Текст книги "Ты заслуживаешь знать (ЛП)"

Автор книги: Эгги Блум Томпсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Глава 18

Глава 18

ПРОШЛЫЙ ЯНВАРЬ

Роман начался обычным утром вторника, когда весь их тупик опустел.

Все разъехались – кроме Лизы и Антона.

Проводив взглядом школьный автобус, Лиза с чашкой кофе в руках караулила у окна, пока не увидела, как отъезжает пикап Эйми. Минутой позже показалась Гвен: в юбке-карандаше и на восьмисантиметровых каблуках, покачиваясь под тяжестью рабочей сумки на плече, она засеменила к своей машине. Лиза знала, что по вторникам и четвергам та работает в Джорджтауне и вернется только ближе к вечеру.

В ее собственном доме было пусто. Маркус и Кай ушли давным-давно: занятия в средней школе начинались раньше, чем в начальной. Скотт тоже давно уехал, так что, не считая Паолы и ее дряхлого пуделя, в этом тихом закоулке Нассау-Корт никого не осталось.

После лыжной поездки в Вермонт прошло две недели, и если Лиза собиралась действовать, нужно было торопиться, пока то, что промелькнуло между ней и Антоном, окончательно не улетучилось. А между ними определенно что-то произошло. Это чувство подстегивало их обоих до самого конца поездки: будоражащие взгляды через всю комнату, полушепотом брошенные шутки – впрочем, не настолько явные, чтобы кто-то заметил.Да и вообще, эта компания была настолько зациклена на себе , – думала Лиза, —что не заметила бы ничего, происходи даже все прямо у них под носом. Но сама Лиза чувствовала это каждой клеточкой тела. Антон был на крючке.

Было тревожно и странно ощущать, как просыпается та часть ее натуры, что дремала так долго. Все пятнадцать лет совместной жизни она была верна Маркусу. Они по-прежнему исправно занимались сексом раз в неделю, всегда в одной и той же позе: сначала она сверху, потом «по-собачьи», после чего Маркус мгновенно вскакивал и шел прямиком в душ. Их постельная жизнь превратилась в такую же рутину и отлаженный механизм, как заказ продуктов через «Инстакарт» или ежемесячные автоплатежи за коммуналку, списывающиеся с их счета.

Но рядом с Антоном она снова чувствовала себя девчонкой-подростком из тех времен, когда секс был под запретом. Сколько раз мать попрекала Лизу тем, что та сломала ей жизнь самим фактом своего рождения? Мать забеременела сразу после школы и выскочила замуж за ее отца. Оба были выходцами из замкнутой итальянской общины в Сиракьюсе, где и выросли. Развод грянул через три года и еще двоих детей. Затем второй брак матери – и еще двое. Но на протяжении всего взросления Лизы над ней дамокловым мечом висел призрак ранней беременности. Одаряя ее испепеляющими взглядами, мать клеймила еешлюхой , если кофточка была слишком в обтяжку, ипотаскухой , если она красила ногти красным лаком. Это лишь разжигало в Лизе интерес к сексу и учило виртуозно скрывать свои тайны, когда она наконец до него добралась.

Мысли об Антоне будили тот самый подростковый азарт тайных вылазок. Сам по себе он не был таким уж неотразимым мужчиной. Не сказать чтобы совсем неудавшийся писатель: его единственная книга, вышедшая много лет назад, имела коммерческий успех. Но дальше – тишина. Ни продолжения, ничего. Ходили разговоры об экранизации, но все заглохло. Что касается его шаткого положения в университете, он даже не был полным профессором. Вполне симпатичный, с приятными карими глазами, пухлыми губами и в неплохой форме.

Но по-настоящему желанным его делало другое: он принадлежал Гвен. И он был с ней несчастлив.

После Вермонта Лиза завела привычку приходить к Антону со стеклянным мерным стаканом в те дни, когда Гвен не было дома. В первый раз она даже сделала вид, будто действительно зашла за сахаром для выпечки. Но теперь, когда она появлялась на пороге, помахивая пустым стаканом, он просто улыбался и впускал ее. И все же она продолжала брать его с собой – на случай, если кто-то на улице окликнет ее и спросит, куда она идет.

До сих пор их встречи ограничивались разговорами и приятным времяпрепровождением. Но сегодня все должно было измениться.

Лиза натянула свитер и брюки прямо поверх своего самого соблазнительного комплекта – ярко-розового кружевного белья цвета баббл-гам, выгодно подчеркивавшего ее круглогодичный загар. Внешне она была полной противоположностью Гвен: смуглая там, где Гвен была бледной, фигуристая и пышная там, где у Гвен было плоское тело подростка без намека на бедра. Лиза делала ставку на то, что Гвен ни за что в жизни не надела бы ничего подобного. Ее белье наверняка было из неотбеленного органического хлопка.

На улице стояло промозглое январское марево, небо затянуло молочно-белой пеленой. Поговаривали о надвигающейся снежной буре, но в Вашингтоне подобные разговоры редко воплощались в реальность. Несмотря на холод и серость, Лизу распирало от восторга, точно маленькую девчонку в день рождения. Она слегка покачивала в руке стеклянный мерный стакан, шагая к соседскому дому пружинистой походкой.

Она постучала, лишь обозначая свое присутствие, и тут же толкнула дверь. Антон никогда не запирался. В их тупике так делали все. Она окинула взглядом брошенные как попало туфли в прихожей, поводок Сабабы на полу и куртку, небрежно свисающую с перил. Ни Лиза, ни Маркус терпеть не могли разбросанных вещей, и ее раздражало, когда взрослый мужик вел себя настолько безалаберно.

Но она прикусила язык.

Она пришла сюда не читать нотации о порядке в доме.

– Эй, хозяева! У вас сахара случайно не найдется? – пропела она. – Пеку пирог, а дома ни крупинки. – Она хихикнула. Звучало нелепо, даже комично. Никакой выпечкой она не занималась. Она вообще не помнила, пользовалась ли хоть раз этим мерным стаканом и откуда он взялся. Лиза никогда не понимала, зачем тратить часы на разгром собственной кухни ради того, что можно спокойно купить в магазине.

– Вроде был, – донесся голос Антона из глубины дома. – Заходи!

Она нашла его в гостиной: он сидел на диване с геймпадом в руках. Кем вообще был этот Антон? До Вермонта она толком о нем не задумывалась, как и обо всех остальных мужьях своих знакомых. Они были лишь придатками к своим женщинам, интересными лишь постольку, поскольку могли что-то рассказать о самих хозяйках.

Женщины были куда более захватывающей темой.

И что же Антон говорил о Гвен?

То, что она готова нянчиться с инфантильным мужиком. Он вел занятия в университете по понедельникам и средам, а в остальное время торчал дома, теоретически работая над романом. Лиза однажды слышала, как захмелевшая Гвен жаловалась, что Антон часами режется в видеоигры, глушит выпивку и пялится в порно. Это навело ее на мысль, что вся уверенность Гвен – чистый фасад: нужно иметь катастрофически низкую самооценку, чтобы терпеть подобное. С таким парнем, как Антон, весело тусоваться, из него вышел бы отличный любовник, но для роли мужа он не годился и, скорее всего, никогда им не был.

Антон ушел на кухню и вернулся с двумя кружками кофе, притормозив у барной тележки, чтобы плеснуть в каждую виски.

Они завели этот ритуал: пить горячий кофе с капелькой виски еще во время ее первого визита, когда она изобразила глубокий интерес к видеоиграм и жажду научиться играть.

Чистейший обман, само собой. Но Антону отчаянно хотелось, чтобы она этого хотела. В этом плане он вел себя как ребенок – впрочем, как и большинство мужчин. Им жизненно необходимо, чтобы ими восхищались и хлопали в ладоши. Они все одинаковые. Маркус с его велоспортом. Кай с футболом.

Она усвоила эту истину еще в детстве, когда заискивала перед хахалями матери. Распахнутые глазки, внимание, кротость. Некоторые в итоге западали на нее сильнее, чем на мать, что, разумеется, не добавляло материнской любви.

Лиза знала: Гвен ни за что на свете не стала бы играть с Антоном в приставку. Ей не нужны были его признания, чтобы понять, насколько Гвен это презирает.

Да и с чего бы? Лиза едва сдержала смешок. Та наверняка сидит в своем пафосном пиар-агентстве и вылизывает очередной пресс-релиз. Пиар был для Гвен идеальной работой: она так помешана на собственном имидже. Лиза видела этот выверенный до миллиметра дом в бежево-кремовых тонах и понимала, что Антон – единственная деталь, которая совершенно не вписывается в интерьер. И он сам наверняка это чувствовал. Его неряшливость была актом бунта.

Лиза опустилась рядом с ним на диван, но с трудом могла поддерживать пустую болтовню. Ее колотило от возбуждения. Осознание того, что она вот-вот заберет чужого мужа, действовало сильнее любого афродизиака, заставляя буквально подпрыгивать на месте.Что сейчас делает Гвен? Ведет инсту какого-нибудь вип-клиента, ретушируя выбившуюся прядку, или смотрит в окно своего джорджтаунского офиса, молясь, чтобы хоть кто-нибудь избавил ее от тоски богатой скучающей домохозяйки? Лиза тихо прыснула.

– Ты чего? – Антон наклонил голову, глядя на нее.

– Да так, не знаю. Все это.

– В смысле, что я режусь в игры посреди бела дня вместо того, чтобы писать? – Он улыбнулся, но в глазах мелькнула легкая обида.

– О нет, вовсе нет. Совсем не это. Я просто подумала о том, как одевалась сегодня утром и гадала, понравится ли тебе то, что на мне надето. – Сердце пустилось вскачь. Вот оно. Ее сейчас разорвет на части.

Он окинул взглядом ее свитер и джинсы:

– Мне нравится твой свитер.

– Нет, глупый, я не про свитер.

Она поставила кружку на столик и поднялась. Одним движением, тем самым, что она отрабатывала перед зеркалом, пока оно не стало безупречным, Лиза стянула свитер через голову и отбросила в сторону, а затем выскользнула из джинсов, оставшись стоять перед ним в одном лишь розовом белье.

– Я про вот это. – Она плавно, не спеша повернулась вокруг своей оси, давая ему возможность рассмотреть все в деталях, включая татуировку на ягодице в виде сердца из колючей проволоки. Завершив круг, она замерла перед ним; кожа моментально покрылась мурашками от прохладного воздуха.

На долю секунды Антон оцепенел, и по ее спине пробежал ледяной холодок. Неужели просчиталась? Неужели сейчас сгорит со стыда?

Он отложил геймпад в сторону, поднялся на ноги и улыбнулся.

– О да, мне нравится, – протянул он. – Очень нравится.

Глава 19

Глава 19

НАСТОЯЩЕЕ

Понедельник. Гвен передвигается по кухне как зомби – выжатая до предела, и эмоционально, и физически. Уже почти два часа дня, а она еще даже не обедала. Нужно поесть, поддержать силы, но кусок в горло не лезет.

Утром, еще до того как Барб привезла мальчиков, Гвен перерыла весь интернет в поисках советов, как сообщать маленьким детям о смерти. Все специалисты сходились в одном: говорить прямо, простыми и четкими утверждениями. Никаких эвфемизмов. Не пытаться увильнуть от горькой правды.

Возможно, она оттянула бы этот момент еще немного, но близнецы, едва переступив порог, сразу прибежали к ней в спальню с вопросами: где Антон и почему они в понедельник не в школе.

Она села на кровать и жестом подозвала Джорджа сесть рядом, пока Рафи свернулся калачиком на полу в обнимку с Сабабой.

«Мне очень тяжело говорить это. Вы, наверное, заметили, что папы нет дома. Произошел несчастный случай. Папа умер. Он больше не вернется».

Никакие статьи в сети не могли подготовить ее к той первобытной реакции, которая вырвалась из ее сыновей. Не просто слезы, а утробный, дикий вой, какой издает раненый зверь. Рафи уткнулся лицом в шерсть собаки, наотрез отказываясь поднимать глаза, а Джордж забрался к ней на колени, содрогаясь от рыданий. Слава богу, рядом была Барб. Когда Гвен сама сорвалась на плач, Барб взяла заботу обо всех троих на себя: успокаивала тихим голосом и прикладывала к разгоряченным лицам прохладные влажные полотенца.

Сейчас мальчики все еще наверху, совершенно обессиленные от пережитой бури чувств и своего горя. Она уложила их на огромной двуспальной кровати, которую они делили с Антоном, укрыла одеялом и включила их любимый мультсериал – «По ту сторону изгороди».

– Это было невыносимо, – произносит Гвен, когда Барб заходит на кухню.

– По-моему, все прошло настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Это только начало, Гвендолин. Им нужно время, чтобы все осознать. А ты должна быть их опорой.

Гвен чувствует, как каменеют плечи. Никакая она не опора, но она хотя бы старается изо всех сил, и ей хотелось бы, чтобы это оценили. Сегодня утром она заставила себя принять душ, высушить волосы, наложить безупречный макияж и красиво одеться. Она даже вылизала кухню до приезда Барб с детьми, уничтожив все следы выходных, проведенных в запое и поедании джанкфуда.

– Для нынешних обстоятельств я, по-моему, держусь молодцом.

– Неужели? – Барб выгибает бровь, этот ее жест восхищал и пугал Гвен еще в детстве. – А это? – Барб указывает в сторону столовой. – Это ты как назовешь?

Гвен переводит взгляд вслед за материнским жестом и словно заново видит последствия вчерашней истерики.

Когда она вернулась от Эйми, ярость была обжигающе свежей.

«Le Cannu».

Антон трахал Лизу прямо у нее под носом. А эта сука еще и притворялась ее подругой.

Она откупорила бутылку вина, врубила на полную Кэрри Андервуд, сгребла все вещи Антона, какие только смогла найти, и свалила их в кучу посреди столовой. Всю его одежду, туалетные принадлежности, виниловый проигрыватель и драгоценную коллекцию пластинок – от панк-групп вродеFugazi до джаза пятидесятых с Майлзом Дэвисом и Декстером Гордоном.

Остаток ночи прошел как в тумане. Она металась из комнаты в комнату с бокалом в руке, оглушительно рыдая под гремящую музыку и выискивая любые улики, доказывающие преступления этого лживого, неверного ублюдка.

Удар пришелся глубоко – глубже, чем когда-либо в ее жизни. Унижение от очередной измены само по себе было невыносимым. Но то, что Антон переспал с ее подругой, умножило эту боль в тысячу раз. Все те моменты, когда она теряла бдительность рядом с Лизой, все случаи, когда открывала перед ней душу и показывала уязвимость, – Лиза ведь наверняка втайне посмеивалась над ней. Они смеялись над ней вдвоем? Издевались над ее наивностью?

От одной только мысли о них вместе скручивало желудок, будто ее избили. Ночью Гвен стало плохо. Ее вывернуло прямо на пол кухни. Захлебываясь слезами, она сама же оттирала эту блевотину.

Когда праведный гнев уступил место жалости к себе, она включила песню «Take Me as You Please». Под нее можно было выть в голос, не заботясь о том, насколько жалко выглядишь. Да и почему бы нет? Жизнь разлетелась на куски. Она осталась одна с двумя маленькими детьми. Муж и одна из самых близких подруг предали ее. Она свернулась на диване рядом с Сабабой, проглотила таблетку ксанакса и закрыла глаза, слушая, как трек играет по кругу, пока окончательно не провалилась в забытье.

– Я просто… я решила начать избавляться от вещей, – Гвен проходит в столовую, чтобы оценить масштабы ночного погрома. Она не помнит, как притащила сюда «Оливетти Леттера» Антона, винтажную итальянскую пишущую машинку небесно-голубого цвета, но наверняка это сделала она, потому что машинка валялась прямо поверх его зимних пальто на полу.

Барб встает и идет за ней.

– Похоже, кто-то закатил небольшую истерику. Что ж, ты имеешь на это право. Но так дела не делаются, милая. Нужно все убрать до того, как мальчики начнут задавать вопросы. – Она наклоняется и поднимает печатную машинку. – Надеюсь, ты не собиралась ее выбросить? Тебе не приходило в голову, что Джорджу и Рафи, возможно, захочется оставить хоть какую-то память об отце?

Гвен чувствует, как вспыхивают щеки. Ей так же стыдно, как в десятом классе, когда мать нашла ее дневник и узнала, что Гвен подрочила Скипу Блэндону после рождественской вечеринки в клубе. Она снова чувствует себя сопливой девчонкой, такой же эмоциональной, незрелой, безалаберной и ни на что не годной.

– Что происходит, Гвен?

– Что происходит? – Она резко оборачивается к матери, ища хоть каплю сочувствия или поддержки. – Моего мужа убили пару дней назад. – Гвен смахивает слезы. – Антон мне изменял. Ясно тебе? Он снова мне изменял, и на этот раз с моей знакомой. С соседкой.

Барб шумно втягивает воздух:

– Не с той ли садовницей? С кудрявыми волосами?

– С Эйми? Нет. Не с ней. С другой. С той самой, которая, между прочим, сидела с мальчиками. Которая тебе звонила.

Гвен слышит, как у матери перехватывает дыхание.

– Ты уверена на все сто? Нет ни малейшего шанса, что ты ошибаешься?

Гвен выдвигает стул и садится.

– Может, и есть. – Вопрос матери выбивает почву из-под ног. Остается крошечная, призрачная вероятность, что ручка из«Le Cannu» на самом деле принадлежала Антону, Маркус просто ее одолжил, и так она оказалась в доме Лизы. Что все это просто одно гигантское недоразумение, а она накрутила себя и сделала чудовищные выводы. – Но я уверена, что это правда.

Мать опускается на соседний стул:

– Уверена?Как объяснить Барб то, что подсказывает чутье? Как изменилось поведение Антона за последние несколько месяцев: он казался более жизнерадостным, перестал метаться, как зверь в клетке. Как он начал спускать деньги, которых у него не было. Как текст вдруг полился из-под его пера сам собой. Как объяснить черновики в его блокнотах – якобы художественный вымысел, который на деле им вовсе не являлся? Или эту чертову ручку?

Нет, по отдельности ни одна из этих деталей не тянула на неопровержимую улику. Но, сложенные вместе, они вели к одной-единственной правде, и Гвен знала это каждой клеточкой своего существа.

– Милая, думаю, нам обеим не помешает выпить, прежде чем мы за это возьмемся.

– Мам, нет еще и двух часов.

– В Ливерпуле уже семь вечера, а бабушка Энн была оттуда родом, так что давай выпьем за нее.

Она поднимается. Ровно этой же отговоркой мать пользовалась в детстве Гвен, когда та приходила из школы и заставала ее уже навеселе. Барб возвращается с двумя стаканами, до краев наполненными темной жидкостью с позвякивающими кубиками льда.

– Что это? – спрашивает Гвен, беря стакан.

– «Джек» с колой. «Джек» притупит боль, а кола взбодрит. И не спорь. Просто пей.

Они чокаются и делают по большому глотку.

– Так вот, возможно, ты и права насчет Антона. И насчет этой стервы-соседки. Но тебе нужно решить, насколько сильно ты позволишь этому влиять на твою дальнейшую жизнь. Знаешь, как говорят: историю пишут победители. И в силу того, что ты все еще жива, победитель здесь – ты. Он мог быть профессиональным писателем, но теперь эту историю предстоит писать тебе. Как ты себя поведешь, что ты скажешь своим мальчикам, всему миру, самой себе и, черт возьми, даже этой мерзкой бабе именно это и станет истиной. Отнесись к этой ответственности на полном серьезе.

– К чему ты клонишь? – спрашивает Гвен. – Сделать вид, что ничего дурного никогда не было?

– Я говорю о том, чтобы похоронить это вместе с ним.

Легко тебе говорить. Чего Барб не знает, так это того, что Гвен вовсе не победительница. Ни капли.

Потому что тароскошная женщина спожирающим взглядом , о которой писал Антон, не просто существует на самом деле, но и живет на одной с ними улице.

И Гвен прекрасно знала своего мужа. Знала, каким болтливым он становился после секса. Любил закурить «Кэмел» без фильтра и рассуждать о жизни, словно герой французского артхауса.

И этой от мысли никуда не деться: в одном из таких разговоров после близости Антон вполне мог излить душу Лизе – точно так же, как попытался во всем признаться Скотту.

И это приводило Гвен в ужас, потому что шансы на то, что эта шлюха будет держать язык за зубами, были практически равны нулю.

Глава 20

Глава 20

НАСТОЯЩЕЕ

Эйми вонзает лопату в землю и с приятным усилием выворачивает очередной пласт грунта. Скорее даже чистой глины, из которой лепят горшки. Окрестности Вашингтона печально известны этой почвой: вязкая, перенасыщенная влагой и тяжелая, она подходит лишь немногим растениям, если предварительно не внести добавки. Но сейчас она сажает как раз одного из таких «глиноломов» – ложный индиго, куст баптизии, который вымахает больше метра в высоту и столько же в ширину. Весной и летом он покроется россыпью крошечных пурпурных цветков, приманивающих пчел. А его листва станет кормом для самых разных бабочек, включая темных индиговых толстоголовок и серебристо-пятнистых шкиперов.

Эйми выпрямляется и вытирает лоб, наверняка размазывая по нему грязь. Физический труд обычно отлично прочищает голову, но сегодня он бессилен. Мысли путаются. Ее неотступно преследуют размышления о дружбе и обо всех людях, с которыми ее когда-либо сталкивала жизнь. Ее лучшая подруга детства давно превратилась бы в чужого человека, если бы не Фейсбук, Инстаграм и дежурный обмен рождественскими открытками раз в год. Другие тоже приходили и исчезали. Те, к кому она искренне привязалась, кого в свое время даже любила и кому клялась никогда не терять связь. На самом деле они просто оказались в нужном месте в нужное время.

К остальным соседским матерям она относится как к коллегам по цеху. Все они заняты одним общим делом – растят детей и водят их в местную государственную школу. И точно так же, как на любой работе, с кем-то ты сходишься ближе, с кем-то держишь дистанцию, но стараешься быть приветливой со всеми, чтобы в коллективе сохранялся мир.

Но Лизу и Гвен она считала настоящими подругами. Их связывает искренняя симпатия, а не просто общий школьный график. Почему же тогда между ней и Гвен выросла эта глухая стена? Вчера в гостиной промелькнул момент, когда Гвен едва ли не прямым текстом намекнула на причастность Скотта к смерти Антона. Это был внезапный взгляд на скрытую сторону Гвен, и Эйми с ужасом поняла, что совсем не знает женщину, живущую по соседству. В конце концов, она ведь понятия не имела, что Антон был ходоком налево. Что еще она не знает о своих соседях?

– Готова? – окликает Тим, подтаскивая тяжелый куст баптизии.

Вдвоем они опускают корневище в яму.

– Первый пошел, еще два осталось.

Она обедает в кабине своего пикапа, когда на телефон падает уведомление: из-за прорыва трубы в столовой уроки в школе сократили. Эйми едет забирать детей. Бенджи и Макс выбегают на крыльцо, наперебой галдя, что хотят пойти в гости к другу. Мать мальчика, Джанет, с которой Эйми перекидывалась словами от силы пару раз, машет рукой с тротуара. Эйми машет в ответ и отпускает мальчишек. Но стоит ей повернуться, как она видит приближающуюся Мишель Дж. в ее вечной бейсболке с надписью «OBX» и с жидким мышиным хвостом волос, болтающимся на спине.

– Привет, Эйми. Надеюсь, я не слишком навязываюсь, но нам нужно поговорить. Слушай, я просто раздавлена тем, что случилось с Антоном. – Она наваливается на пассажирскую дверь пикапа и заглядывает в открытое окно.

– Да, это ужасно. – Эйми меньше всего хочется вступать в разговор с Мишель Дж., чьи перепады настроения стали местной легендой. Однажды она довела до слез всеми любимого почтальона Кенни только за то, что тот неправильно доставил посылку из «Гарнет Хилл». Эйми выхватывает взглядом из толпы сгорбленную под весом неподъемного рюкзака одинокую фигурку Ноа и жестом подзывает ее к машине.

– Полиция считает, это случайное нападение? – Мишель Дж. склоняет голову набок. – Я спрашиваю только потому, что каждое утро около половины шестого бегаю мимо «Виллиан энд Сэйнт». Там еще темно. Но я всегда чувствовала себя в безопасности. А бегать мне необходимо, это вопрос моего душевного здоровья. Бросать бег нельзя. Антидепрессанты мой организм не переносит.

– Я не знала, – бросает Эйми, теряясь, как реагировать на подобную откровенность.

– Но там вообще безопасно? Ты что-нибудь слышала? Вы ведь так близки с Гвен, я подумала: если кто и знает, так это ты, Эйми.

Ноа уныло плетется к машине, уставившись в асфальт. Она протискивается к двери, пока Мишель Дж. наконец не понимает намека и не делает шаг назад, позволяя ребенку забраться в салон. Эйми видит, что дочь даже не поздоровалась и не подняла головы, и понимает: день у нее выдался тяжелым. Внутри у Эйми все падает.

Эйми переводит взгляд с дочери на Мишель Дж.:

– Рада бы помочь, но знаю не больше твоего. – Она поворачивает ключ зажигания, заставляя женщину отпрянуть от машины.

– О. Я думала, тебе известно больше. Странно. В общем, Мишель и Сара считают, что надо отправить Гвен корзину с фруктами. Как думаешь? Гвен захочет корзину с фруктами?

– Отличная мысль, – бросает Эйми и нажимает на газ, спеша увеличить дистанцию. Вся эта утренняя и дневная суета у школьных ворот всегда действовала ей на нервы. Среди мамочек не было ни одной, кто зарабатывал бы на жизнь физическим трудом, и после переезда Эйми не раз чувствовала себя изгоем в их закрытых кружках по интересам. Совместные походы на маникюр и педикюр ей не светили, так как это бессмысленно: ее ногти вечно были в плачевном состоянии. Для работающих мам она казалась слишком неопрятной и приземленной, а для домохозяек чересчур задерганной и помешанной на работе. Ровно до тех пор, пока она не встретила Лизу. С ней они сошлись мгновенно.

Эйми бросает последний взгляд в зеркало заднего вида на толпу родителей и детей. Ни Гвен, ни Джорджа с Рафи нигде не видно. Интересно, пошли ли они вообще сегодня в школу?

– Ну что, милая? Похоже, остались только мы вдвоем, и тебе крупно повезло. Угадай, к кому я еду отдавать проект?

Ноа поднимает глаза, ее лицо озаряет улыбка.

– К Кэти?

– В точку. Долго пробыть там не получится, но ты хотя бы успеешь повидаться с котятами.Ноа сияет, и Эйми с облегчением выдыхает: хоть какая-то хорошая новость за день. Четвертый класс дается нелегко.«Это переломный год, – заявила учительница на родительском собрании. – В четвертом классе мы за ручку не водим. Пора учиться брать на себя ответственность». Глядя на то, как эти котята возвращали Ноа к жизни, Эйми уже начала сомневаться в своем запрете на домашних животных. Может, хотя бы хомяка?

У дома Кэти Ноа пулей выскакивает из машины и скрывается за дверью. Эйми достает плотный конверт из крафтовой бумаги с предварительными эскизами и планами для палисадника Кэти и поднимается на крыльцо.

– Посмотрите, когда будет время, и скажите, что думаете, – говорит Эйми, передавая конверт вышедшей на порог Кэти. – Я могу поставить вас в график на середину октября, как раз идеальное время для пересадки кустарников.

– Спасибо, мне уже не терпится взглянуть, что ты придумала. – Кэти поправляет массивные очки, придающие ей сходство с совой. – Как там твоя подруга?

– Настолько хорошо, насколько это возможно. На самом деле мне, наверное, стоит вернуться и проведать ее. Пойду попробую оторвать Ноа от котят.

– Пусть остается на весь день, если хочет. Я все равно сижу на кухне и разбираюсь со счетами. Она мне ни капли не мешает.

Эйми мнется, но Кэти говорит совершенно искренне. К тому же здесь Ноа всегда успокаивается и приходит в себя.

– Если вы уверены…

– Абсолютно, – со смехом отзывается Кэти. – Я скучаю по временам, когда класс был забит малышней. Приятно, когда в этом огромном пустом доме есть еще кто-то живой.

– Ну, раз так, тогда через пару часов либо я, либо Скотт за ней заедем.

Эйми возвращается в пустой дом – редкая роскошь. Она принимает душ, смывая с себя пот и дорожную пыль тяжелого дня, и переодевается в чистый домашний костюм. Спустившись на кухню, заваривает чай и решает последовать примеру Кэти и разобраться со счетами. Она достает почту, которую сунула в сумку пару дней назад, и кладет стопку рядом с открытым ноутбуком на кухонный остров. Дойдя до середины пачки, она натыкается на письмо из инвестиционной компании, где открыты их индивидуальные пенсионные счета и брокерские вклады. Поскольку и она, и Скотт работают на себя, корпоративных пенсионных планов у них нет, и копить на старость приходится своими силами. Они настроили автоматическое списание средств с расчетных счетов. Как только они полностью вносили годовой лимит на индивидуальные пенсионные счета, оставшиеся деньги распределялись по нескольким взаимным фондам.

В конверте лежит единственный лист с подтверждением вывода пятидесяти тысяч долларов. Сначала Эйми думает, что речь идет о тех самых пятидесяти тысячах, о снятии которых Скотт обмолвился ранее. Но, проверив счета через онлайн-банк, она с ужасом понимает: списаний по пятьдесят тысяч было два. Одно – со счета под залог стоимости жилья, а второе – из взаимных фондов.

Сто тысяч долларов. Испарились.

Желудок скручивает ледяным узлом. Цифры на экране расплываются, превращаясь в бессмысленную мазню.Сто тысяч долларов. Эйми встает, не чувствуя под собой ног. Она мечется по кухне, не в силах постичь, куда можно было спустить такую прорву денег.

Ни у нее, ни у Скотта не было богатых родителей. Она училась в местном университете Таусона, пахала летом и ночами во время семестров, чтобы оплатить учебу. Скотт прошел через то же самое. С двадцати с небольшим и до самых тридцати лет они копили каждую копейку, снимая дешевое жилье, отказывая себе в отпусках и ресторанах.

Когда они искали жилье, Ист-Бетесда казалась им непомерно дорогой, но оба бесповоротно влюбились в этот дом и тихую улочку. Отличный школьный округ, близко и до работы Скотта, и до клиентов Эйми. Пришлось затянуть пояса до предела, но они были уверены, что доходы продолжат расти, и пока что чутье их не подвело. В прошлом году выручка ее ландшафтной фирмы перевалила за шестизначную сумму, а Скотт зарабатывал и того больше.

Но привычка считать каждый цент никуда не делась. Она до сих пор вырезала купоны на скидки и предпочитала расплачиваться наличными за крупные покупки вроде рабочего пикапа. Это сидело у нее на подкорке. Сейчас они не бедствовали, но за их спинами не было семейных капиталов, способных подстраховать в случае беды.

Порой это становилось больной темой в разговорах с Гвен и Лизой. Подруги свято верили, что Эйми может позволить себе те же мелкие предметы роскоши, к которым привыкли сами, вроде дней в спа-салонах. Гвен не особо афишировала, что их с Антоном жизнь оплачивают ее родители, но однажды спьяну сболтнула, что те подкидывают им по десять тысяч долларов в месяц. А что касается Лизы и Маркуса, тот зарабатывал под миллион в год в качестве партнера в лоббистской конторе.

Дрожащими руками Эйми хватает телефон и набирает номер Скотта.

– Привет, милая, что стряслось?

– Скотт, ты снял пятьдесят тысяч долларов с нашего пенсионного счета?

В трубке повисает молчание, но сквозь уличный шум она понимает: он не сбросил звонок.

– Скотт, ответь мне.

– Как ты узнала?

– Какая, к черту, разница?! – срывается она почти на крик. – Что это вообще за ответ? Какая разница, как я узнала?!

– Пожалуйста, успокойся. Я все могу объяснить.

– Прекрасно. Я слушаю.

– Прямо сейчас? Я стою у «Старбакса» в Рестоне. Давай поговорим вечером?

– Ты скажешь мне сейчас хоть что-то, Скотт! У меня крыша едет! Куда ты дел сто тысяч долларов?!