решил, что честность может вновь здорово его выручить. – Но брат Темаш очень сильно выпил, а я слышал, как настоятель беспокоился, что нужно прислать кого-то, чтобы позаботиться… А все… заняты.

К удивлению Зразыя, ему опять поверили.

– Заняты… – мужчина всхлипнул ещё горестнее и спрятал лицо в дрожащих ладонях.

– Может… воды вам принести? – взгляд упал на кувшин. – Свежей.

– Мне ничего не нужно, – едва слышно отозвался узник. – Можешь называть меня Ссѐверасс.

Зразый растерянно моргнул. Он ожидал услышать «Типиш». Хотя, может, Типиш – это имя, под которым мужчина жил раньше? Всё же Типиш – имя чисто салейское, а узник на салейца никоим образом не походил.

Он вообще на смертного не походил.

– Не нужно так расстраиваться, – неловко попытался успокоить плачущего узника Зразый.

– Как можно жить в такой злобе день изо дня, как… – губы узника беззвучно зашевелились, он продолжал стеклянным взглядом пялиться в окно на разгорающееся сражение.

Язык чесался спросить, что происходит за окном, но Зразый боялся раскрыть себя. Сотни вопросов злыми осами роились в голове, и парень не знал, какой из них задать, чтобы не вызвать подозрения.

– Может, вы всё-таки что-то хотите? – почти с отчаянием спросил оборотень

Тень интереса мелькнула в глазах узника, и он спросил:

– Как чувствует себя сестра, которую приносили ко мне недавно?

– О, прекрасно! – оживился парень и, подавшись неясному наитию, добавил: – Она передавала вам сердечную благодарность.

Лицо узника пусть и ненадолго, но просветлело.

Значит, исчезновение памяти у излеченных точно не его рук дело. Иначе чего бы ему так радоваться, что о нём вспомнили и передали «спасибо»?

– Она такая хрупкая и красивая, – дрожащим голосом произнёс господин Ссеверасс. – Почему в сражениях участвуют даже такие слабые смертные?

Взгляд его вновь упёрся в окно, и Зразый досадливо закусил губу.

– Этот мир такой жестокий… Как вы можете жить в нём? – узник вновь перевёл взгляд на своего гостя. – Здесь столько боли и страданий, столько страха, так много отчаяния и слёз.

– Не так уж и много…

– Ты просто не знал другой жизни, брат. Есть другой мир, не похожий на ваш, – в голубых глазах загорелась наивная вера в собственные слова.

– Какой мир? – невольно спросил Зразый.

– Другой… – узник растерянно моргнул и отвёл взгляд. – Мой мир… часть этого мира, но другая… не такая злая и жестокая.

– Расскажите мне о себе, госп… брат Ссеверасс. Видят боги, я никому не расскажу.

– Они не видят, – отрицательно мотнул головой Ссеверасс, – они мало что видят, ведь смертных так много.

Холодок неясного предчувствия прошёл по спине Зразыя. Он почувствовал, что сейчас ему может открыться одна из тайн мироздания. Причём откроет эту тайну существо, которое само по себе тайна.

– Я появился из тумана над рекой в Белом саду высших[1] Лавридаи и Куадара. У вас это называют рождением.

Имена показались Зразыю знакомыми.

– Слишком слабый в сравнении со своими собратьями, слишком глупый, наделённый даром, который в моём мире почти никогда не нужен, – Ссеверасс утёр нос рукавом. – Низшие постоянно пытались меня поглотить, я думал, что мой мир слишком жесток и неоправданно несправедлив ко мне. И, часто слыша от более сильных собратьев про мир смертных, где живут существа в разы слабее самого слабого из нас, загорелся желанием попасть сюда. Ведь быть слабым так страшно. Я просто не хотел исчезнуть, – узник шмыгнул носом и опять залился слезами.

– И вы пришли к нам? – Зразыю не терпелось услышать продолжение.

Узник кивнул, пряди волос взметнулись и слились ручьями.

– Таким юным, как я, не полагается ходить в мир смертных. Но я слышал столько историй от собратьев, что украдкой последовал за одним из них и проник сюда. Я не знал, что они врали. Я не думал, что здесь так плохо…

– Ну, – Зразый растерянно моргнул, – мы, конечно, умираем, но в целом тут не так плохо…

– Мы тоже умираем… исчезаем. Но… у нас не так страшно. У нас не идут постоянные сражения, не течёт каждый день кровь, не пылают пожары и не исчезают так часто. Наш мир не живёт в состоянии вечной войны.

Картинка всё ещё не складывалась в голове у оборотня, и он с досадой посмотрел на сражение за окном.

– Война началась, когда вы пришли к нам? – осторожно поинтересовался он.

– Нет, она уже шла. И идёт уже очень много дней…

Зразый лихорадочно начал соображать. Орден Типиша был основан полтора столетия назад. Если допустить, что эта плакса пришла сюда хотя бы на век раньше… Да нет! Последние три века больших войн на территории Салеи не случалось. Да, после правления хайнеса Озэнарѝша было много волнений, случались кровопролитные стычки между некоторыми семьями. Может, этого Ссеверасса выбросило в центр такой стычки?

– Если бы не мой друг Типиш, я бы давно исчез.

– Что? – Зразый навострил уши. – Простите, брат, просто это место названо в его честь, поэтому я так разволновался…

– Тебе повезло, что ты оказался здесь. Мой друг и брат Типиш мечтал, что эта война когда-нибудь прекратится. Он создал это место, чтобы защитить своих братьев и сестёр. Меня в том числе.

– О, я слышал эту историю, – Зразый попытался показать, что он что-то знает. – Брат Типиш был великим лекарем.

– Типиш не умел лечить, – блеклые голубые глаза уставились на оборотня чуть удивлённо. – Он был воином, очень хорошим воином. Меня выбросило на поле боя, и, испугавшись, я заметался… было так страшно. Я смог выбраться на берег ручья, воды которого были красными от крови. И нашёл там Типиша. Он умирал, а я был так испуган, мне так хотелось узнать, что происходит, что я исцелил его раны. Мой дар, бесполезный в моём мире, пригодился именно здесь, – тонкие губы задрожали. – Типиш сперва отнёсся ко мне очень неприязненно. Но это неудивительно для вашего мира. Здесь сложно понять, кому можно довериться. Но он взял заботу обо мне и нашёл для меня безопасное место. Он сражался, защищая своих братьев и сестёр, а я лечил раны тех, кто не умер на поле боя. Как горько, что брат всё же погиб…

Голова Зразыя вспухла, и он понял, что сдохнет от любопытства, если прямо сейчас не узнает, что здесь происходит.

– Брат Ссеверасс, подожди, я схожу за свежей водой.

Вскочив, парень под грустным взглядом узника вымелся за дверь, запер ту на засов и решительно направился в холл.

Привратник продолжал спать, оглашая своды громогласным храпом.

– Вставай, – Зразый решительно схватил старика за плечи и заставил его сесть.

Глаза тот не открыл, но что-то глухо пророкотал и попытался прижать парня к широкой груди.

– Да вставай ты! – оборотень поднял привратника на ноги и поволок в зал проповедей.

Там он кое-как водрузил старика на скамью и начал усиленно тормошить.

– Ну же, открывай глаза, старый пень! Мне очень нужно с тобой поболтать!

Наконец набрякшие веки приподнялись, и брат Темаш воззрился на него мутным взором, явно не узнавая или даже не видя. Порывшись в многочисленных карманах, Зразый нашёл сплющенный мешочек бодрящего порошка и дунул им в лицо привратника. Тот оглушительно чихнул, потом ещё раз, и в его глазах появилась какая-никакая ясность.

– Ты хто? – глухо вопросил старик.

– Хтонь, – раздражённо отозвался парень. – Живо рассказывай про этого Ссеверасса всё, что знаешь!

Одурманенный зельями и вином привратник продолжал тупо на него смотреть.

– Не положен, – ожидаемо воспротивился он.

– Темаш, сын мой, – разъярённо зашипел Зразый, – прокляну и на том свете в общий дом не пущу! Скитайся неприкаянным, сребролюбец несчастный! Не будет тебе прощения…

– Батюшка! – медведем взревел привратник и, бухнувшись перед парнем на колени, с оглушительными рыданиями уткнулся в его живот. – Прости меня! Во всём покаюсь, всё расскажу, только не отнимай руку свою. Нет у меня больше никого, не к кому мне податься. Смерти как избавления жду, лишь бы с тобой и маменькой свидеться.

– Так говори!

– Тёмными сманился на неправедный путь. Типиш, будь он проклят, заманил, а я, душа гнилая, подался. Случилось это на двести пятьдесят третий год после твоей смерти. У нас с Санѝшей второй внук народился, когда между господами Оршы̀й и Сна̀тый свара случилась. Натравились друг на друга, столько сёл пожгли и наше заодно. Выжил только я да кузнец Ошка. И Саниша, и детки все наши с внуками, даже ваши с мамой деревья[2]… всё сгорело…

Рыдания сменились горьким тихим плачем, таким проникновенным, что Зразый сглотнул и осторожно погладил старика по жёстким кудрям.

– Сердце закаменело, не знал, как жить, для чего… Злоба лютая в душу засела, пожрал бы этих господ, но где они, а где я… Разняли их, кого-то показательно наказали, да и оставили жить. А мне что с того? Кто мне жизнь мою вернёт? Папа, я ведь не хотел быть злодеем, но душа так болела, что хотел сделать больно всем. А тут… Типиш этот. Проходимец!

Старик шумно выдохнул, вроде бы малость придя в себя.

– Я и тогда видел, что проходимец он. А мальчик, – Зразый растерянно моргнул, – верил ему во всём. Он же по меркам духов совсем ребёнок, мира не видел. Пришёл сюда в самый разгар свары между этими трупоедами, – последнее привратник выдохнул с ненавистью. – Перепугался и прилип к Типишу. А тот сразу смекнул, как свою выгоду вытянуть. Задурил мальчишке голову, что, мол, война тут вечная, везде опасно и страшно. А он же мелкий, перепугался вусмерть! И уйти назад не может, не умеет. И позволил себя упечь в этот подвал. А Типиш к нему раненых таскал лечить, говорил, что покалеченные в бою братья. Сам выдавал себя за лекаря и первое время оплату никакую за лечение не брал. Мол, дело моё благородное… Но ему и так в благодарность тащили всё самое ценное. Слава быстро разошлась, узнали о нём все. А потом он меня к себе позвал, за мальчиком смотреть. Наобещал горы денег, столько, что эти Оршые и Снатые мне на один укус будут! Не смог устоять, папенька. Жалким я стал…

– А Типиш кем на самом деле был?

– Да из знатных он, да бедных! Мнишый он. Отец с дедом состояние промотали и пустили его по миру. Когда мальчишка в его лапы попал, сразу поживу почуял.

Про Мнишыев Зразый слышал, но бедными они точно не были. Ну последние двести лет точно…

– Собрал кучку сторонников, таких же жадных до денег, как и я. И объявил о смерти благословенного Типиша, который благородно и бескорыстно лечил всех страждущих. Остался в истории праведником, проходимец! А на самом деле «Типишем» был и остаётся мальчик. Типиш сдох лет сто назад и передал мальчишку «в наследство» потомкам. Тут не мы, папенька, деньги лопатой гребём, хотя заработал я немало, а Мнишые. Доходы со всех земель, что отданы монастырям, идут им и ещё паре-тройке причастных семейств. А здесь, в подвале, живёт источник всех их богатств! Живёт и уже два с половиной века плачет от страха и жалости к нам. Не могу я больше, папа! Думал, сердце совсем камнем стало, ан нет. Живое оно, бьётся и страдает. Не могу я больше смотреть на его слёзы и что делать, не знаю. А он, душа наивная, верит всему, что я говорю. Ещё и окна эти… Поразбивал бы, да что потом делать? Папенька, что делать? Куда он доверчивый такой пойдёт? Его ж обманут и сожрут другие духи. Да и выпущу я его, что будет? Папа, тут же столько людей собралось, и все памятью калеченные. Выпущу, что с ними будет? Мнишые ж перепугаются. Чё сотворят? Заварил я, батюшка, кашу и как сожрать её, не знаю…

– А с памятью что? – требовательно спросил Зразый.

– Так не помнят же излеченные ничего. Нарочно память калечат. Они ж, больные, сразу после излечения глаза открывают и мальчика видят. Типиш ещё печать какую-то придумал. Точнее, не он, а какой-то из сторонников-проходимцев. Я уж не знаю как, не по моему уму дело, но завязывают они образ мальчика на образ кого-то из близких и вычищают полностью из памяти.

– Не понял…

– Да что тут непонятного? Берут отца, в памяти бедолаги делают так, чтобы образы отца и мальчика становились одним целым, и все воспоминания, связанные с папенькой, вычищают. Ведь большой кусок воспоминаний о близком легче отыскать в бездонной памяти, чем один миг встречи с мальчиком. А остальное всё в памяти закрывают. Украсть все воспоминания оказалось не под силу. Ох, папа, я смотрю иногда на них и изнутри разъедаюсь. Они ж порой что-то вспоминают, а просвещённые братья говорят им, что фантазии всё. Папеньку помнишь? Или брата? Мужа? На кого они там образ мальчика навязали. Нет? Значит, не проснулись воспоминания. А как они вспомнят, если об одном-единственном все воспоминания вычищены совсем?

– Как совсем? – Зразый почуял, что пол уходит из-под ног.

– Ну… подчистую.

Боги, господин Винеш будет в ужасе.

– А что за печать?

– Да боги её знают, – в голосе старика появилась вялость. Зелье и сонный порошок опять брали своё. – Я ж совсем не по этому делу. Да ты сам взгляни, она в алтаре хранится. Там… у-у-у-ва-а-а-а… – привратник широко зевнул, – молитву прочти. Или так загляни. Ты ж умер…

Старик всхрапнул, и Зразый погладил его по голове.

– Спи, мой сын. Всё прощаю. Двери дома для тебя всегда открыты, буду ждать.

И, уложив, похрапывающего привратника на скамью, подступил к трибуне. Ничего больше похожего на алтарь рядом не было. Парень внимательно осмотрел резные цветы и заметил в лунном сиянии щербины. Запалив светляк, он различил ползущие по стеблям буквы и задумчиво почесал башку.

– Эй, Темаш, сынок, а какая молитва?

Привратник заворчал, но всё же ответил:

– Наша… но с середины направо, а потом налево… словами…

– Словами?

– Не задницами… – сладко причмокнув, старик повернулся на бок.

– А, – сообразил парень.

По деревянному стеблю вверх поднималась одна строчка из уже известной Зразыю молитвы.

«Подари исцеление нам, не врагам нашим»

– Так, шесть слов, с середины, направо, потом налево, не задницами… – пробормотал парень и, откашлявшись, выразительно продекламировал: – Не врагам нашим, нам исцеление подари.

Ничего не произошло.

Оборотень досадливо зашипел, долбанул трибуну коленом и опустился на корточки. Не, ну дурак! Это ж не слова заклинания. Как тайник откроется, если он прочитает их вслух? Может, их погладить? Нажать? Ногтем по выемкам провести?

Первая же попытка увенчалась успехом. Зразый с усилием надавил на «не», и слово с клавишным щелчком ушло вглубь.

– Так, направо… – облизнув губы, парень провёл пальцем по «врагам» и «нашим», а дальше немного замешкался. – Не задницами… – и провёл по «нам», начиная с самой первой буквы. Слово утонуло в стебле, и оборотень надавил на «исцелением», а потом на «подари».

Боковая крышка отскочила так рьяно, что долбанула Зразыя по лбу.

– Твою…

Приманив светляк, оборотень заглянул внутрь и увидел одну полку, на которой лежал свиток и тонкий кожаный бювар. Осмотревшись и прислушавшись, Зразый торопливо вытащил находку и раскрыл бювар. Торжествующее шипение сорвалось с губ.

Первым порывом было запихнуть свиток и бювар за пазуху. Но Зразый в тот же миг сообразил, что бумаг могут хватиться очень быстро, до того, как он уйдёт. И тогда не миновать обыска. Пусть уж тут лежат. Нужно только переписать их содержимое и запрятать так, чтобы никто не увидел.

Парень хмыкнул и начал торопливо стягивать с себя штаны.

Уже через пару минут, опустившись на колени голой задницей кверху, он торопливо переписывал угольком на портки содержимое бумаг.

Второй раз Зразый спускался в подвал уже не скрытничая. Спокойно отворил дверь и без опаски, только с любопытством, уставился на испуганно вскинувшегося духа.

Тот стоял, и оборотень с неожиданной жалостью отметил, что ростом главная ценность всего ордена была ему по грудь и сложение имела подростковое, почти детское.

– Эй, мелкий, я тут со стариком поболтал. Напудрили они тебе уши.

– Что? – дух непонимающе уставился на него и отшатнулся.

– Наврал тебе Типиш. Не было никакой войны. Просто попал ты в драку, такое и у вас, наверное, случается. А он решил нажиться на твоих способностях и брал огромные деньги за то, что ты лечил.

– Ты кто такой? – Ссеверасс попятился.

– Ты старику Темашу нравишься, если прямо спросишь, думаю, сам расскажет. Врут тебе, нет никакой войны. А раненые… Всякое случается, привозят сюда смертных, которым другие помочь не смогли, платят огромные деньжищи… знаешь, что такое деньги? Ты их лечишь, а им потом память затирают, чтобы они не помнили, кто им на самом деле помог. Та женщина, она тебя уже не помнит.

– Ты не брат… – дух прижался к стене. – Ты… ты… из врагов. Что ты сделал с Темашем? Стой! Не подходи!

Но Зразый, не обращая внимания на крики, спустился вниз и, схватив кувшин, направился к окну.

– Нет, не смей! – дух бросился к нему, распластавшись в воздухе туманом, но парень успел метнуть кувшин.

В стороны полетели осколки, черепки, хлынула вода… А Ссеверасс остановился и оторопело уставился на кирпичную стену в раме ощеренных иглами сколов стекла, в котором продолжала идти битва. Зразый отступил, раздавливая сапогом осколок и плюющихся огнём драконов в нём.

– Я оставлю дверь открытой, – тихо произнёс оборотень.

Уже на лестнице до его слуха донёсся звон разбиваемого стекла.

В голове билась злая мысль, что зря он рассказал всё духу. Вдруг тот скажет обо всём настоятелю, а потом укажет на него… Всё дело пойдёт коту под хвост. Но Зразый представил себе, каково это, когда совсем ребёнок два с половиной века живёт в кошмарном мире, который для него придумали другие, и в нём проснулся стыд за смертных.

До дровяного сарайчика Зразый добирался около получаса. По пути завернул в нужник, сбросил в выгребную яму все оставшиеся амулеты и снадобья и пополз дальше к сараю. Там он закопал глубоко в сугроб белый плащ – дай боги, если по весне найдут – и, осторожно пробравшись внутрь, заменил собой посапывающую обманку.

Эх, успеть бы утром выехать за дровами… Да нет, успеть хотя бы посланника с портками украдкой отправить. За привратника Зразый не переживал. Незабудка своё дело сделает, и старик не вспомнит, что ночью творилось. Но вот дух… Стыд утих, и ему на смену пришла обеспокоенность.

Нет, всё же дурак! Чего ему стоило обождать? Потом бы, когда разворошили это гнездо, выпустили бы и эту мелкую наивняху.

Или не выпустили. Всё же такие способности… Большой соблазн!

Нет, всё правильно. Зразый натянул козью шкуру до носа и закрыл глаза. Что-то подсказывало, что Ссеверасс никому про него не расскажет. Испугается напрямую требовать правды у настоятеля, но насторожится и будет присматриваться ко всем его действиям. И про него, Зразыя, побоится говорить. Ведь если он не соврал, то как поступит настоятель?

Оборотень уже почти себя успокоил и уговорил немного поспать, когда к его спине вдруг прижалось что-то дрожащее и… шмыгающее носом. Внутри аж всё оборвалось. Зразый медленно повернул голову и уставился в заплаканные голубые глаза.

– Ты что здесь делаешь?! – почти не разжимая губ, зашипел парень.

– Я боюсь…

– Если тебя увидят рядом со мной, мне конец! – Зразый обеспокоенно посмотрел на спящих деда Цыбая и послушников.

– Меня никто, кроме тебя, не видит.

– Ну так выбирайся отсюда!

– Мне страшно одному, пожалуйста, не прогоняй меня, – тонкие руки обхватили оборотня, и дух заплакал ему в спину.

Боги, что он натворил… Зразый ошеломлённо захлопал глазами, представив, что произойдёт утром, когда обнаружат пропажу духа. Ой, что начнётся… Тёмные, да тут такое… такое будет! Парень глухо застонал. Твою ж мать, чем он думал? Какой к Хрибному стыд?! Башку бы лучше заимел! Что сделают типишцы с больными, когда обнаружат пропажу духа?

– Мне страшно… помоги мне… – всхлипывал дух.

– Ты! Писать умеешь? По-салейски, – торопливо прошипел Зразый.

За спиной озадаченно шмыгнули.

– Д-да…

– Тогда обратно в часовню, залезь в алтарь и…

– Мне страшно! – тонкие руки клещами вцепились в бока.

– Если хочешь остаться, дуй в часовню! И чтоб незаметно! Давай, яйца в кулак и…

– Яйца? – растерялся дух.

Зразый беззвучно перечислил все вариации упоминания причиндалов Хрибного и, малость успокоившись, повернулся к духу.

– Слушай внимательно. От твоего побега зависит множество жизней. Поэтому валишь в часовню, берёшь бумаги из алтаря, пишешь на них то, что скажу, и возвращаешься сюда. Ко мне под бок!

– Ты не оставишь меня? – испуганно пролепетал Ссеверасс.

– Я буду здесь греть тебе место. А теперь слушай…

[1] Высшие – в мире богов и духов редко называют кого-то «богом» или «духом». Это понятия смертных.

[2] У оборотней тела умерших сжигают, пепел зарывают в землю и сажают в него семена деревьев.

Обманщик. Глава 10. Тревога в осином гнезде

Дверь в часовню грохнула, и внутрь влетел запыхавшийся помощник настоятеля.

– Ворота закрыты, – прошептал побледневший от страха Ер.

Мастюня через плечо бросил на него прищуренный холодный взгляд. Колкий, промораживающий, зрачки от ярости дрожат. На бычьей шее вздулись вены.

– Какие ворота, идиот? – сквозь зубы процедил оборотень. – Он дух. Что ему твои ворота?

И без того растерянный и перепуганный Ер жалобно заморгал и отступил к двери.

Исчезновение главной ценности монастыря обнаружил сам Мастюня, когда утром пришёл проведать привезённую ночью сестру. До сестры он так и не дошёл. По привычке первым делом направился к лестнице, чтобы посмотреть на дверь в обиталище духа, и замер, прошибленный ужасом.

Из-под неплотно прикрытой двери пробивалась тусклая полоса света.

Мастюня до последнего надеялся, что пьяный Темаш просто заходил внутрь и не закрыл за собой дверь. Но войдя и увидев повсюду на полу осколки разбитых окон, едва не опустился на колени. Холодный пот проступил на спине, а в груди, вокруг сердца, напротив, всколыхнулась удушающая волна жара.

– Ничего не помню… не помню…

Настоятель с ненавистью уставился на привратника, который сидел на скамье в зале проповедей и раскачивался, схватившись обеими руками за голову. По распухшему лицу текли слёзы, щёки раскраснелись от ударов – Мастюня никак не мог разбудить пьяницу. Глядя на него, Мастюня ощущал, как внутри зреет и зреет желание прибить тварь.

Так бы и поступил, но…

Во рту пересохло, когда настоятель представил реакцию истинных хозяев монастыря. Мало того что без Ссеверасса останутся только доходы с земель, что пожаловали ордену, и от больных, жизнь которых продолжали обеспечивать родственники. В ордене, конечно, много хороших лекарей, но ни один из них никогда не сравнится со знаниями и силой бессмертного духа.

Но не это самое страшное. Хотя для него, Мастюни, и других братьев потеря денег очень неприятно. А для истинных хозяев самое ужасное – раскрытие истины, где орден никакое не собрание благочестивых последователей, а Типиш вовсе не так благороден. Семьи тех, кого удерживают в стенах монастыря, разорвут их на части. Репутация разбогатевших на Ссеверассе родов будет уничтожена. Денег-то у них теперь достаточно, чтобы восстановить дела и не зависеть от успехов и проблем ордена. Но правда может уничтожить всё.

И реакцию хозяев предсказать несложно.

Первым делом они захотят убрать всех знающих братьев. Мастюня промокнул вспотевший лоб. А потом… может быть… устроить катастрофу, несчастный случай, который унесёт жизни остальных и уничтожит орден. Какое несчастье и горе! Тупица Темаш подвёл их всех к смерти! Мастюня бы убил его, и рука бы не дрогнула. Но…

Пальцы сжались на свитке.

Первым делом после обнаружения пропажи Ссеверасса настоятель кинулся в зал проповедей, опасаясь, что вторая главная ценность монастыря тоже исчезла. Но бумаги с печатью забвения были на месте. Только на оборотной стороне свитка неровными буквами было оставлено послание. От самого Ссеверасса.

«Я всё узнал! Все эти годы вы, презренные смертные, смели пользоваться моей добротой и врали мне. Мне! Духу! Ради какого-то жалкого металла, названия которого я и не помню. Так же, как любил вас, теперь буду ненавидеть! Буду ненавидеть самой жуткой яростью и растирать в пыль любого из вас, кто посмеет подумать, что всё ещё может меня обмануть. И я буду ждать, когда вы попытаетесь! Я рядом и буду рядом, пока последний из вас не умрёт. Я буду здесь, среди братьев и сестёр, смотреть на вас их глазами и играть с вами так, как вы играли со мной. Сможете ли теперь безнаказанно обмануть бессмертного духа, жалкие смертные?»

Ссеверасс был тихим и нежным мальчиком, очень доверчивым и глупым. Он легко позволял вить из себя верёвки, верил всему, что ему говорили, никогда и ни в чём не отказывал. Будь он смертным, Мастюня усомнился бы, что письмо написал он. Слишком на него не похоже. Но Ссеверасс дух. Кто знает, что там у этих духов на уме? Да и какими силами он обладает, помимо лекарских? В любом случае, разъярённый дух, жаждущий мести, – опасность более грозная, чем хозяева. Причём опасен он и для хозяев.

Мастюня с подозрением посмотрел сперва на Темаша, а потом на Ера. Вдруг дух уже сидит в ком-то из них и наслаждается его страхом и замешательством. Теплилась надежда, что раз Ссеверасс где-то рядом, то с ним ещё можно поговорить, убедить, может, что-то пообещать… Как-то умолить отказаться от мести или даже остаться здесь.

– Может, стращает? – неуверенно предположил Ер, кивая на свиток. – Слезами же всё залито.

Буквы действительно немного размылись, словно их слезами полили, но Мастюня не спешил тешить себя надеждами.

– Он дух реки, – глухо рыкнул оборотень. – Мало ли отчего с него натекло. Мож, от безудержной ярости расплёскивался.

– Так что ж теперь делать? – Ер заломил руки.

– Созывай всех посвящённых, – тяжело обронил Мастюня и, посмотрев на Темаша, добавил: – А этого в подвале пока закрой.

Солнце уже полностью поднялось над горизонтом, а ворота монастыря всё ещё не открывали. Дед Цыбай хмурился и провожал цепким взглядом мрачных братьев из старших. Те выглядели очень озабоченными, хотя и пытались показать, что всё хорошо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Не поедем мы сегодня за дровами, – наконец обронил он.

– Почему? – тут же вскинулся Зразый.

Парень сидел рядом с ним на подготовленных санях.

– Неужто случилось чего?

– А это не нашего с тобой ума дело, – осадил его Цыбай. – Ты помалкивай и особо под руку ни к кому не лезь.

– Так и сидеть без дела? – удивился парень.

– Так и сиди.

Парень в очередной раз проявил смекалистость и с расспросами лезть перестал.

Дед Цыбай ещё немного посидел рядом с ним, а затем встал и молча потопал в сторону кухни. Зразый посмотрел ему вслед и, почти не разжимая губ, прошептал:

– Ты чего без сапог?

Слова предназначались Ссеверассу, сидящему рядышком. Дух всё ещё шмыгал носом, дрожал и крепко-крепко жался к Зразыю, словно боялся, что тот сейчас уйдёт куда-нибудь без него. Испуганно посмотрев на свои босые стопы, дух торопливо пробормотал:

– Мне не нужно…

– Мне нужно! Смотреть холодно.

Разлетающаяся ткань одежд духа тут же наползла на босые ноги и оплела их добротными сапогами. Увы, Зразыю всё равно хотелось ворчать. Он-то знал, из-за чего переживают братья. И главная причина их волнений дрожала у него под боком, и парень чувствовал себя так, словно избавился не от всех улик.

– Застряли мы здесь… – парень вздохнул и недовольно посмотрел на стремительно сереющее небо. – Пошли к печке.

Они ушли, а тучи всё продолжали и продолжали сгущаться. Через четверть часа хлынул дождь, первый настоящий весенний дождь, нагнавший на всех посвящённых братьев страху.

Никак сбежавший дух гневается…

Врей ворвался в кабинет Узээриша даже не постучавшись. Следом за ним, подпихивая в спину, топал нетерпеливый Винеш.

– Риш, – гаркнул лекарь, – сдвинулось дело с точки. Зразый узнал, чего там типишцы скрывают.

– Да ты что? – глаза Узээриша пожелтели ещё больше, и оборотень предвкушающе подался вперёд.

– Нет у них никаких секретных техник лечения! – Винеш торжествовал. – Я ж говорил, мошенники они. Тот самый Типиш, в честь которого орден основан, заманил наивного духа, и тот всех лечил. Держали его в подвале всё это время и таскали к нему больных.