Текст книги "Ты заслуживаешь знать (ЛП)"

Автор книги: Эгги Блум Томпсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Глава 9

Глава 9

НАСТОЯЩЕЕ

Гвен просыпается около полудня – разбитая, с тяжелой чугунной головой от похмелья. В доме стоит оглушающая тишина. Ни голосов Джорджа и Рафи, эхом отскакивающих от стен, ни привычного бормотания Антона, комментирующего каждый свой шаг по комнатам:«Надо бы налить еще кофе» или«Куда я подевал блокнот?» . Единственный звук – цоканье коготков Сабабы по деревянному полу.

Гвен садится на кровати, и события утра лавиной накрывают ее сознание. Рядом лежит блокнот со списком неотложных дел, который она начала набрасывать: «Связаться с похоронным бюро. Набросать письмо для коллег Антона и работы. Позвонить его отцу – когда лучше набрать во Францию?».

На этом все и закончилось сразу после ухода Эйми, когда к горлу подступила полномасштабная паническая атака. Сердце заколотилось с бешеной скоростью, дыхание перехватило. Она лихорадочно проглотила таблетку ксанакса, обхватила колени руками и затряслась, раскачиваясь взад-вперед со стоном, в ожидании, пока препарат подействует. Не почувствовав облегчения через пару минут, закинула вторую.

Прошло два часа: в голове сплошная вязкая паутина, и готовности браться за этот гребаный список ни капли не прибавилось.

Одна только мысль о том, что нужно забрать Рафи и Джорджа от Лизы, привезти домой и вывалить на них эту правду, повергает ее в первобытный ужас. Она понятия не имеет, где найти слова, чтобы сказать: «Папа больше никогда не вернется». Какие бы проблемы ни разъедали их брак с Антоном, перед детьми они всегда держали оборону единым фронтом. Она была строгим родителем, блюстителем правил. Он – тем, кто разряжал обстановку шуткой или начинал щекотать ребенка до колик, если атмосфера слишком накалялась. Но на этот раз ей придется справляться одной. Теперь абсолютно все будет без него.

Внезапно ее пронзает дикая тоска по мальчикам – острая, физическая боль где-то глубоко внутри. Она отбрасывает одеяло и вскакивает. Скрутив волосы в небрежный узел и накинув свитер, Гвен торопливо спускается вниз. У входной двери натягивает туфли и сначала осторожно выглядывает наружу. Соседка Паола, пожилая аргентинка, живущая одна, выгуливает дряхлого пуделя. Гвен ждет, пока та выйдет из тупика, лишь бы не попасть в капкан ее бессмысленной болтовни: старуха вечно путает ее с Эйми и лезет с вопросами о растениях, в которых Гвен ни черта не смыслит и знать о них не хочет.

В доме Лизы дверь открывает Маркус и сгребает ее в медвежьи объятия. Ей приходится отстраниться, чтобы не разрыдаться на месте. Он извиняется, сообщая что Лиза в душе, но Гвен только рада избежать этой встречи. Она переносит Лизу лишь в микродозах: та бывает чертовски полезной, но, не будь Эйми, Гвен в жизни не стала бы с ней общаться.

– Она расстроится, что разминулась с тобой, – говорит Маркус. На нем ярко-желтые велосипедные шорты и термокофта на молнии: судя по всему, он только что с заезда.

Гвен неопределенно мычит в ответ и ждет, пока Маркус приведет детей. По дороге домой она вспоминает тот день, когда они с Антоном впервые ступили на Нассау-Корт. Они не могли поверить, что такое тихое, безмятежное местечко прячется всего в нескольких минутах от кипящего жизнью центра Бетесды.

Она и в страшном сне не могла представить, что эта пасторальная идиллия станет декорацией к гибели ее мужа.

«А старшая школа буквально в паре кварталов отсюда!» – щебетала риелтор, свято уверенная, что перед ней семья, выбирающая свое родовое гнездо на веки вечные.

Откуда риелтору было знать, что это уже их третий дом за пять лет?

Что Антон вечно выкидывал что-то такое, из-за чего им приходилось срываться с места.

Но бог любит троицу. Гвен действительно в это верила.

Все с чистого листа.

Новый старт. Именно это так манило ее в округе Колумбия: не просто то, что их здесь никто не знал и ничего не слышал об их прошлом, а то, что весь регион состоял из таких же приезжих. Она сутками шерстила мамские форумы разных городов и неизменно возвращалась к округу Колумбия с его вечными жалобами на текучку: люди постоянно приезжали и уезжали из-за работы.

Для Гвен это звучало идеально.

Сворачивая на дорожку к дому, пока мальчишки наперегонки несутся вперед, Гвен мысленно проваливается во вчерашний вечер. Как запустила эту кофейную кружку, угодив прямо ему в голову. Как чашка грохнулась о кафельный пол, разлетевшись на куски, а он выскочил вон. Она была на сто процентов уверена, что вымела керамику до мельчайшей крошки. Впредь нужно быть гораздо осторожнее. Теперь к ней будет приковано все внимание.

– Бабуля! – вопит Джордж, едва переступив порог.

Гвен застывает как вкопанная: посреди ее гостиной стоит мать при полном параде, с короткой пшеничной стрижкой каре, намертво залакированной волосок к волоску.

– Мама? Что ты здесь делаешь?

Мать делает шаг вперед и сухо, деревянно обнимает ее. Гвен ударяет в нос запах духов «Yves Saint Laurent» – тяжелый, пьянящий аромат, которым мать непрерывно душится еще с восьмидесятых.

– Девочка моя, бедняжка, – шепчет та на ухо. – Я примчалась, как только узнала.

Гвен отстраняется, пытаясь сопоставить время: от родительского дома под Ричмондом ехать добрых два с половиной часа.

– Но как ты узнала?

– Твоя подруга сказала. Лиза… как ее там?

– Лиза тебе позвонила?

– Бабуля, ты останешься? – вбегает в комнату Джордж. – Я хочу фокус показать! Стой тут! – и убегает обратно.

– Я так понимаю, они не знают?

Гвен качает головой:

– Значит, Лиза рассказала тебе? Про Антона?

Барб оглядывает комнату, словно оценивающий обстановку риелтор:

– Я написала мальчикам насчет рождественских подарков. Ты ведь так и не ответила на мое письмо…

– Потому что сейчас сентябрь!

– …и ответила она. Оказывается, Рафи снял эту свою наручную штуковину. Вообще не понимаю, зачем им в таком возрасте эти гаджеты. – Барб выразительно сверлит дочь взглядом. Она с самого начала была против «эпл вотч», заваливала Гвен ссылками о вреде экранов, даже когда та объясняла, что ей спокойнее отпускать детей на площадку, зная их координаты по геолокации.

– Но ты же сама написала им.

Барб отмахивается от нестыковки:

– И слава богу, что написала! Когда эта Лиза позвонила и выложила, что тут творится… ну, ты можешь представить мою реакцию. Я сразу бросилась звонить тебе, но ты не брала трубку.

– Я была занята. У меня было чудовищное утро.

– Чего я в толк не возьму, Гвендолин, так это почему я не оказалась первой, кому ты набрала?

Знакомый ядовитый коктейль из ярости и стыда вскипает внутри:

– Потому что я всего несколько часов назад узнала, что моего мужа убили, так что уж прости, что не кинулась сразу тебе звонить! – Она срывается на кухню, отмечая про себя: в присутствии матери не прошло и пяти минут, как она снова превратилась в огрызающегося подростка. Гвен хватает электрический чайник, набирает воду, нарочно с грохотом стукнув им о мойку.

Барб цокает языком и идет следом:

– Ох, милая, бедная моя девочка, я вовсе не хотела тебя винить. Ну не расстраивайся. Иди к мамочке. – Она обходит остров с раскрытыми объятиями и стискивает Гвен. – Моя бедная малышка. – Барб отстраняется и держит ее за плечи на расстоянии вытянутой руки. – Чем я могу помочь? Позволь мне помочь. Что случилось? Расскажи мне все. Дай сюда. Садись.

Она забирает чайник, ставит на подставку и щелкает кнопкой.

Гвен опускается на стул, придавленная напором Барб. Ей в жизни не удавалось утаить от матери ни единого секрета. С чего она вообще взяла, что сможет сейчас? Она сидит и безучастно смотрит, как Барб заваривает чай, а затем покорно дает увести себя обратно в гостиную, где мать взбивает подушки и властно велит ей сесть. Барб устраивается рядом.

Гвен выкладывает ей все, прервавшись лишь раз, когда возвращаются Джордж с Рафи, чтобы показать корявые карточные фокусы, которыми они бредили последние недели.

– Надо еще потренироваться, – заключает Рафи.

– По-моему, вы оба были великолепны! – выдает Барб.

Едва мальчики уходят, она снова поворачивается к дочери:

– Поезжайте на выходные к нам. Ты не в том состоянии, чтобы оставаться здесь одной. Будет лучше, если мы о вас позаботимся. Папа сводит мальчишек в клуб. Я говорила, что там обновили гольф-кары? Им точно понравится. А я присмотрю за тобой. В такое время тебе нужна семья.

– Я никуда не поеду. – Дом родителей даже не был домом ее детства. Стоило ей поступить в колледж, как они сразу продали дом в самом Ричмонде ради огромного особняка за городом. Кто покупает дом еще больше, когда дети разъезжаются? Ее родители – вот кто. Больше места для папиных тачек и катеров. Больше комнат, чтобы мама могла тешить свое дизайнерское эго.

– Если сама не хочешь, позволь хотя бы забрать мальчиков на выходные.

– Забрать мальчиков? – Мысль отдается паникой. Сначала муж, теперь дети. – Я останусь совсем одна.

– Тогда поехали с нами. Гвен, милая. Скоро набегут журналюги. Ты же не хочешь подвергать этому детей? Представь, что они начнут нести. Какие вопросы задавать. Все может обернуться очень грязно.

У Гвен вырывается сдавленный всхлип. Возможно, мать права. Джорджа и Рафи нужно уберечь.

Барб расстегивает сумочку и достает пудреницу размером с ладонь.

– Посмотри в зеркало, дорогая. – Мать подносит пудреницу к ее лицу. Все, что видит Гвен: один ее глаз, опухший от слез и перепачканный размазанной тушью. – Взгляни на себя. Ты хочешь, чтобы сыновья видели тебятакой ? Дай себе пару дней, чтобы взять себя в руки.

– Я обязана им сказать. Я не могу скрывать правду, как бы мне этого ни хотелось. – Она продолжает гипнотизировать свой глаз в зеркале. Глаз чужой, разваливающейся на куски женщины. Неужели мать права? Неужели она обязана предстать перед сыновьями собранной и красивой? Барб умеет так запудрить мозги, как никто другой на свете.

– Это всего на день-два, – воркует Барб, поглаживая ее по руке. – Ты же не хочешь, чтобы они видели полицейских, снующих туда-сюда, видели мать в истерике? Подари им последние выходные чистого, невинного детства, пока его не растоптали окончательно. Как только они узнают, что случилось с отцом, как только им откроетсяправда об их отце… пути назад уже не будет, понимаешь? Подари им эти выходные. Поверь мне, это лучший подарок.

– Ладно, – сдается Гвен. Может, мать и права. Может, отпуская их, она дарит им последний глоток беззаботного детства. А если начистоту, у нее просто кишка тонка сказать им все прямо сейчас. Вынести их горе поверх своего собственного кажется сейчас неподъемной ношей. Через пару дней ей станет получше, она окрепнет. Она использует эти выходные как передышку, возможность подумать, в тишине осмыслить произошедшее, чтобы к их возвращению стать той матерью, которой они заслуживают.

Это ужасно? Она дерьмовая мать, раз не способна держать лицо перед собственными детьми? Наверное, нормальная мать натянула бы дежурную улыбку и приготовила домашний ужин в тот же вечер, как узнала об убийстве мужа. Но Гвен чувствует себя так, будто ее придавило тяжелым одеялом, вдавливая ее прямо в пол.

– Умница, – поднимается Барб, оправив брюки. – Я быстро соберу пару вещей. Сумки у меня в машине. Я мигом.

– Стой, что? – Гвен напрягается всем телом. – Ты притащила сумки? Я же только что согласилась!

– Я знала, что ты образумишься. – Мать ни капли не смущена; она уже шагает к выходу.

– Ты привезла свои чемоданы?! – кричит ей вдогонку Гвен.

Барб замирает у двери:

– Я не знала, достанешь ли ты свои быстро, и просто хотела избавить тебя от лишней возни. Хватит искать во всем злой умысел. Не весь мир ополчился против тебя.

Она смотрит, как мать выходит и через пару мгновений возвращается с двумя одинаковыми темно-синими дорожными сумками, а затем взлетает по ступеням с ловкостью бывалой стюардессы. Барб скрывается в детской, и спустя секунду до Гвен доносится стук выдвигаемых и задвигаемых ящиков. Внутри расползается липкий, жуткий страх, будто мать приехала забрать ее детей навсегда.

Мать ей не союзник и никогда им не была. Как же Гвен хотелось бы, чтобы все было иначе. Как бы ей хотелось упасть Барб на грудь и выплеснуть этот ядовитый, чернильный секрет, пропитавший каждый уголок ее души.

Не ее секрет – Антона. Тот самый, в котором он признался прошлой ночью.

Ей бы не помешал дельный совет. Скоро придется лавировать по смертельно опасным водам, и Барб точно знала бы, как поступить. Но доверить матери то, что сказал Антон, значило бы заплатить непомерную цену: Барб держала бы Гвен на этом крючке до конца ее дней.

Нет. Секрет Антона – это груз, который Гвен обязана тащить в одиночку.

Глава 10

Глава 10

НАСТОЯЩЕЕ

Эйми черпает последние крупицы терпения, чтобы успокоить клиентку, которая закатила истерику, узнав, что летом кусты голубики придется накрывать сеткой.

– Но сетка начисто убьет всю эстетику! – женщина скрещивает руки на груди. В легинсах и флисовой кофте с вышитым гербом местной частной школы, со светлыми волосами, стянутыми в тугой хвост, она выглядит как типичная мамочка из пригорода. И хотя Эйми не из робкого десятка, она прекрасно знает, какими стервозными бывают эти вашингтонские дамочки. Придется ступать по тонкому льду: пойти навстречу ее капризам, но при этом жестко выставить границы, чтобы та не села на шею.

– Что ж, вы можете не накрывать кусты, – мягко произносит Эйми, учитывая, что подробно обсуждала эти детали с ней и ее мужем всего пару недель назад. – Но тогда птицы склюют почти весь урожай. Птицы обожают голубику.

– Я сажала ее не для птиц. – Женщина щурится. – Я сажала ее ради антиоксидантов. Вы сказали, что это будет живая изгородь со съедобными ягодами.

– Так и будет! – Бодрый тон Эйми ни на грамм не разглаживает кислую мину на лице клиентки. – Но примерно на один месяц в году их придется закрывать. Не переживайте, сейчас делают очень незаметную зеленую сетку. Вы ее даже не увидите.

– Меня надули. Вот правда. – Женщина качает головой, оглядываясь на стоящего неподалеку Тима, словно ища у него подтверждения, но тот уткнулся в телефон, старательно делая вид, что происходящее его не касается. Эйми на миг завидует ему: быть боссом означает вести тонну подобных разговоров.

– И как, по-вашему, поступают на фермах? – не унимается женщина.

– Используют сетку, – отвечает Эйми тем самым голосом, которым успокаивает собственных детей, находящихся на грани истерики. – Или закрытые вольеры.

– Вольеры? Ну уж нет. – Женщина мотает головой. – Не хватало еще, чтобы мой палисадник выглядел как заводской цех.

За спиной Тим издает приглушенный смешок. Эйми изо всех сил держит лицо.

– В таком случае вы можете отдать ягоды птицам. Это будет очень экологично и осознанно с вашей стороны. А вам, возможно, перепадет горсточка-другая.

– Должна сказать, я глубоко разочарована. Я думала, прилетит птичка, ну от силы две. – Она тяжело вздыхает. – Но птицы? Во множественном числе? Это просто неприемлемо.

Эйми переводит взгляд на взрослые кусты голубики стоимостью в тысячу долларов, которые кровь из носу нужно высадить сегодня. Больше всего на свете ей сейчас хочется послать эту дамочку к черту. Сказать, что мужа ее подруги только что хладнокровно убили. Что она должна быть там, рядом с ней, а не торчать здесь. Вместо этого она берет себя в руки, пытаясь вспомнить отца, который никогда не срывался на клиентов.

– А что, если мы установим одну-две очень элегантные сетчатые шпалеры индивидуального заказа на те кусты, что ближе всего к дому? – она указывает на конец траншеи, вырытой Тимом. – Мы выкрасим их в зеленый, они почти сольются с листвой, а остальные кусты оставим птицам? С улицы короба видно не будет, зелень все закроет, зато прямо у выхода из кухни у вас будет пара кустов, чтобы утром сорвать свежую голубику к завтраку.

– Сетчатые короба, говорите?.. – женщина кивает, словно уже представляя свежие ягоды в своем йогурте. – И сколько ягод мы с них снимем?

– Килограммы. Когда они разрастутся, будете собирать от полутора до четырех килограммов в год. С каждого.

– Правда? Ого. Понятия не имела. Двух кустов вполне хватит. Ладно, сажайте.

Наконец-то они с Тимом могут взяться за дело. Физический труд приносит облегчение. Со школьных лет, помогая отцу в питомнике, она так сбрасывала пар и выжигала негатив. После смерти матери питомник стал ее спасением от дома, который без мамы сделался чужим. А потом туда въехала Деб, отчего стало еще невыносимее. Эйми сыплет подкислитель почвы в траншею и затаскивает внутрь увесистый метровый куст.

Но даже за работой мысли упрямо возвращаются к утреннему кошмару. Антон мертв. Нужно выкроить время, чтобы помочь Гвен. У той есть сестра, но они не близки. Пожалуй, ближе нее у Гвен никого нет. Можно составить график дежурств по готовке, подключить других мамочек по соседству. Она не оставит Гвен один на один с этой бедой.

Эйми отступает на шаг, проверяя дистанцию: хватает ли кусту места, чтобы разрастись. Он должен гармонично сливаться с соседними посадками, но ветки не должны сплетаться, иначе растения начнут болеть. Она поправляет один саженец, заваливающийся влево, пытаясь сосредоточиться, но в голову вонзается жуткая мысль:Скотт замешан в смерти Антона. Тело сводит судорогой. Откуда это взялось? Она тут же гонит эту мысль прочь, списывая на дикий стресс. Скотт не способен на такую грязь, как убийство.Он все объяснит позже, – убеждает она себя.

Закончив работу, они с Тимом собирают инструмент, и Эйми едет к Кэти за Ноа. Подъехав к дому, она скидывает сообщение хозяйке и ждет в кабине пикапа, просматривая пропущенные. Телефон разрывается от новостей об Антоне. Самые безобидные родительские чаты вроде того, где обсуждали покупку санитайзеров и салфеток в класс Ноа, превратились в рупор для сплетен. Лента забита безумными версиями: ограбление, сорвавшаяся наркосделка, разборки банд.

Ей просто нужно добраться до дома и поговорить со Скоттом с глазу на глаз. Лично им всегда проще понять друг друга. По телефону он вечно отвлекается на экран, а в переписке тон не уловить. Ей нужно видеть его лицо, его жесты, когда он начнет объяснять, что произошло прошлой ночью.

В кабину запрыгивает Ноа:

– Мам, это было так круто! Они так выросли! И такие смелые! Майлз даже пытался вылезти из шкафа.

– Майлз, значит? Главный смельчак? – Эйми разворачивает пикап в сторону Бетесды. – Заедем за пиццей в «Ледо» на всех, на три семьи.

– Мамочка, я не люблю эту пиццу. Я ем только из «Да Марко».

Эйми вздыхает. «Ледо» ближе и дешевле. Но у Ноа дефицит веса: она находится на втором процентиле для ее возраста. На прошлом приеме педиатр строго отчитала их со Скоттом, наказав кормить ребенка хоть чем-нибудь, лишь бы ела.«Забудьте пока про сбалансированное питание, – сказала врач. – Ей нужно набрать вес».

Эйми слишком часто видела, как дочь пропускает приемы пищи. Деб твердила, что ребенок поест, когда проголодается, но на практике это не работало. Педиатр предупредила: если вес не пойдет вверх, придется обращаться к специалисту по расстройствам пищевого поведения.

– Ладно, едем в «Да Марко».

Они берут пиццы на все три семьи, пару салатов и возвращаются домой. Ноа вызывается сбегать к Лизе за мальчишками, пока Эйми расставляет тарелки, стаканы и салфетки, готовясь к наплыву гостей. Она приподнимает крышку коробки и вдыхает аромат томатов, сыра и базилика. После тяжелой работы зверски хочется есть. Она вытягивает кусок и жует прямо стоя, у кухонного острова, свободной рукой набирая сообщение Гвен:

«Есть пицца, если хочешь».

Тут же стирает. Слишком буднично. Это не обычный субботний вечер. Эйми пробует набрать номер, но звонок уходит на голосовую почту.

Что делать? Все слова кажутся слишком плоскими и пустыми для человека, у которого только что убили мужа. Смерть Антона пролегла между ними пропастью, и Эйми это пугает. В дом с визгом вваливаются дети, требуя еды, следом заходят Лиза и Маркус. Маркус победно поднимает упаковку из шести банок пива:

– Скотт здесь?

– Уже едет. Дети, мыть руки! – Эйми отправляет ребятню в санузел на первом этаже. И тут до нее доходит: сыновей Гвен среди них нет. – А где Джордж и Рафи?

– Наверное, с Барб, мамой Гвен. – Лиза перестает раскладывать пиццу по тарелкам и поворачивается к ней. – Я говорила с ней днем. Я вовсе не хотела вываливать это на нее вот так, просто была уверена, что она в курсе.

– Когда это ты успела поговорить с ее мамой?

Лиза нервно прижимает ладонь к шее:

– Ну, я увидела, что она пишет мальчикам. Точнее, Рафи. А он снял часы перед тем, как прыгать на батуте. Я подумала, вдруг там что-то срочное, и набрала ей.

Эйми вглядывается в лицо Лизы, пытаясь понять, осознает ли та, что грубо нарушила чужие границы. Но на безупречно накрашенном лице Лизы с чуть тронутыми филлерами скулами и губами нет ни тени раскаяния.

– Уверена, ты из лучших побуждений, – вздыхает Эйми. Она всегда снисходительно относилась к неуклюжим попыткам Лизы сблизиться, зная, с каким трудом той дается общение с другими мамочками в районе.

– Да, конечно! Исключительно! В общем, она сказала, что приедет и заберет мальчиков к себе в Вирджинию на пару дней.

– Без Гвен?

– Я не спросила. Как там Гвен? – перебивает Лиза. – Даже представить боюсь, каково ей сейчас.

Эйми перекладывает несколько кусков пиццы на блюдо:

– Я отнесу ей еду. Утром она была в шоке. Приглядите тут за всем? Я ненадолго, да и Скотт с минуты на минуту вернется.

– Я могу пойти с тобой, – вызывается Лиза. – Маркус побудет с детьми.

– Думаю, лучше я одна. Пока что.

– А… Ну ладно, конечно. Я побуду здесь. Если что-то нужно, только скажи, Эйми.

Эйми только успевает прикрыть за собой входную дверь, как к дому подруливает машина Скотта. Она замирает на тротуаре, дожидаясь, пока он выйдет.

– Это мне? – спрашивает он, подходя ближе. – Приятно, что ты вышла меня встретить.

– Ха-ха. – Она убирает блюдо подальше от его рук. – Это для Гвен. В доме Лиза и Маркус со всеми детьми.

– Ты чем-то недовольна?

– Сама не знаю. Просто… мне не по себе, Скотт. Ты уходил прошлой ночью – куда? Объясни мне толком.

Скотт закатывает глаза:

– Да брось, ничего особенного. Я просто пошел выпить. Вот и все.

– Выпить?

Он изображает, будто подносит стакан ко рту:

– Ну да, выпить. Что в этом такого невероятного? Ты уснула, мне не спалось, какое-то беспокойство накатило, вот я и вышел.

– Куда ты пошел?

– В центр Бетесды.

– Куда именно?

– Это что, допрос с пристрастием? – он нервно поправляет ремень сумки. – Я был в «Виллан энд Сейнт». Вот поэтому я тебе ничего и не сказал. Знал, что начнешь пилить.

– Стой… В «Виллан энд Сейнт»? С Антоном?

– Конечно нет! С чего ты вообще взяла?

– Его тело нашли там. В переулке прямо за «Виллан энд Сейнт».

Скотт хмурится:

– Бред какой-то. Я его там не видел. Я оставил Антона на его крыльце.

– Что ты там делал?

– Был вечер пятницы. Неделя выдалась тяжелой. Мне захотелось проветриться. Я не ложусь в десять вечера, как ты! Меня разбирало, я пошел и выпил стакан виски. Это что, преступление?

– Нет. Не преступление.

– Тогда я пойду поем. Я голодный как волк. Надеюсь, Маркус принес пиво.

– Принес.

– Сходи к Гвен. А потом, если захочешь, продолжишь допрос. – Он целует ее в макушку и направляется к дому.

Но тревога не отпускает. Сердце глухо колотится в груди, когда она поворачивает к дому Гвен. Скотт никогда не ходит по барам после того, как она засыпает. Это вообще не про него, так зачем сейчас делать вид, будто это норма? И первый раз, когда он решает так поступить, по какому-то дикому совпадению приходится именно на ту ночь, когда убивают Антона.

Концы с концами не сходятся. Скотт юлит. Она верит, что он не видел Антона в баре – это не похоже на ложь. Но он явно что-то недоговаривает. За столько лет брака она научилась чувствовать, когда он с ней не до конца честен.

Нет, пойти в бар и выпить стакан виски – не преступление. Но если за ним нет никакой вины, почему он ведет себя так, будто кругом виноват?